Жаркий воздух колеблющимся маревом поднимался ввысь. Колосья танцевали в такт неистовой, несущей смерть музыке.

Чародей и нечисть словно не сражались, нет, они танцевали, как если бы находились в огромном бальном зале. Золотое поле служило им местом для вальса, а нещадно палящее солнце – люстрой, проливающей свет на два мира: человеческий и потусторонний. Лежащая без чувств Настасья осталась в стороне. Она бы им только помешала.

Изначально волшебник попробовал договориться с нежитью, хотя знал: сие невозможно. Златовласая сразу принялась осыпать его вопросами: почему пшеницу не пожали раньше? сколько мешков зёрен планируют собрать крестьяне? как подготовлены снопы? и тому подобными. Пан отвечал молниеносно – так же, как спрашивала Полудница, однако после десятого или одиннадцатого вопроса он запнулся.

– Ага! Не знаешь, не знаешь, ха-ха! – солнечный мертвец разразился скрипучим смехом. – Вижу, вооружённый ко мне пришёл. Чему быть, того не миновать! Колосья танцуют, пшеница колышется, солнце красное согревает!

Она схватила его запястье. Сжала так, что маг перестал чувствовать руку. Пальцы его невольно ослабли, и посох – главное оружие против нечисти – упал на землю. Хохоча, Полудница стремительно закружила чародея, отводя его как можно дальше от посоха. Не продумала до мелочей: в другой руке Вишнецкий сжимал меч.

Иного выхода не было. С яростью размахнувшись, маг отсёк голову противнице.

Тело рухнуло наземь.

Пан застыл, переводя дух и глядя, как из шеи нежити на солому толчками вытекает чёрная кровь и разливается вокруг быстро растущей лужей. Труп ещё шевелился. Властош скривился, чувствуя, что к горлу подступила тошнота. Во рту ощущался привкус железа. Продолжая сжимать в руке испачканный кровью клинок, Властош отвернулся и подбежал к бесчувственной Настасье.

– Анастасия, вставай! Очнись же!

Волшебник тряс девочку за плечи, звал её, читал заклинания, дабы привести в себя, но та не шевелилась. Вишнецкий коснулся пылающего жаром лба Искусницы, она вздохнула.

За спиной чародея что-то прошуршало. Он ничего не услышал за чтением собственных заклятий и за стенаниями Искусницы.

Труп встал.

Пошатываясь, подошёл к отрубленной голове, взял её и приладил обратно к шее с отвратительным хрустом.

– Сзади… Она сзади, – еле слышно пробормотала приоткрывшая глаза Настя.

Её слова спасли шляхтичу жизнь: пан едва успел защититься от резкого выпада из-за спины. Полудница, кривя лицо от злобы, попыталась нанести смертельный удар окровавленным серпом, но тот лишь звякнул о меч чародея. Посыпались искры. – Колосья танцуют, пшеница колышется, солнце красное согревает! – опять повторила нечистая сила, лицом к лицу оказавшись с паном: – Коль не девчонка, так ты! Спляши со мной! Перетанцуешь – отпущу! Нет, так смерть – обоим!

– Отпусти нас! – воскликнул Властош. – Жница виновата, признаю, но она не ведала, что в полдень, в твоё время работать нельзя!

Полудница с улыбкой покачала головой. Движения её были рваными и неестественными. Внезапно кожа её, белая, что снег, и чистая, точно у младенца, начала шелушиться и осыпаться. Из глаз потекли чернила, во рту заскрежетали гнилые клыки.

– Колосья танцуют, пшеница колышется… – голос сделался скрипучим.

Пан с удовольствием бы зажал уши, он уже не в силах был слышать одно и то же, но не мог: нежить намертво вцепилась ему в руку. А затем, видя, как маг пятится, чтобы ухватить посох, резко дёрнула Властоша на себя:

– Иди ко мне, хлопец мой гарный! Неужто не мила я тебе? Ха-ха! Танцуй со мной! Танцуй! Танцуй!

Ещё громче поле начала заливать яркая музыка, и Властош, схваченный Полудницей под локоть, закружился с ней в пляске. Во время танца он старался выбрать момент, чтобы нанести ответный удар, но нечисть резво отражала его попытки серпом.

В конце концов, Властошу надоело. Он отбросил меч. Над ладонью его взвилось пламя. Нежить легко увернулась от пылающего шара, брошенного в неё колдуном, и костёр занялся прямо по стогу сена, расположенному неподалеку.

Полудница захохотала, однако битва с помощью магии её насторожила.

– Ох, что за неумелый колдун, ха!

Она размахнулась. Серп рассёк кожу на щеке Властоша. Пролился его крик. Полудница отбросила серп в сторону, схватила Вишнецкого за руки и закружила сильнее. Запачканные смолянистой кровью, полы длинной сорочки взвились за ней в танце.

Золотое поле, голубое небо, с неимоверно быстрой скоростью проносились у волшебника перед глазами, но самым страшным и единственным кошмаром была она – та, что его кружила, выворачивая кости и заставляя ступни внутри сапог кровоточить. Лик прекрасной девушки пропадал. Вместо него в бесовской пляске пану уже виделась уродливая седая старуха с пустыми чёрными глазницами, глубокими, как вырытые туннели, с разлагающимся ртом и вылезающим наружу раздвоенным языком.

– Остановись! Прекрати! – надрывал горло маг, но нечистая сила не поддавалась.

Чародей едва удержался на ногах, когда она резко остановилась. Вокруг всё кружилось волчком. Из-за жуткой боли тело не ощущалось, зрение никак не могло сфокусироваться.

– Колосья танцуют, – проскрипела старуха, обходя свою жертву, едва сохраняющую равновесие. – Пшеница колышется, – она подняла с земли сверкающий серп, увидела, как Властош рухнул на колени. – Солнце красное согревает! – длинными когтистыми пальцами рванула чародея за волосы, запрокидывая ему голову, чтобы перерезать горло. – Прощай, волшебник! – И замахнулась острым полумесяцем.

– Нет! Убирайся прочь! ПРОЧЬ! – раздался в ту секунду отчаянный крик.

Казалось, этот хрустальный голос разбился тысячами осколков о тяжёлую, пропитанную жарким маревом стену. Золотой свет вырвался из глазниц черепа на посохе и ударил нежить в грудь, отшвырнув в сторону. Властош смутно разглядел Настю. Девочка, приподнявшаяся на локтях, дрожащими пальцами сжимала посох. Тот, к счастью, оказался недалеко, до него она дотянуться смогла.

Она его спасла.

Властош и Настасья услышали пронзительный жуткий вопль. Крик нечеловеческий, разрывающий душу. Вишнецкий обернулся к Полуднице и увидел, как та корчится от боли. Напоследок она что-то проскрежетала, попыталась сделать шаг, но не смогла – вместе со своим серпом истлела. Рассыпалась чёрным пеплом, сожжённая заживо светом черепа. Музыка стихла. Огонь, попавший на стог сена, погас.

Пошатываясь и задыхаясь, пан поплёлся к Настасье, которой самой было не лучше. Скоро заплетающиеся ноги подвели его и, не выдержав, Властош упал на солому рядом с девушкой. Его ладонь накрыла её ладонь, и лица их обратились друг к другу.

Вишнецкий приоткрыл рот, чтобы поблагодарить, но только сдавленно прохрипел нечто невнятное. Настасья неотрывно смотрела на чародея, его взлохмаченные волосы закрывали половину лица. Из его рассечённой щеки текла кровь, а по лбу стекал пот. Настя молчаливо и долго глядела ему в глаза, напитавшиеся смертельной усталостью, а затем едва слышно одними губами произнесла:

– Спасибо…

Слабо улыбнувшись, чародей сплёл свои пальцы с пальцами Настасьи. Сжал их в немом ответе. Принял благодарность. Закрыв глаза одновременно с Искусницей, сейчас он желал лишь одного – тишины и крепкого сна, дабы набраться сил. На какой-то момент обоим показалось, что они сейчас умрут, но госпожа Судьба, видно, не хотела так быстро прощаться с ними. По велению Её длани, в вышине раздался гром, а солнце загородили приплывшие с востока синевато-серые тучи.

Ливень, хлынувший с небес, стал настоящим спасением и счастьем для этих двоих, ценивших раньше совсем иные вещи.

* * *

Их нашли спустя несколько часов. Колдун и его пленница мирно дремали рядом посреди мокрого пшеничного поля. Пальцы их были переплетены, одежда запачкана кровью, на лицах застыло смертельно усталое выражение.

Крестьяне поняли, с кем повстречались Вишнецкий и Анастасия.

– Чудо, что живы остались! – поражённый дядя Макар, недолго глазея на лежащих в колосьях пана с девушкой, повелел тем, кто был сильнее и ловчее, поднять их, уложить на воз да перевезти в усадьбу. Оксана с Олешкой тоже подсобили. Оксана удостоилась чести донести до поместья посох чародея, а Олешка – меч.

– Вишь, а я ти казала, що Полудница существует, – шептала Оксана. – Казала ж, а ты мэне усё не вирив!

Олеше с подругой сердца пришлось молчаливо согласиться.

Савва и самая юная работница Заринка вместе с Данилушкой сопровождали вереницу взрослых, держащих путь к имению. После полудня снова начало накрапывать, так что путь самых верных господину крестьян прошёл под дождём.

Но каждый из них только радовался такой давно желанной прохладе, напоминающей о скором приходе осени. Страда подходила к своему завершению.

* * *

Настасья очнулась первая. Она лежала на бархатном диване напротив камина. Огонь жадно лизал поленья, а те мерно и успокаивающе потрескивали. Комната, где проснулась Настя, отличалась простором и, могла вместить целых три кабинета Властоша. Здесь имелось два выхода: одна дверь вела в коридор, другая, судя по запаху старых книг – в библиотеку. Окна в гостиной устремлялись ввысь, почти до самого потолка на манер старинных замков, хотя во всех остальных комнатах усадьбы соблюдался более современный стиль. И всё же было, чему дивиться: в огромных окнах виднелись почти все окрестности вотчины Вишнецкого. Но из-за сильного ливня с грозой, сейчас за стеклом мало, что можно было разглядеть.

«Скорее всего, – подметила девочка, приподнявшись на локтях, – мы на третьем этаже. Вроде, мы проходили мимо этой гостиной, недалеко и его кабинет, в конце коридора».

Анастасия встала с дивана, коснувшись босыми, израненными от танца ступнями мягкой ткани ковра. Ноги всё ещё болели, но не ныли так сильно, как прежде. Запустив руку в спутанные волосы, Настасья осторожно огляделась. Слева в кресле спал волшебник. На столешнице рядом с ним лежали уже очищенные от крови меч и посох. Ощущая, что почти не может говорить, Настя потянулась к графину с водой, стоящему на столе, но онемевшая рука дрогнула, и графин грохнулся об пол, обильно намочив узорчатый бордовый ковёр.

Властош дёрнулся и открыл глаза. Мигом оказавшись в мрачной недружелюбной реальности, так заметно отличающейся от лёгкого приятного сна, он увидел упавший графин, застонал сквозь зубы и приложил руку к виску.

Настасья застыла перед чародеем, теребя складки сарафана. Понять, о чём говорит горько-ироничный взгляд волшебника оказалось непросто. Тот то ли жалел её, то ли хотел убить немедля. Хотя, скорее всего, жалел он себя то ли от того, что не мог её убить, то ли от того, что она была таким никудышным существом.

– И мне ещё господа из Шляхты говорят, что я скучно живу… – Властош тихо посмеялся, потирая пульсирующий висок. – Нет, может, они правы. Я жил действительно скучно… до месяца Жнивня сего года! И тут ты мне, как снег на голову свалилась. Я искал Искусницу, но не думал, что Высшие Силы подвергнут меня такому испытанию. Я и добрую часть Полесья изучил, гоняясь за тобой, и дерзостей наслушался, и с лешаком едва не поссорился, и Полудницу встретил благодаря тому, что тебе захотелось прилечь отдохнуть в опасный час, боги!.. Я даже сплясал с ней, едва не лишившись головы… Теперь ты добиваешь мои последние нервы, дочурка мельника. Графин с водой обронила на мой любимый ковёр, привезённый с далёкого востока. Просто замечательно. Высечь бы тебя розгами солёными, чтобы дурная твоя голова начала работать.

Вишнецкий говорил тихо, не крича, слишком устало, но звон насмешки даже сейчас слышался в его тембре.

Анастасия присела на диван, скрестила на груди руки.

– Уж кого следовало бы наказать, так это вашего дружка-оборотня, – обронила Искусница почти шёпотом, вытянуть слова из пересохшего горла получалось с трудом.

– Каркраса? Ну давай, расскажи о нём подробнее.

Чародей уже давно догадывался, что Каркрас – слуга ненадёжный, сегодня он в этом окончательно убедился: надсмотрщик буквально подверг его смертельной опасности! Может, специально, может по дурости, но факт оставался фактом. Хозяин поместья больше не был намерен терпеть его присутствие. И всё-таки надо выслушать, что поведает о нём правдолюбивая Настасья.

Взявшись за древко, Властош прошептал над черепом магические слова. Лучи, слабо струящиеся из глазниц, проникли в кисти рук, подсвечивая золотой энергией вены на запястьях. Магия неспешно наполняла чародея изнутри, восстанавливая его силы.

На лице волшебника проявился здоровый румянец, на щеке и ногах затянулись кровоточащие раны. Настя смотрела на его колдовство как заворожённая, так, что и забыла, о чём спрашивал чародей. Вишнецкий, продолжая залечивать боль, исподлобья глянул на девчонку.

– Душа моя, я, кажется, задал тебе вопрос. Запамятовала?.. Что с Каркрасом?

– Это он сокращал время работы с каждым днём и заставил выходить на жатву в полдень. Он изверг не в меньшей степени, нежели вы, но к Заринке…

– Что к Заринке? – колдун навострил уши, не отрываясь от залечивания ран.

– Он едва её не погубил, – решилась сказать Настасья, отчего-то надеясь, что сия правда подействует на чародея. – Он измывался, бил плетью и не хотел давать Зарине воды, она чуть не погибла.

– Заринка – шестилетнее дитя, – Властош прервал своё занятие и посмотрел прямо на Настю. – Он посмел выгнать её в поле в таком возрасте? Не спросив меня?

Настасья видела, как с каждой секундой белеют волосы колдуна. Он спрашивал тихо, и тем было страшнее.

– Да.

– Я понял, – пан совладал с собой, усмехнулся. – Ему тоже достанется по заслугам.

Анастасия замолчала, не зная, стоит ли благодарить пана. Боль, вгрызшаяся в раны, вдруг отрезвила её, и она, со стоном попросила колдуна о помощи.

– И не подумаю, – прозвучал жёсткий ответ. – Ты сама в силах исцелить.

– Я не умею так, как вы.

– Ещё как умеешь, просто мастерство развивать следует. Анну исцелила, сама того не заметив, и себя сможешь. Настройся. Прикоснись рукой к шрамам и ссадинам, пожелай всем сердцем и представь, как раны на твоей коже затягиваются. Это не так сложно. Тем паче, для Искусника. Печально, что мне приходится объяснять, казалось бы, такие простые вещи.

Настасья прикусила от недовольства губы и, тяжело вздыхая, последовала совету Властоша. Коснулась рукой ободранной кожи, засипела: та сразу отозвалась жгучей болью. Отчего-то Искуснице трудно оказалось воображать и верить в свои фантазии. Раны не желали затягиваться! Более того, они начали саднить с ещё большей силой! Настасья раздражённо скрипнула зубами. Она пыталась и так, и этак, но ничего не получалось.

Волшебник глядел на её старания с иронией. Приоткрыл один глаз, а другой зажмурил. Так и смотрел, как идут дела у той, кого он планировал обучать колдовскому ремеслу. Нестерпимо хотелось выпить, даже не вина – горилки. А затем взять пистолет и застрелиться. Одно удерживало пана Вишнецкого на этой земле: желание узнать, что же всё-таки получится из божьей избранницы, дочери мельника.

– Ты так напряжена, – хмыкнул он, наконец, – будто у доски сложную формулу высчитываешь, да ещё – под страхом смерти! Подчинение магических сил требует иного подхода. – Властош повернулся к девочке боком, облокотившись руками на кресло. – Магия идёт не от нашего мозга, она идёт из сердца и души, правда, от ауры души тоже многое зависит. У некоторых людей не всегда получаются те или иные заклинания просто потому, что их чувства настроены на другое. К примеру, у чернокнижников чаще всего разрушительная аура, потому просить их исцелять бесполезно…

– Ну да, они скорее чужие мельницы с лёгкостью спалят, – фыркнула Настасья.

– То была случайность, – чародей поджал губы.

Интересно, девчонка до конца жизни будет припоминать ему эту несчастную мельницу?

– Ты меня не слушаешь. Ты хочешь исцелить раны?

– Хочу!

– Так освободись от всех ненужных мыслей, сосредоточься, но с лёгкостью. Поверь! Чудеса произрастают из нашей веры! И не думай, что у тебя не получится. Волшебнику никакая преграда не помеха!

Анастасия шумно вдохнула, и положила руки на ободранную ступню.

Она попыталась не думать ни о чём, даже закрыла глаза. Её мысли представляли картинку: вот, шрамы на ноге затягиваются… кожа становится чистой… боль проходит… Иногда картинка расплывалась, но Настя старалась представлять чётче и не отвлекаться ни на бьющие о стекло капли дождя, ни на гром, ни на смешки чародея, хотя последний в душе поддерживал её: «Давай, давай же, ты можешь, это ведь не сложно! Давай!»

Настасья вдруг почувствовала, как от её дрожащих рук разливается неестественное тепло. Открыв глаза, она увидела слабо струящийся золотой свет. Он исходил из ладони, проникая в ранки на ступне, и точно зашивая их.

Получилось! У неё получилось! Прошли секунды, и на ноге не осталось ни единой царапины. Обрадовавшись, Настя широко улыбнулась. Маг закатил глаза.

Радость прервалась скрипом двери: в гостиную, переваливаясь с ноги на ногу, вошла Палашка с мальчишкой-поварёнком. В руках они несли серебряные подносы с ужином для чародея и его пленницы.

– О-опачки, – Пелагея Агафоновна расплылась в доброй улыбке, – очнулись, родимые! Властош! – поставив поднос с едой на стол, она рванулась к воспитаннику и заключила его в объятия. – Я ж думала всё, не увижу больше живым!

– Рано меня похоронила, дорогая, – Вишнецкий тепло поцеловал кухарку в щёку.

Настасья отвернулась. Палашка спросила о Полуднице, мол, взаправду ли это была та самая нечисть, которая бродит каждый август каждого года в поле, желая убивать тех, кто попадётся ей на пути?

– Она самая, – кивнул пан. – И как я понимаю, виновата не только девчонка, что уснула не там, где надо, но и Кар-крас.

– Я тебе всегда о нём говорила, – энергично кивнула кухарка. – Этот лиходей до добра не доведёт! Как ни в чём не бывало, как будто и не виновен, отсыпается сейчас в лучшей спальне поместья. А крестьянушки с исполосованными спинами еле ходят. И Аннушка, которую ты…

– Ни слова об Анне, – голос колдуна тут же заледенел. – Наказал, значит было за что, – с оттенком недовольства он поглядел на Настасью.

Палашка спорить не решилась и, пожелав приятного аппетита, быстро удалилась из гостиной, оставив поварёнка убрать графин с пола и вытереть пролитую воду.

Шляхтич принялся за трапезу, а Настасья пробовала залечить вторую ногу, пострадавшую в пляске с Полудницей. И вновь у неё получилось с первого раза! Настя ступила на пол, не ощущая боли, и засияла солнцем.

– Я могу колдовать… – искренняя улыбка тронула её губы впервые за долгое время.

Прибиравшийся поварёнок уставился на Анастасию, точно на сумасшедшую. Властош побледнел.

– Какое великое достижение для Искусницы!

Услышав речи хозяина, мальчонка захихикал:

– Твоё лицо как сумасшедшее, – не сдержавшись, высказался он. – Истеричное, ха! У нас, у всех такое часто бывает при господине, а уж у новеньких…

– Так, – Вишнецкий одарил поварёнка суровым взглядом. – Ну-ка, цыц!.. Давно розог не получал, коль рассуждаешь, у кого тут истерика, а кто нормальный? Пшёл вон на кухню!

– Да, я ж ничего особенного не сказал, – пожал плечами мальчонка, но из гостиной вылетел быстрее стрелы.

Настасья продолжала тихонько отмечать свою победу. Впервые за время её пребывания здесь чародей увидел у пленницы проявление настоящей, неподдельной, ребяческой радости. И если бы не голод, снедающий желудок и не пересохшее горло, возможно, Настасья даже запрыгала бы и захлопала в ладоши от собственных достижений. Прежде она всегда выражала чувства свободно. Властош, ужинающий сочными жирными котлетами, подаваемыми с бабкой – картофелем в глиняном горшочке, заметил, с каким видом взирает на это дело его двуногая проблема.

– Ты сейчас столешницу своим взглядом прожжёшь, – заметил он. – Хватит смотреть, садись и ешь.

Настасья опешила, улыбка исчезла с её губ.

– Но я думала, мне, как крепостной не разре…

– Я не хочу, чтобы ты померла, и так худая, что щепка!

«О не-ет, Властош, ты просто не хочешь вновь подавиться под её тяжёлым взглядом», – поправил его внутренний голос.

Настасья долго не мялась. Веление поужинать котлетами с картошкой – было, наверное, единственным приказом чародея, который она исполнила беспрекословно. Искусница сидела спиной к камину, пламя приятно грело изнывающую от тяжёлой работы спину.

Они угощались молча, поглядывая на дождь, который не думал прекращаться. Когда силы вернулись к ней, Настя отложила вилку и тихо произнесла, не глядя на чародея:

– Я хотела бы извиниться перед вами. За то, что оскорбила вашу матушку. Я была неправа.

Властош поперхнулся, ему почудилось, будто по голове ударили чем-то тяжёлым.

– Вы… Ваша мама предупредила меня об опасности, она мне приснилась…

– Эта она может, да, – слегка усмехнулся Властош, откашлявшись.

– Простите меня.

Сказана была эта фраза тяжело, неохотно, но искренне. Шляхтич подавил в себе желание победно улыбнуться, он не верил услышанному. Ничего не ответил, лишь прикрыл веки в знак примирения.

На сей раз Настя не ощущала себя униженной, оскорблённой. Она знала, что была неправа, но всё же получила прощение. Хотя просить его перед врагом было сложно. Почему она спасла его от Полудницы, всё ещё оставалось для неё загадкой. Вероятно потому, что он сам пришёл к ней на помощь, а может – ради его матушки.

– Символ своего Бога забери, – Властош вовремя вспомнил, достал из кармана одежд кулон с остроконечной звездой и кинул его Настасье. Та ловко поймала и недоумённо взглянула на чародея. – Не отрекайся от Него, Он тебя оберегает. Ну, по крайней мере до тех пор, пока не научишься нормально противостоять нечисти.

Вишнецкий ухмыльнулся, оставив Настю в размышлениях.

Трапезничать враги продолжили молча.

* * *

На утро Каркрас вздумал улететь по-быстрому, да так, чтобы никто не заметил.

– Валить отсюда… Валить надо, – бормотал себе под нос Каркрас, завязывая последний узелок на котомке, – валить к чёрртовому дед… Или как там говоррится прравильно? А, точно, к чёрртовой бабке!

Каркрас, собрав вещи, рванулся к двери комнаты. Распахнул её, чтобы выйти вон навсегда, но проход несчастному загородили.

Властош стоял на пороге и глядел на оборотня с убийственно добродушной улыбкой.

– Побеседуем?

– Э-э-э… А-а… – Каркрас попытался что-то сказать, но из глотки вырвалось только невнятное бормотанье.

Пан кивком приказал следовать за собой.

… Они находились в кабинете около получаса, и все эти полчаса Каркрасу удавалось уходить от главной темы разговора. Он рассуждал о безделии крестьян, об их правах, которых совсем не должно быть, и о том, каким лодырем оказался управляющий Яков, уехавший в город и до сих пор не вернувшийся.

– У Якова Миколыча неотложные семейные дела, – жестом руки маг оборвал бесполезные причитания, – на этом человеке держится всё моё хозяйство в усадьбе. Он за людьми следит отлично. Не то, что ты, любезный мой дружочек. Яков не устраивает им несчастные случаи, только потому что не верит в мифическую Полудницу, а слушается меня! И он не бьёт их просто ради забавы. И Заринку бы он никогда не выгнал в поле без моего приказа, и он дал бы ей воды, если бы она попросила!

Мелкие глазки ворона расширялись с каждым мигом. Поражённый, трясущийся от страха, съёжившийся в один чёрный ком, Каркрас слышал, как повышается голос колдуна, видел, как становится острее его взор. Оборотень пролепетал первое, что вертелось на языке:

– Но как же, Властош, ты ведь знаешь, они, хе-хе, это… Они ж – прросто ррабы! И малявка тоже…

– Это не даёт тебе права измываться над моими работниками! И Заринка… Да, ты прав – рабыня. А это значит только одно: она – моя собственность! Слышишь?! Моя! – колдун уже кричал, через стол нагнувшись к сжавшемуся от ужаса Каркрасу. – Ладно, ты в поле её выгнал, чтобы работала как все, но не давать ей ни есть, ни пить, чтобы померла – верх твоей дурости! Кем ты возомнил себя? Ты подверг опасности не только Настасью и остальных крестьян, но и меня! Я едва не погиб в пляске с этой тварью! А что ты делал, когда я был на волоске от смерти? Отлёживал бока?!

– Я хотел к тебе пррилететь на помощь, когда узнал, прросто…

– Хватит сказки сказывать! Самобранка поведала мне о том, что ты оставался в трапезной всё то время, пока я сражался с Полудницей! У меня нет оснований не верить моей Скатерти! А Полудница тебя бы прикончила сразу! Ты ведь не маг! Из тебя маг, как из Насти Иску… Хотя нет, из Насти, возможно, что-то дельное и получится. Но ты… Достаточно вспомнить твоё обучение! Главный позор Института! Идиот! Ты даже не смог разобрать азы волшебства, ты списывал всё у меня! Только обращение в ворона, вот и всё, что ты умел!

Каркрас, вжавшийся в спинку стула, затараторил, спеша перебить чародея:

– Ну, это потому, что ты сам был подготовлен! Пррежде, чем поступить в Государрственный Институт Магии, ты днями и ночами коррпел над книгами под надзорром стррогого дедушки! К слову, он бы одобррил мои методы обрращения с этими тупицами.

– О, он бы даже похвалил! Я-то его знаю! – Горький смех овладел паном, но длился недолго. Понизив голос, шляхтич холодно молвил: – Да, я не против строгости по отношению к невольникам, даже – за. Каждый должен знать своё место. Мне не претит слушать у столба крики тех, кто действительно того заслужил… Однако я не закапываю в могилу всех поочерёдно, как Криош! Я здесь – судья, я есть справедливость и сам себе закон. По венам моим течёт кровь моей матери! Поощрять я умею, ты это знаешь, но и наказать по заслугам – тоже. Кстати, именно это я сейчас сделаю и с тобой.

Властош встал из-за стола. Каркрас вытянулся в струнку, с ужасом узрев появившуюся в руке чародея плеть. Она сплошь искрилась магическим голубоватым светом. Ворон знал: такие удары, подчинённые волшебству, ощущаются гораздо больнее, чем от обыкновенного орудия наказания. Подобные удары прижигают кожу, и отметины не заживают.

– Властош, дрружище, ты чего это? Я ж ничего не делал, хе-хе, – Каркрас, встав со стула, медленно попятился к распахнутому окну. От гневного взора чародея его трясло, как беса трясёт от ладана.

– Да, какой ты мне друг?! Нахлебник проклятый!

Волшебник замахнулся плетью так, что она едва не опрокинула бумаги, лежащие стопкой на столе.

Лицо оборотня полоснула жгучая боль, щёку и глаз пересекла тонкая свежая рана. Разлился скрипучий крик.

– Сумасшедший! – завопил Каркрас, не сдерживая слёз.

Вне себя от страха, он дал стрекача и прыгнул в окно. Властош бросился за ним.

Выскочив из окна, колдуны обратились в птиц прямо в воздухе, но пан оказался ловчее бывшего надзирателя.

Скрывшись из виду и дождавшись, пока Каркрас решит, что опасности нет, и полетит медленнее, белый кречет перерезал ему дорогу, ударив клювом прямо в грудь.

Ворон потерял равновесие. Не контролируя полёт, упал на вымощенную булыжником часть дороги, около крыльца поместья. Уже в человечьем обличии ворон застонал, хотя следовало радоваться: ни хребет, ни шею он себе не сломал.

Властош приземлился рядом, также ударившись о землю. Бывшие однокурсники не заметили, что со всех сторон на них начали любопытно глазеть дворовые. Даже домовой, живший в усадьбе и не видимый людскому глазу, и тот проскочил по лестнице, дабы посмотреть, чем закончится схватка. Те немногие из людей, что были на улице, подходили и толпились вокруг пана и его бывшего помощника. Некоторые выглядывали в окна.

Превратившись в человека, Властош снова вскинул руку с зажатой в ней плетью. Послышались свисты, крики и треск магии, словно от молнии, когда плеть задевала тело.

Удары колдун наносил безжалостно. Вопль о пощаде слышали все, но Властош не останавливался. Почти все работники, по крайней мере большинство из них, довольно переглядывались. Каждый, даже тот, кто просто видел жестокость Каркраса, надеялся, что страдания от этого лиходея навсегда закончены.

Дядя Макар кивал, молча соглашаясь с наказанием оборотня. Настасья, стоявшая в тени, старалась не смотреть. Ей было тяжело видеть это. Она держала за руку Данилку, который, однако, не скрывал ликования.

Палашка держалась в сторонке вместе с Аннушкой. Аксенья испуганно смотрела на творящийся пусть и справедливый, но ужас.

– Пожалуйста, пррости! Пррости меня, а-а-а! – дрожащий, исходящий кровью, Каркрас рухнул перед чародеем на колени, и Властош наконец остановился.

Светящаяся плеть исчезла в руке тёмного волшебника. Схватив оборотня за свитку, маг приподнял его от земли и прошипел прямо в лицо, на котором отпечатались следы ударов:

– Чтобы больше я тебя в моей усадьбе не видел! Ты едва не предал смерти моих людей, Настасью и меня самого! Это – мои работники! И я – хозяин поместья! И никто без моего разрешения не имеет права устанавливать здесь свои законы! Убирайся прочь отсюда! ВОН! – Помещик с лютой яростью отшвырнул ворона в сторону.

В сию секунду утренний воздух наполнился рукоплесканиями дворовых слуг, поддерживающих господина. Ворон, подавляющий крики боли и стыда, подгоняемый гулом дворовых, поплёлся по направлению к лесу, не забыв захватить свой узелок.

Вишнецкий, не глядя вслед «верному» слуге, решил обратиться к своему воспитателю.

– Дядя Макар! – позвал он так, чтобы слышали все. – Пока Яков Миколыч не вернулся, отныне всё хозяйство в селе будет держаться на вас! Вы сведущи в хозяйстве, думаю, справитесь.

Старик вышел вперёд, низко поклонился.

– Всё будет как надо, Властош Ладович. Благодарю за доверие.

Вновь усадьбу огласили звуки одобрения. Люди улыбались, оставшись довольными решением господина.

Каркрас же, сжимая кулаки, плёлся прочь. Невольники кидали на него суровые взгляды, и добросовестному провинившемуся человеку они бы показались разящими, но только не самоуверенному ворону. Однако уйти ему всё же пришлось.

Спустя некоторое время чародей «услышал» магию. Купол открыли, значит, Каркрас навсегда покинул поместье. Вишнецкий мысленно поменял слова заклинания, дабы никто, кроме него и Якова, не смог открыть купол, и облегчённо выдохнул.

Он всё сделал правильно. В любом случае, он сам так считал.