Лето угасало, и последние дни оно пожелало провести с размахом.

Утренний воздух настолько прогрелся, что стало тяжело дышать. Лёгкий ветерок не нарушал мучительной духоты, лишь слабо покачивал колосья давно уже спелой пшеницы. Анастасия, прищурившись, глянула в чистую небесную гладь. Солнце отчего-то щадило её, мягко расцеловывая золотую макушку.

Не зная, как дальше поступать, девочка окинула взглядом волнующиеся колосья, посмотрела на ловко орудующих серпами крестьянок. Вдали чёрным пятном следил за работниками Каркрас, покрикивал на них да не без удовольствия ожидал, кого бы стегнуть плетью. Настасья облизнула солёные от слёз губы. Уже не про пана проносились в голове думы, не про его злодеяния, даже не про высшую справедливость. Один только возникал вопрос: как успеть выжать поле за несколько дней?..

На сегодня Властош чётко обозначил время работы: с утра до полудня, потом передышка на пару часов, и дальше работа вплоть до заката.

Завтракать пан людям не позволил. Настасья не заметила, как себе под нос упрекнула его в этом, но её слова влетели именно в те уши, которые, как говорят в народе, обычно бывают у стен.

– Про какой завтрак ты мелешь? Ишь, княжна отыскалась! Не много ли захотела, а-а?

Настя обернулась. Услышала её невольница Анфиса, подошедшая взять серп. Девчонка с соломенными волосами и некрасивыми чертами лица. Голос Анфисы резкий, неприятный, с ярко выраженным деревенским говором, наполнился ехидцей.

– Да ты, девка, видать совсе-ем работать не приучена! Совсе-ем не знакома с нашей долей! Ну ничего-о, вот и познакомишься, хах! – Анфиса растягивала слова с издёвкой, явно наслаждаясь. – Ничего-ничего, у нашего пана ты мигом як шёлковая станешь! Кажут люди, шо ты дерзка до невозможности! Так ежели це правда, господин-то наш из тебя всю дурь выбьет очень-очень скоро!

Анфиса громко прыснула со смеху. Крестьяне оборачивались на неё, качали головами, но от жатвы не отвлекались. Что уж тут они могли сделать?.. Доиграется – получит хорошую трёпку. Каждый был здесь сам за себя и на защиту вступать не станет, Настя это уже поняла. Искусница проглотила злые слова со слезой и взялась за уборку злаков.

– Ну як же ты жнёшь, ну якая нормальная людина так жнёт? Неумёха, тьфу! – продолжала плеваться ядом Анфиса.

– Я в деревне выросла, но не жала ни пшеницу, ни рожь, – наконец тихо изрекла Настя.

Наклонившись, она обхватила одной рукой охапку колосьев, а другой забрала её серпом. Срезать оказалось тяжело. Может, серп затупился?.. Не похоже. До сих пор саднит порез от него на шее, о Властоше служит напоминанием.

– И чем же ты там, в своей деревеньке занималась, а-а? – смешок потёк с бесцветных губ Анфисы, сверлящей новую девку презрительным взглядом.

– На мельнице работала вместе с батюшкой, – ответствовала девочка. Что в её родной деревне, что в Южной Полесовке, работа была везде одинаковой. – Я могу молоть муку, печь пироги, починить механизм в мельнице, но, видно, правильно жать мне ещё придётся учиться…

Настя шмыгнула носом, с трудом срезала ещё один жмут. Не хотелось забывать о работе и вспоминать прошлое. Воспоминания рвали сердце с изощрённой жестокостью.

– Так ты у нас вольная деревенская! – Видя, что Настя не отвечает, Анфиса загоготала пуще прежнего: – Не-ет, вы только гляньте на неё, а-а! Вольная пта-ашка! Ручки изнежены, белы, як у панночки, будто и не работала никогда! Никогда хозяину, видать, не подчинялась! Ничего, таперча будешь як все, познаешь прелесть нашей жизни! – Анфиса нарочито громко расхохоталась. Смех её поддержал и белореченский хлопец, который весело восклицал, когда Насте угрожала опасность.

Некоторые крепостные посматривали на надзирателя, ожидая, что тот в любой момент утихомирит девицу, но Каркрас, постукивая плетью о ладонь, посмеивался вместе с невольницей.

Глумливым речам суждено было прерваться. Молодая жница в белой блузе и длинной юбке, цвета корицы, подошла к Анфисе.

– Ты бы вместо того, чтобы языком молоть, занялась делом. Пшеницу не насмешками жнут, а серпами. Или ты забыла, что это такое? – она сурово нахмурилась, заправила за ухо выбившуюся из каштановой косы прядь.

– Анна, эта девка свободной была! – прошипела по-змеиному Анфиса, тыкая пальцем в Настю. – Не зря с ней наш пан так обошёлся, дерзила, значит! Чё ж не повеселиться?!

– Не твоего ума дела, за что она сюда попала, – кратко и спокойно прозвучало в ответ. – Не одна она была вольной. А вот ты родилась в крепи. Занимайся-ка работой, Анфиса. Коли пан узнает, что прохлаждалась, вряд ли ему это понравится. Влетит тебе по самое «не хочу», помяни моё слово.

Удивительно, но слова Анны подействовали. Хмыкнув и ещё раз одарив Настю злым взглядом, Анфиса отошла в сторону. А девушка с шоколадными волосами, заплетёнными в толстую, но короткую косу, мягко прикоснулась к плечу Настасьи. Еле слышно дочь мельника выразила благодарность.

– Неправильно жнёшь, – сказала защитница и взяла из рук Насти серп. – Гляди, как надо. Забрала левой рукой маленький жмут и под корень на себя резанула, р-раз! – Селянка ловко срезала снопик свежих колосьев. – Эти зёрнышки – наш будущий хлеб, а не только золото для Его ненасытного Величества. Стало быть, и нам выгодно потрудиться на славу, если с голоду помереть не хотим.

Настя последовала совету своей спасительницы. Попробовала, и у неё получилось одолеть толстый жмут.

– Ты Настасья ведь? Та самая?

– Да… – Настя с отчаянной ненавистью покосилась на знак солнца, украшающий запястье. – Та самая…

– Меня зови Аннушкой. Потом на передышке прогуляемся по сельским дворам, покажу тебе наше «государство». А пока жни-жни, авось справимся за пару дней. Ты, главное, слёз не лей понапрасну, здесь твои слёзы и гроша ломаного не стоят. Впрочем, ты и сама видела, как к тебе отнеслись. Не все поняли, что ты хотела донести своими речами. Они родились в кандалах и не знают такого сладкого слова «воля» …

Настасья горестно вздохнула. И впрямь спорить смысла не было. Одна лишь светлая, болезненная улыбка Аннушки даровала сил. Настя наклонилась, засучила рукава и срезала снопик, как показала Анна. Отложила сноп. И заново срезала другой. И ещё раз. И ещё. Так, один за другим, срезанных жмутов становилось всё больше, но поле тянулось до самого леса и не заканчивалось. Настасья не верила, что люди справятся. Однако стоило ей поглядеть на остальных усердно трудящихся крестьян и на их детей, и сомнения исчезали.

Аннушка, работающая рядом, тихо напевала северные народные мотивы. Всем было известно: без доброй песни никакое дело на лад не пойдёт.

Прошло часа два, может, три. Настасья потеряла счёт времени. Солнце жгло огнём. Воздух сделался зыбким и спёртым, как это бывает в подобные августовские дни. Волосы липли к мокрой от пота шее. Спина ныла. Было слишком жарко, душно до такой степени, что хотелось умереть, лишь бы не слышать проклятый глухой звон в ушах.

– Кар-кар-каррать вас надо больше! – смутно слышала мерзкий голос оборотня Настасья, жавшая пшеницу. Ворон обходил людей, заложив руки за спину, каркал, насмехался, делал замечания.

– Сколько ж ты ещё с нами пробудешь, душегуб проклятый… – донёсся издали голос Аннушки. – Уж наш Яков и тот лучше, скорее бы он приехал…

– Рработать! Быстррее, быстррее!

В воздухе просвистела плеть, чёрной молнией перерезав небо. Разлился истошный вопль. Кажется, под удар попал тот белореченец, который совсем недавно посмеивался над Настей.

Настасья даже не вздрогнула. Закружилась голова, и жница рухнула на колени, прямо в колосья. Серп выскользнул из дрожащих пальцев. Виски пульсировали болью, а духота передавила горло, как висельная петля. Настасья закрыла глаза, чувствуя: сейчас потеряет сознание.

– Не смей, иначе, как очнёшься, он от тебя живого места не оставит, – прошептал встревоженный голос ей на ухо. Под нос сунули что-то резко пахнущее. Настя закашлялась, распахнула глаза. Аннушка, придерживая ей голову, влила в рот пару глотков спасительной водицы. И чистая холодная вода показалась полумёртвой Искуснице слаще любого вина.

– Вот так, пей тихонько. Лоб протри… ох как голову солнце напекло, несчастная. А теперь ешь, только быстро. Сама пекла.

Настя почуяла сладкий аромат выпечки. Слабо видя перед собой Аннушку, она отведала кусок черничного пирога.

Почти плача, Настасья жевала выпечку, желая как можно быстрее насытиться, лишь бы не упасть в обморок. Голод был просто нестерпимым. Аннушка то и дело поглядывала в сторону, опасаясь, как бы не заметил их надзиратель, но Каркрас был занят новой забавой: издевательски отчитывал какую-то крепостную.

– Спасибо тебе, – прошелестела Настасья, с благодарностью посмотрев на Анну. Стало легче, в тело вновь прилили силы. Жница тепло, по-сестрински ей улыбнулась.

И тут… над ними нависла чёрная тень, загораживая солнце.

– Меррзкая дррянь!

Кнут рассёк жаркий воздух и спину защитницы. Анна закричала, свалившись в колосья.

На землю закапала кровь. Где-то вдали захохотала Анфиса, видно, доложившая оборотню о трапезничающих.

– Что вы делаете?! – Настасья вскочила, заслонила собой Анну, готовая принять новый удар на себя. Сердце колотилось где-то в горле.

– Учу вас рработать, хе-хе! – оборотень вновь замахнулся, но его костлявую руку успел перехватить дядя Макар.

– Остановись, лиходей, – низко и пугающе проговорил дедушка. – До греха не доводи.

Крестьяне отвлеклись от работы и теперь с любопытством следили за происходящим, а кто-то, улучив момент, присел на землю отдышаться.

– Засечёшь девочку, помрёт. Погляди на неё: кожа да кости. А она нужна нашему пану живой. И Анну Степановну, лучшую нашу девку, не трогай. Властош дорожит ею. Думаешь, тебе не достанется? Ошибаешься, с тебя с первого три шкуры сдерёт, вот увидишь!

Каркрас в оцепенении что-то прошипел сквозь зубы, но дядя Макар так вывернул запястье оборотня, что казалось, сейчас руку сломает! Каркрас тонко завопил и кивнул в знак согласия. Макар с тихим гневом оттолкнул надзирателя в сторону.

Однако оборотень на том не успокоился. С наглостью он завернул в котомку остатки черничного пирога и, устроившись на земле, начал закусывать едой, предназначенной для работниц. Настасье хотелось упрекнуть негодяя, но Аннушка предупреждающе сжала ей пальцы, мол, молчи.

– Ну, чего вы уставились, негодницы? – рявкнул Каркрас. – Живо за р-работу! Давайте-давайте! До полудня никакой еды! – ворон смачно чавкнул, проглотив большой кусок.

В душе Искусница пожалела, что по закону подлости магия её попросту не сработает, и пирог не застрянет у негодяя в глотке, как однажды случилось это с самим Властошем.

Аннушка потянулась было взять серп, но жгучая боль не позволила, только вырвала из горла протяжные стоны. Настя помогла жнице опуститься на колени, чтобы жать пшеницу, не сгибая спины.

– Работай, Насть, работай, не обращай внимания на меня. Один удар не страшен мне. Как полдень наступит, в мой дом пойдём, там и перекусим, – превозмогая боль, Аннушка вновь улыбнулась Настасье.

Настасья закивала, силясь не зарыдать от горя. Свистели серпы, падали жмуты колосьев, по полю разливались крестьянские песни. Настя положила руку на спину Анны. Белая, вышитая орнаментом блуза, пропиталась кровью.

– Это пройдёт, Аннушка, это пройдёт, – Искусница не верила в свои слова, она старалась держаться, но не заметила, как слёзы потекли по щекам. – Всё будет хорошо… Господи, зачем? За что, Боже…

Солнце на запястье заискрилось светом…

За что ей такое? Да нет, она, вероятно, слишком большого о себе мнения! Ведь есть на свете люди несчастнее, чем она. Вот они – слуги-пленники чародея. А сколько ещё таких закрепощённых работников у шляхтичей-колдунов? Больше, чем звёзд на небе! Несправедливо. В один момент захотелось сорвать с шеи символ Единого, отречься от Господа, но она не сделала этого, только потому что вспомнила наказ покойной матушки. Светланья всегда говорила: «Знак Единого сорвёшь – бед в лукошко наберёшь».

Анастасия схватила серп и остервенело взялась за работу. Ей хотелось помочь подневольным как можно скорее убрать это огромное поле!

Увлечённая задачей, она даже не заметила, как рана на спине под рубашкой Анны затянулась, словно по волшебству. Аннушка изумлённо выдохнула. Боль затихла.

* * *

Страда оборвалась ближе к полудню, когда солнце повисло высоко над головой. Зной усилился, и крестьянам, наконец, позволили разогнуть спины да скорее отправиться по домам. Чёрное пятно стрелой разрезало голубой небосвод: это Каркрас летел в сторону усадьбы.

– Почему мы отдыхаем не в поле? – поинтересовалась Настасья. – Помещики ведь не позволяют уходить на передышку на столько часов…

– То обычные дворянские люди. А вот у хозяев-чародеев есть правило, мол, в полдень работать нельзя, – отвечала Аннушка, скорее уводя Настасью с безбрежного жнивья. – Говорят, в поле бродит злой дух, он может умертвить. По поверьям, эта нечистая сила предстаёт в обличии крестьянки в белой длинной сорочке, в руке держит острый серп, а глаза у неё золотые, что солнце. Люди называют её Полудницей. Слыхала про такую?

– В сказках пана Анджея вроде читала…

– То сказки, а здесь явь. Не бывало ещё летом такого дня, когда Властош бы нарушил правило. Нам же от этого только легче. Не все верят в Полудницу, но пока пан думает, что она есть, мы можем хоть немного передохнуть у себя в домах. Мёртвые работники ни одному шляхтичу не нужны. Не отставай, Настя! Невозможно больше находится на этом солнцепёке!

Настасья ускорилась, несмотря на боль. Израненные ноги наливались тяжестью, ныли при малейшем движении. Кровь запеклась на содранной коже коленей.

Вскоре жнива осталась позади, и девицы прошли за околицу, огораживающую людские дворы. Настасья с мрачным любопытством озиралась вокруг. Сельские дворы тянулись рядами. Что ни говори, но пан позаботился о жилищах своих закрепощённых: у каждой семьи имелась глинобитная белая хата с соломенной либо камышовой кровлей, с небольшим огородом и даже отдельным сарайчиком. В других рядах, виднеющихся издали, ближе к лесной опушке, возвышались деревянные избы, построенные на манер домов северных деревень. Как в родных Зеверцах. Настасья печально вздохнула, оглядывая дальние избёнки. С толку сбили дурманящие ароматы. Из расписных окон доносились запахи жареной картошки, сала, борща. Многие дети, пока родичи трудились в поле, уже сами успели наготовить еды. Прежде всего надобно накормить батьку с мамкой, как полагается, по старшинству, а потом уже и самому за стол садиться.

Настасья, шагая под деревьями, чьи раскидистые кроны спасали от жары, остановилась, прислушивалась. Отовсюду лился и юго-восточный милоградский, и юго-западный белореченский говор, и каждый был Настасье вполне понятен. На северном вольном диалекте говорила разве что Палашка да Аннушка, мешая его с восточно-славенским, самым распространённым языком.

– Стало быть у него люди с почти всех краёв нашей Славении собрались, – задумчиво протянула Настя. – Не слышно разве что заходский язык, или как там его, древне-славенский…

Аннушка засмеялась:

– Ах, ну заходскую речь ты тут и не услышишь. Это ж язык для ясновельможных чистокровных панов! Не дай бог крестьянам на нём балакать, да и не особо хочется. «Пшекают» эти заходцы много, да и пишут не по-нашему, своими буквами, глаголицей называют такую форму письма. У подневольных белореченцев и милоградцев ходит поговорка, дескать «шляхтичи шипят, как змеи, проговаривая свои чёрные заклинания».

– Да уж, змеиный клубок, пришедший с Заходья, не иначе, – скривилась Настасья. – Везде проползут, всех ужалят, до кого клыки дотянутся.

– Властош не первый пан, кто причинил тебе зло, верно?

Настасья оторопела. Анна словно читала всю её жизнь, глядя только в глаза.

– Я не хочу про то говорить.

– Понимаю. Прошлое всегда наносит нам боль, похлеще кнута. К слову, благодарю тебя за исцеление. Вишнецкий и впрямь нашёл своё сокровище. Ты сильная волшебница.

Настасья удивлённо покосилась на Аннушку и убедилась в её словах: рубца на спине уже не было. Девочка хотела было что-то сказать, но её случайно задели пробегающие мимо крестьянские дети. Они играли в салки. Взрослые же, после быстрого перекуса, отправлялись в хлева кормить свиней, овец, кур, собирать яйца, колоть дрова, словом, заниматься всем, чем угодно, но не отдыхом. Работники не замечали Настасью, они сновали туда-сюда, ни на минуту не отвлекаясь, и вся эта житейская суета сопровождалась песнями.

Аннушка кивнула в сторону, и Настасья увидела, как около одной из хат, самой дальней, сидят на деревянной лавке под яблоней двое и косятся в их сторону, перешёптываясь.

Настя узнала Анфису, ту мерзкую девицу, но второй человек глядел в пустоту так, словно ничего не видел.

– Кто это рядом с ней, тот кучерявый парнишка? Я не видела его в поле.

– Ивашка, дружок её, – ответила Анна. – Смелость его ни к чему хорошему не привела. Нагрубил пану, едва тот приехал, правду в лицо высказал, пусть и пьяным, так Вишнецкий на нём знатно и отыгрался. Говорят, ослепил его своим посохом с черепом. У чародея такой есть, он…

– Да, я знаю про посох, знаю, – протянула Настасья с жалостью глядя на белые глаза Ивашки. Аннушка потянула её за собой, стараясь увести как можно дальше. Анфиса могла наброситься в любой момент по любому пустяку, залаять, как собака, которую днями не кормили.

Настасья следовала за новым другом и чувствовала, как усталость потихоньку сходит на нет. Девушки недолго петляли между длинных дворов, минули несколько хат и вскоре оказались на отшибе села. Там, около опушки леса, за околицей одиноко стояла маленькая изба Аннушки. Избёнка, построенная из толстых сосновых брёвен с печной трубой, с красивыми кружевными наличниками, явно не подходила простолюдинке.

Анне Степановне можно было гордиться – будучи хозяйкой, в доме она жила абсолютно одна и не спешила выходить замуж, хотя по возрасту ей уже давно было пора. В любом случае, пан пока о ней не вспоминает, и леший с ним, всяко легче одной, чем с нелюбимым.

– Ты не родилась в крестьянской семье, – размышляя вслух, молвила Настасья, когда они проходили во двор. – Такой дом, да ещё и одна живёшь… Ты была вольной?

На красивое лицо Аннушки легла тень тоски.

– Пошли в дом. Там расскажу.

* * *

Внутри избы оказалось тепло, по-северному уютно. Обстановка была донельзя знакомой, родной: маленькие сенцы, ведущие в светлицу, а в светлице дубовый стол, большая печь, лавки, сундучки, красный уголок с образками святых. На стенах висели рушники и обереги.

Всё это напомнило Настасье о собственном доме в Зеверцах, и в Полесовке… О таких же стульях. О такой же печи. О мельнице, уже сгоревшей. О матери, жестоко убитой. И об отце, возможно, ещё живом.

Пообедали наскоро, но сытно. Анна достала из печи горшочек с картошкой и пирог с ягодами, а в кружки разлила холодного кваса.

За перекусом Настасья рассказала горькую историю об отце, сгоревшей мельнице и злодеяниях пана, а Анна после поведала свою. Верно подметила Настя, что Анна не родилась в крепи. Анна Степановна была родом с Вольных Земель, дочь офицера, погибшего на войне в смуту.

– Мне тогда пятнадцать солнце отмерило. Почти как тебе, – рассказывала Аннушка. – Семья была большой, но голодала, едва хватало на краюшку хлеба. Что поделать: тогда гремела война, переворот, и батюшка мой воевал за наше Отечество. Леош захватил власть, ввёл свои законы, князя Мирослава и его супругу убили. Денег у нас совсем не осталось, а я прознала о некоем помещике-колдуне, что мог помочь, разумеется, на определённых условиях. И отправилась к нему. Наверное, совершила ошибку, моя мачеха и сводный брат были не достойны такой заботы. Однако, что покойная матушка, что отец всегда воспитывали меня по заповеди Единого: помогай другим – и тебе помощь придёт.

– Ты поступила неразумно, – резко высказалась Настя.

Аннушка горестно хмыкнула.

– Сама знаю. Не разбиралась я в людях, не знала, что помогать надо не всем подряд. И всё же, вопреки моей нелюбви к новым родным, я встретилась с ним. Всё равно, терять мне было нечего. Нас только известили о смерти отца. Пан Властош протянул мне контракт и рассказал условия. И я сама подписала эту магическую бумагу. Расплатой за полное обеспечение моей «семьи», за их безбедную жизнь, стала моя неволя.

Настасья обречённо покачала головой.

– Ты попала в рабские кандалы по своему желанию…

Анна пожала плечами. Что правда, то правда. Скрывать ей было нечего.

– Зная, что их жизнь сейчас хороша, мне становится легче, – отвечала она кротко и тихо, – как бы противоречиво это ни звучало. Они, вероятно, давно забыли меня. Властош говорит, что по мне никто не горюет. И я уверена, он прав. Мачеха да братец скорее рады, думают, что наконец сгинула я во владениях пана. Мне их жалко просто. Властош старается заново посеять ненависть к ним, чтобы я лишний раз не отвлекалась от работы. А я не могу. Не люблю их, но отчего-то скучаю.

– По воле скучаешь ты, а не по ним.

– Здесь у меня появились друзья: Оксана с Олешкой, Заринка наша мелкая, дядя Макар, Савва, рыженький такой мальчик, Пелагея Агафоновна… В любом случае, вольный документ Вишнецкий вряд ли мне выдаст. Бывали, конечно, случаи, когда он подписывал эту грамоту, но это исключения. Работники ему нужны. Хозяйство огромное, да и налог в королевскую казну он платит немалый за своих дружков-панов из Волховской Шляхты. Поговаривают, только в случае его смерти купол разобьётся и можно будет сбежать, но, ха, – Анна истерически засмеялась, – это невозможно. Невозможно! Чародей слишком силён. Настасья… О чём задумалась?

Анастасия вздрогнула.

– Да так… Обо всяком, – ответила она, осознавая сказанное Аннушкой.

Время трапезы подходило к концу, и вновь пора было отправляться на жниву.

* * *

Жара не успела спасть, но ослушаться приказа не мог никто. На сей раз Каркрас выгнал работать на жниву раньше положенного часа.

Дядя Макар успел помолиться перед продолжением великого дела. Несмотря на ноющие суставы, старик ловко орудовал серпом без передышек. Юноши и девушки под острым взором надсмотрщика ретиво срезали золотые колосья, соломой перевязывали их в снопы и складывали в охапку. Анна работала возле Насти, но уже без мелодичных песен – при таком мареве, от которого, казалось, вот-вот загорится трава, горло пересохло настолько, что даже хрип не мог из него вырваться.

По лбу каждого струился пот, ручки серпов выскальзывали из пальцев, точно мыло, но в нагретом воздухе продолжала висеть тишина, нарушаемая только протяжными изнурёнными вздохами да шелестом колосьев.

– Скукота смерртная, вы даже петь норрмально не умеете, – прокаркал презрительно оборотень, поглядывая на невольных.

Ворону никто не ответил, люди продолжали работать.

Настасья уже не плакала, лишь мечтала увидеть закат. Скорее бы страда закончилась. Скорее бы мучениям настал конец. Побыстрее бы зашло солнце…

Послышался детский крик, и мысли Настасьи оборвались.

Настасья вскинула голову, разогнула спину и увидела, как маленькая русая девочка упала в высокие золотые колосья. Никто не отреагировал. Настя спохватилась первой и метнулась к Заринке. Ребёнок лежал почти без чувств.

– Я… Пить… Пожалуйста… – послышался еле уловимый хриплый шёпот, когда Настя склонилась над Заринкой.

Волосы липли ко лбу девочки, жара съедала её без пощады. Настасья поняла: если сейчас она не найдёт хотя бы глотка воды, дитя покинет мир навечно.

– Помогите! Кто-нибудь!

Родителей её, Карпо и Ганны, в поле не было. Крик из пересохшего горла Настасьи вырвался на удивление сильный, привлёк внимание крестьян и взбесил ворона.

– Чё оррёшь, меррзавка?

– Дайте ей попить! Она слишком долго была на жаре!

– Рработа не выполнена до конца, о какой воде ты ведёшь рречь? Невелика потерря, ежели сдохнет, нам слабаки не выгодны, хех. – В скрежете вороньего тона послышалось злорадство.

Крестьяне, все как один, следили за происходящим с надеждой и ужасом в глазах.

– Ах ты! Подлец! – прошипела Настасья прямо в лицо Каркрасу.

Она сама не заметила, как вскочила, оказалась напротив оборотня и замахнулась серпом, сверкнувшим золотом в лучах солнца.

Запястье вовремя успела перехватить горячая рука. Вполоборота Анастасия узрела дядюшку Макара.

– Ладно уж мы, лиходей, – сухим голосом молвил он, сурово глядя в чёрные глаза доглядчика, но не отпуская руку Настасьи. – Мы-то переживём. Но детей не смей губить! Властош к ним относится по-другому. Дай девчушке воды, а коль помрёт, так не переживай, мы скажем чародею, кто виноват. Мы расскажем также, кто загнал нас в поле в опасные часы. Не доводи до греха, ежели не хочешь, чтобы люди тебе этим серпом глотку вспороли.

Каркрас поменялся в лице. Старик говорил серьёзно, без тени лукавства. Руку замахнувшейся Насти он продолжал крепко держать, но оборотень понял: если сейчас тот её выпустит, случится то, что пообещал Макар. Вечно глумливое выражение Каркраса сменилось холодно-настороженным. Недолго чернявому пришлось смотреть на старого крестьянина – взгляд того оказался пронзительнее, острее, настойчивее. В конце концов, ворон сдался, пугливо улыбнувшись. С плохо скрываемой ненавистью бросил фляжку наземь.

Настя кивнула дедушке, как бы обещая, что не станет делать поспешных действий. Макар прикрыл глаза, отпустил.

Заринку спасти успели. Девчушка жадно пила, умывалась и благодарила, казалось, не веря, что её буквально вытащили с того света. К ней, робко выждав, подбежали другие дети, выклянчивая и умоляя поделиться. Получив разрешение, она передала драгоценную фляжку остальным ребятам.

– И как Вишнецкий только террпит таких неумёх, – скрежетнул оборотень так, словно коса о точильный камень прошлась. – Будь моя воля, перревешал бы половину из вас на старррых сучьях!

Многие тревожно переглянулись, а дядя Макар ответил с улыбкой:

– Эка, вороньё, гляди, как бы потом судьба сама тебя не задушила. Жизнь иногда и пошутить любит…

Каркрас не нашёлся в ответе и больше до окончания жатвы ничего не говорил.

Страда длилась до самого заката почти без отдыха. Пшеница впитывала в себя стоны, слышала тяжкое дыхание. Изнурительная работа продолжалась.

Вскоре на фоне заходящего солнца Настасья смутно разглядела чёрное приближающееся пятно. По полю двигался вороной конь, на нём восседал пан Вишнецкий. Серебряные волосы волшебника, завязанные в хвост, развевал вечерний прохладный ветер. Трепетал и его тёмный плащ, скреплённый у горла золотой фибулой в виде пшеничного колоска. Крестьяне кланялись господину в пояс, пока тот оценивающим взглядом окидывал на четверть убранную жниву. Труды их чуть превысили норму, и Вишнецкий остался доволен.

Закат был такой яркий, что, казалось, пшеницу залило кровью. Оборотень взглянул на засыпающее солнце и наконец возвестил об окончании жатвы. Крепостные разогнули спины, присели наземь.

Пан ударил каблуками Дамана и подъехал поближе к той, кого жаждал увидеть с самого утра – к Настасье.

– Как работа, Настенька? – спросил Властош с жестоким наслаждением глядя на невольницу. – Устала?

Искусница подняла взор на всадника, как-то пусто посмотрела и выронила серп. Последнее, что она успела увидеть – улыбку чародея. Безжалостную, холодную, торжествующую.

Анастасия без сил рухнула под ноги крестьянам, в солому, которая сейчас показалась ей мягче любой перины.