Воля!

Ох, сколь радостное, сколь могучее слово!

Кто волю не любит?

Любит зверь, любит птица, червяк и тот её любит, и, пожалуй, меньше всех любит человек, придумавший рабство!

Пламя в лампадке мерно чадило у иконы Единого. Звонко стучали спицы в сморщенных старушечьих пальцах. Резное кресло, в котором сидела занятая вязанием Палашка, раскачивалось взад-вперёд. Только неожиданная гостья нарушала эту благодать, меряя шагами комнатку, то и дело причитая о несправедливости жизни.

– Вы ничего не понимаете! Помещики одинаковы все! Я не понаслышке с ними знакома! Все как один – отступники, негодяи! – с пылкостью заверяла Настя кухарку, любезно согласившуюся даровать ночлег. – Из-за Властоша я потеряла отца, дом, Захария! Любора, человека, никогда не оставлявшего нас с Даней! Разве вы не можете этого понять? Или не хотите?!

Пелагея Агафоновна молчала. Отвечать что-либо казалось бесполезно: девица упрямо твердила своё и перебивала на полуслове. Подобно отроку, утверждающему, что воочию видел Змея Горыныча, а ему никто не верил, Настя пыталась убедить Палашку в коварстве Властоша Вишнецкого. В какой-то момент эмоции поугасли, оставив место отчаянию. Настя опустилась на колени и заплакала. Отчего она жаждет услышать поддержки от человека, который много лет не расставался с Властошем? Пелагея – его нянюшка, кормилица, верный друг. Разве может она понять боль Настасьи?

Горячая морщинистая рука легла на золотую макушку и ласково погладила.

– Успокоилась, дитятко? – спросила Палаша.

Дочь мельника всхлипнула, взглянув на кухарку мокрыми глазами.

– Ну полно те, солнце, – продолжала кухарка, – слезами горю не поможешь.

В очах Палашки, глубоких и пронзительных, зажглись огоньки как на свечах в храме. Настасья узнала этот взгляд. Так мог смотреть дядюшка Любор. Так мог смотреть Мелинар, её батюшка… Взгляд чужого человека отчего-то показался ей родным.

– Однако, верно, я не права, чёрствая гусыня, – с лёгкой колкостью высказалась о себе нянюшка. – Может, и впрямь, тебе стоит выплакаться. Всяко лучше, чем при господине. Сердце его не затронут муки девичьей души. Однако Власт не такой злодей, как ты о нём думаешь. Не дай Единый тебе повстречать его деда. Вот про кого словца светлого никто не обронит.

– Выходит, всё познаётся в сравнении, – усмешка Настасьи вышла болезненной. – Я знаю, что есть люди похуже вашего ненаглядного Власта. Знаю, сталкивалась. Но разве это что-то меняет? Сжёг мельницу, обратил отца в мышь, уничтожил мою жизнь, и запер здесь, под магическим куполом он… Ваш Власт… Я его ненавижу…

Пелагея Агафоновна горестно вздохнула и вновь взялась за вязание. Настасья уже не плакала. Взрослые люди не плачут.

– Я знаю, – говорила она, вновь принявшись мерять шагами комнатку, – вы меня не поймёте.

– Осторожнее, блюдце с кашей не задень, – предупредила Палашка, указав на блюдечко с едой в углу комнатки. – А то, топаешь так, что домового раньше времени разбудишь! Мне потом устроит кавардак на кухне, он может! Тебе ли, чародейке, не знать о силе нечистой?

– Ох, и вы туда же! – горько расхохоталась Настасья, всплеснув руками. – Да, какая из меня чародейка, ежели я сама с ними не лажу? Кхм… Я говорила про то, что вы не теряли самого дорогого. Вы родились крепостной, у вас не отнимали волю, не брали в плен, не обманывали вашего отца, чтобы он продал вас как рабыню. Вас не похищали, не запугивали, не угрожали!

Палашка прокашлялась в кулак, отложила спицы.

– Откуда ты берёшься так судить обо мне, Анастасия? – нахмурившись, поинтересовалась она. – Ты у нас ясновидящая? Может быть, расскажешь мне всю мою жизнь, если знаешь? Да будет тебе известно, я – твоя землячка. Предки мои северяне, навжийцы. И я уже давно не крепачка. Властош меня вытянул из неволи, целое состояние отдал своему деду, лишь бы я обрела свободу. Вижу по твоему личику, ты поражена. Да, представь, он может быть благородным! Но не в нём дело. Ответь мне на один вопрос: как ты, цыплёнок, только вылупившийся из яйца, смеешь утверждать то, чего не знаешь?

Настасья прикусила губу. Она должна была извиниться, но промолчала.

– Властош Ладович – глава Волховской Шляхты, – сурово продолжала Палашка. – И Искусника он искал не ради издевательства, но ради того, чтобы спасти Славению. Ради простых славенских народов. Вряд ли тебе было интересно, что происходит в последнее время, коль ты думаешь только о себе.

– Вы неправы! – возразила Настя, сжав кулаки.

Ей не верилось, что Вишнецкого заботит положение простых крестьян. Не могло не быть личной выгоды в его замысле!

Палашка вскочила с кресла.

– Да что ты? Неправа я, старая дура?! – Она крепкими руками вцепилась в плечи Анастасии и затрясла её. – Слепая, да? Не вижу совсем, думаешь? Не-ет, дитятко, я вижу людей насквозь. Если бы ты пошла навстречу чародею, он бы тебе руку протянул. Сколько раз давал тебе шанс, даже со Скатерти-Самобранки угостил, но ты… Заладила своё «не хочу, не буду»! Нет больше прошлого, дитя, нет! Обратной дороги нет, а мельница давно сгорела. Но нужно продолжать жить, не оглядываясь назад!

– Уж лучше в петлю, чем так жить, – тихо произнесла Настасья, за что тут же получила хлёсткую пощёчину.

Девчушка схватилась за покрасневшую щёку, но ничего не сказала.

– От, стрекоза, довела старушку! – хрипло прошептала Палашка, погрозила пальцем. – Единый тебе жизнь даровал не для того, чтобы ты её отвергала и говорила такие страшные вещи!

Настасья посмотрела на неё с отчаянием.

– Единый забавляется, тётушка. Неужто не видите? Он давно уже не слышит наших молитв.

Пелагея покачала головой и отвернулась.

Какое-то время обе молчали. Первой подала голос Палашка, вдруг спросив, владеет ли Настя серпом.

– С жерновами обращаться умею, – ответила та, глядя в пустоту. – Пшеницу в Зеверцах и Полесовке я помогала только в детстве убирать. Мы с отцом работали в основном на мельнице…

– Понятно всё… Значит, жница из тебя тоже никудышная, – Пелагея вздохнула. – Ох, и намучается дядька Макар с тобой! С завтрашнего дня пан пообещал учить тебя смирению, так поверь, он сдержит слово, на ветер Властош их не бросает.

В глазах девочки вспыхнуло возмущение. «Да пусть подавится своим смирением!» – так и хотелось прошипеть вслух, но она вновь смолчала.

– Ложись давай, утро вечера мудренее, – кухарка указала на собственную постель. – На жниву люди отправляются, едва солнце встанет, пока зной головушку не припёк. Перекусывают прямо в поле, либо в полдень, когда люди по хатам да избам расходятся на передышку. Ложись-ложись. Я в кресле посплю одну ночь, ничего.

Настя забралась в мягкую постель. Вопреки обиде на Бога, осенила себя знамением Единого, прочла короткую молитву и поблагодарила Палашку за ночлег. Вряд ли ещё удастся поспать на такой перине. Если будет работать в селе, то и жить придётся в хате, не в усадьбе, а спать на лавке, повезёт, если на полатях. Что ж, оно и к лучшему. С Властошем хоть не будет видеться.

– Засыпай, дитятко, – молвила Пелагея, доковыляла до столика и задула пламя плачущей свечи.

Комнату поглотила тьма. И в этом мраке, как символ бессмертной надежды, ласково чадил пламенник лампадки перед образками в красном углу.

На улице свистел ветер, но в усадьбе было тепло. Пелагея храпела, открывши рот, когда Настасье приснился странный сон. В лунном свете привиделось ей, как нечто лохматое, похожее на крупного кота, пробралось в комнату. Оно царапало пол, шуршало, скрежетало зубами. Глаза существа блестели золотом. Настя то ли во сне, то ли уже наяву натянула одеяло до носа, широко раскрытыми глазами наблюдая за необычным созданием. Солнечный символ на её запястье жёг кожу. Она знала – это нечто не было ни котом, ни мышью. Скорее всего, это был… Домовёнок! Словно услышав мысли девочки, домовой с подозрением покосился в её сторону. Он зафырчал как ёжик, принюхался, долго смотрел на Искусницу, не моргая, но желание отведать угощение победило, и он засеменил в угол. Именно там, под образками стояло блюдечко с перловой кашей и изюмом. Настя не смыкала глаз до тех пор, пока домовой не слопал всё, что было ему положено и не исчез так же таинственно, как появился.

* * *

Пелагея всегда вставала рано, и Настасье через силу, но пришлось подняться вместе с ней. Умылась и расчёсывалась она наспех. Жуткое чувство терзало душу девочки. Казалось, будто сейчас она пойдёт не в поле, а на казнь.

Настя вздрогнула от стука в дверь.

Властош явился, едва зажглась заря. Да не один, а с верным прислужником.

Мерзко ухмыляясь, оборотень держал руку на поясе, за который заткнул нагайку. Каркрас ждал, щёлкал зубами точно клювом, сгорал от нетерпения. Палашка обожгла ворона осуждающим взглядом и поклонилась только Вишнецкому.

– Чего ж, вы в такую рань, пан? Поспали бы ещё чуток, – няня по-доброму ему улыбнулась, затараторила, боясь, как бы Настасья не вставила лишнего словца.

– Я не ложился, – кратко ответил шляхтич. – Ты, тётушка, можешь отдыхать еще хоть целый день. Я пришёл не по твою душу. Настасья!

– Пан, милый, – заговорила Пелагея, заслоняя собой проход в комнатку, – ну, дай ей немного отдохнуть, не выдержит сонная в поле-то. Свалится под солнцем горячим.

Каркрас прыснул едким смехом, а Властош сурово проговорил:

– Выдержит. Не высокого полёта птица. Она ничем не отличается от моих работников, те разве что чуточку умнее. Правила для всех одинаковы. Я спал не больше, чем она.

– У нас рработы по горрло! Они пррохлаждались! – проскрежетал Каркрас, злобно заглядывая за спину Палашки.

– Ох, если ты или твой дружок девчонку изведёте, то я…

– Дорогая тётушка, некуда тебе от меня идти, – тут же завершил фразу пан.

Он уже знал, что заявит Палашка. Опять будет впустую грозить, что не испечёт ему пирожков или того хуже: уйдёт от него навсегда. Да, вот только – куда? Её дом здесь, в его имении. Да, она свободный человек, ей, одной из немногих, позволено выходить за магический барьер; пан часто отправляет её в город за продуктами с приказчиком Яковом. Она вольна уйти, но не к кому. Родственников не осталось, отца умертвил за провинность Криош давным-давно, когда сам Властош был ещё ребёнком. И она о том прекрасно знает.

Пелагея опустила голову и, не смея более перечить, дала дорогу.

Пан приблизился к крепостной, ступая мягко, как чёрный кот, взирая надменно, с издевательским наслаждением. Он смотрел на свою собственность с кривой ухмылкой. Бледная, едва держащаяся на ногах девчонка всё-таки очаровывала Властоша. Не милым личиком, но магической силой.

Он её слышал. Солнцем поцелованная. Искусница. Как его мать. Избранная богами… Но получится ли её подчинить? Золотые волосы рассыпались по тонким белоснежным плечам, голубые глаза смотрели в пол, голова была покорно опущена. Почти девушка. Красива. Если бы только не сильная худоба…

Чародей, улыбнувшись своим мыслям, тут же опомнился и отогнал их прочь. Обойдя Настасью, достал из кармана ленточку. Аккуратно собрал золотистую копну волос, переплёл их в косу, чтобы не мешали при работе, и вплёл в них чёрную ленту. По телу пленницы пробежала дрожь. Властош тронул её за плечи, наклонился к самому уху и прошептал:

– Знаешь, а молчаливой ты мне нравишься гораздо больше. Но ничего, ты ещё запоёшь сегодня на поле… Под свист серпов и кнута. Вот, и посмотрим, на что годится дочка мельника. Жаль, папочка не увидит свою маленькую избалованную девочку. Бедного Мелинара, должно быть, уж кошки съели.

Настасья не сдержалась и с шипением вывернулась из хватки шляхтича. В глазах Искусницы сверкнула лютая ненависть, желание разорвать злодея в сию же секунду. С пальцев слетела золотая искорка.

Властош точно этого и ждал. Палашка же кинула предупреждающий взгляд. Держись, девочка. Молчи. Не поддавайся.

– Отчего не поклонилась мне, Настенька? – волшебник нашёл к чему придраться. – Разве, родичи тебя не учили кланяться господам?

Настасья перевела взгляд и увидела, как Каркрас вытащил из-за пояса нагайку. Страх удавкой пережал горло, советовал Насте не совершать глупостей и поклониться, но она пересилила себя и гордо вздёрнула подбородок. Не дождётся!

Пелагея с ужасом следила за упрямой девочкой, мысленно молясь Единому.

– Ну что же, – чародей жестом остановил оборотня, – передо мной не склонилась, так спину согнёшь перед Царём Сваргом – солнцем красным! И голову не советую так высоко держать, венец тебе не носить, а вот солнце может зеницы ослепить.

Властош, довольный своей речью, отвернулся и произнёс:

– Пошли, замарашка, в усадьбе тебе больше делать нечего. С крестьянами жить будешь, а там – посмотрим.

Анастасия, не проронив ни единого слова, потянулась было надеть свои башмачки, но Властош перехватил её руку.

– Не стоит, – процедил он сквозь зубы. – Так пойдёшь.

Палашка вмешалась:

– Не слишком ли жестоко, пан? Ножки босые, непривычные, больно ей будет по соломе ступать…

– Отдыхайте, милая тётушка. И прошу вас: не учите меня, как правильно воспитывать.

Властош притянул Пелагею к себе, ласково поцеловал в висок. Настасью же так крепко схватил за локоть, что послышался мучительный стон. Натянуто улыбнувшись няне, Вишнецкий вытолкнул невольницу из комнаты.

– Не суй нос не в свои дела, – проскрежетал Каркрас, обращаясь к Палашке, но та дала ему хорошую затрещину:

– Пшёл вон отсюда, пугало огородное!

Каркрас со злостью вышел прочь, и обернувшись вороном, вылетел в ближайшее распахнутое окно.

Пелагея же горестно поглядела вслед воспитаннику. Властош умел причинять боль, когда считал нужным. Искусно, медленно, избирая особенный способ для каждого человека.

* * *

Пан и его крепостная вышли на крыльцо имения. Они спускались по широкой белокаменной лестнице, украшенной балюстрадами, когда стремянной подвёл Властошу Дамана. Пешком до поля идти было неблизко, потому Вишнецкий выбрал коня. Настасью ждала иная участь.

По велению помещика стремянной подал ему длинную верёвку, и чародей обернулся к невольнице. От вида едва заметной ухмылки Властоша, Настасья похолодела.

– Знаешь, как в Царской Славении паны расправлялись с неугодными им крепаками, когда чародейская Шляхта была наравне с высшей властью? – спросил Вишнецкий, перевязывая запястья Насти.

Она морщилась, но молчала.

– Шляхтичи могли спокойно казнить их. Излюбленным способом в те века было четвертование. – Властош глянул на дрожащую от утренней прохлады Настасью, но она держалась всё так же гордо. – Не спорю, времена тогда были кровавее, жёстче, но как действенны были методы! Разом у других охота перечить пропадала. Осуждённого связывали по ногам и рукам, – пан затянул узел так, что Настя засипела от боли. – А концы верёвки привязывали к лошадям. – Он проделал то же самое, закрепил верёвку к поводьям Дамана и вскочил в седло.

Стремянной, следивший за действиями пана, сразу отошёл в сторону.

– Затем палачи хлестали лошадей по крупам… – Властош выдержал паузу и вдруг резко пришпорил жеребца.

Даман сорвался с места. Не ожидавшая такого рывка, Настасья споткнулась, упала и ободрала колени о вымощенную булыжником дорогу. Вишнецкий тотчас остановил вороного, обернулся, и, сверху глядя на мученицу, холодно договорил:

– … И человека разрывало на части.

Настасья с ужасом уставилась на собственную кровь испачкавшую каменную брусчатку. Девушка молчала, силясь не зарыдать от отчаяния.

– Я же заклятый враг. Аспид, помнишь? – услышала она голос Властоша Вишнецкого. – Не следовало мне проявлять к тебе доброту вчера. Ничего, моё воспитание пойдёт тебе на пользу. Впредь будешь следить за своим языком, негодная! Пошёл! НО-О!

На сей раз Даман не остановился, поскакал рысью. Только благодаря длине верёвки, Настасья смогла бежать за жеребцом, не волочась по земле, как приговорённая к пытке. Босоногая, она теперь понимала, почему Властош не позволил надеть башмаки. Голова шла кругом. Мир мелькал пёстрыми образами. В горло при таком беге забилась пыль, Настя закашлялась. Верёвка жгла запястья, натягивала; конь перешёл в галоп, невольница отстала и с криком упала наземь. Властош жестоко рассмеялся, но остановил Дамана.

– Поднимайся, милая, – не оборачиваясь к ней, велел Вишнецкий. – Не заставляй меня ждать.

Анастасия, стиснув зубы, встала на ноги и, тяжело дыша, подошла к крупу коня. Сердце Искусницы сжалось, когда она глянула на чародея.

– Пожалуйста… – слетело с пересохших губ.

– Не строй из себя жертву, – глядя вдаль, на золотое жнивье, молвил пан. – Тебе здесь никто не посочувствует. Потому что, такова моя воля.

И он повернул к ней голову, загораживая солнце.

Настя вздрогнула.

Эти зелёные яркие глаза были острыми, как заточенный серп. Облачённый в чёрные одежды, восседающий на вороном коне на фоне утреннего восходящего солнца, пан казался олицетворением самой Смерти. Он точно сошёл с одной из карт магического Оракула. Конь нетерпеливо гарцевал под всадником, рвался вперёд, словно они с хозяином были в сговоре, как проучить дерзкую девчонку.

– Время передышки истекло. Следуй молча и без слёз, если не желаешь повторения.

Маг пришпорил Дамана, и конь двинулся вперёд. Настя мысленно благодарила Единого за то, что теперь не пришлось бежать следом. Однако, Властош не останавливался, а поле, казалось, и не думало приближаться.

Пытке, всё же, суждено было закончиться. Едва Даман остановился, Настасья рухнула на землю совершенно без сил.

Туда, откуда брало начало неубранное жнивье, подтягивались десятки крестьян с серпами да косами наперевес. Настасья видела сквозь пелену тумана, заслонившего глаза, и мужчин, и женщин в белых, чистых одеждах… Туда-сюда, не смея отставать от родителей, сновали дети. Но Данилушки среди них не было.

Анастасию подхватили крепкие руки, поставили на ноги. Ослабевшая, со связанными запястьями, она пошатнулась, однако пан не позволил ей вновь упасть.

– Смирно стой, не притворяйся, – прошипел он ей на ухо.

Властош обвёл серьёзным взглядом собравшуюся толпу крестьян.

Люди выглядели бодро, словно утро вдохнуло в них новые жизненные силы. Белоснежные рубашки, румяные лица и остро заточенные серпы золотило восходящее солнце. Прошли мгновения, и в искрящийся утренний блеск золота ворвалось крупное чёрное пятно. Оно стремительно падало вниз, люди узнали в нём Каркраса.

Ворон ударился о землю и, превратившись в человека, подбежал к чародею. В руке оборотень держал плеть.

– Две седмицы вы прохлаждались, пока Яков Миколыч пребывал в отъезде, верно? – глуховато звучащий насмешкой голос волшебника эхом разлился над колосьями созревшей пшеницы. – Что ж, взамен Якова за вами отныне Каркрас будет наблюдать. Я даю вам трое суток. За три дня вы должны окончить то, что не смогли выполнить за четырнадцать дней… – Властош не выдержал, и с губ его сорвалось: – Тупицы вы безмозглые! Мне с королём проблемы не нужны. Как вы помните, основная часть работы ложится на мои плечи! Я!.. Я здесь перебираю каждый колосок, ища золото в зёрнах, а ваша задача только пожать всё да в овин отнести! Неужто, этого нельзя было сделать раньше?!

– Пане, мы працевали, але… – начала было чернобровая Оксана в красочной вышиванке, но Властош так рявкнул на неё, что она тотчас умолкла.

– Раньше надо было думать! – слышало пшеничное поле взбешённый голос Властоша Ладовича. – А сейчас времени не хватает! Живо за работу! Благословлять не стану, я вам не священник. Пусть дядя Макар за вашу удачу отвечает, не только ворона слушайте, но и дядьку! Правила знаете: работать без продыху до полудня, там передышка, пока солнце ослабит жар, детям я дарую поблажки, но остальные, – тон чародея понизился, волосы побелели, глаза полыхнули страшным блеском, – попробуйте только не выполнить норму… Клянусь, шкуру спущу с каждого.

Крестьяне покорно закивали. Притихшие дети смотрели себе под ноги. Настасья терпеливо возвела глаза к небесам, моля их о справедливости. Старый дядя Макар первым развеял напряжённую тишину, спросив, что им делать с этой девочкой.

– Ах да, совсем забыл о тебе, – Властош, не скрывая раздражения, с силой схватил Настасью за локоть, притянул к себе. – Ваша новая девка! Знакомьтесь, зовут Настькой. Научите её работать, а то совсем в вольных деревеньках люди разленились! Пусть ночует у Макара в хате. Данилка будет жить и служить мне в поместье.

Разумеется! Властош не зря хочет разлучить Данилку с ней. Сделать ей жизнь в оковах ещё хуже – вот его цель.

Настасья не сдержалась, горько усмехнулась своей мысли.

– Отчего ухмыляешься? Я сказал что-то смешное? Видишь, где поле заканчивается? – Он указал вдаль, но Настасья вместо ответа, обронила иное:

– Вы с такой добротой относитесь к своим крестьянам, удивительно, почему они не захотели работать на вас!

Шляхтич ничего не ответил и направился к Даману. Настасья, думая, что пан отдалился так, что не услышит, тихо обратилась к толпе крестьян, не сдерживая чувства и ощущая в ту минуту небывалую храбрость.

– Как вы можете до сих пор его терпеть? – Она верила, что подневольные люди поймут смысл её слов. – Неужто вы ничего не скажете в свою защиту?! – Она почти зарыдала, рассматривая крепостных. – Как вообще такое обращение с людьми позволено в нашем государстве? За что?!.. Неужели вы…

Речь свою Настя договорить не успела: Властош услышал. Рассвирепев, он вдруг рванулся к ней, схватил с земли попавшийся под ноги серп, вцепился в золотые кудри и запрокинул девчонке голову. Настасья вскрикнула. Храбрые слова исчезли из мыслей, как только шею чиркнуло острие серпа. Каркрас довольно осклабился.

Крестьяне замерли, настороженно наблюдая за паном, но не смея обронить ни слова. Даже дети смотрели серьёзно, без страха. Такого поворота следовало ожидать.

– Продолжай, Анастасия! Мои люди хотят услышать твои пламенные речи! – с ненавистью воскликнул Властош, сильнее сгребая волосы на затылке девчушки. – Продолжай! Ну! Что же так лепетать? Раз уж положила начало «государственному перевороту», надо уметь договаривать смелую речь до конца и говорить громко! Тебя все слушают! Давай!

Один мужик прыснул смехом. И его поддержали такими же издевательскими насмешками, отнюдь не в защиту Настасьи.

– От гэта дурная дзяучинка! – воскликнул какой-то молодец, выдавая яркий белореченский диалект, размахивая руками. – Зараз цябэ пан наш зрэжэт, як каласок пшеничный!

– Що ж ты така смелая, а короля не звергла? – загоготала какая-то баба на милоградском. – Вси ж знають: свобода – це смерть!

Настя широко раскрыла глаза. Она хотела забыть услышанное. Это было враньё, какая-то ложь, выдаваемая за истину! Но Настасья молчала, глотая слёзы. Она тяжело дышала, глядя в ясное небо. Связанные руки дрожали.

– А теперь громко расскажи о том, какие мы несчастные! – раздалось гневное из толпы. – Какая несчастная Славения! Чего ж ты молчишь?!

– Она и слова не можэ казати, – тихо шепнул Олешка на ухо Оксане, с ужасом следящей за действиями чародея. – Пан же зараз её убьёт…

– Может, всё-таки найдёшь, что сказать? – Властош негромко рассмеялся. – Народ ждёт. Или сложно дерзить, когда у горла лезвие серпа?

«Я не боюсь тебя!» – хотелось воскликнуть на всё поле, обличить пана, его дуралеев-крестьян, которые просто терпели.

Но Настасья поняла, что врёт самой себе. Она осталась ребёнком. Потому что боялась.

– Знаешь, что забавно? Они, несчастные подневольные люди, по которым ты так убиваешься, даже слезинки не обронят, если я сейчас принесу тебя в жертву Сваргу…

Властош вдавил кончик серпа в кожу, позволяя крови струйкой потечь по шее, капнуть на золотые живые колосья, подпитать землю…

Кровушшка сладкая… Вкушнаяя… Искушницааа – вдруг услышала Настасья голоса полевой нечисти, прямо как тогда, в лесу. Казалось, поле было живым и жаждало отведать её сил. Она не смогла увидеть, как из нескольких капель крови, впитавшейся в землю, проросли новые золотые колосья и от них в разные стороны потянулись солнечные сияющие нити. Вишнецкий заворожённо проследил за чарами, и как сквозь дрёму услышал рыдания Насти от боли. В оглушающей знойной тишине, её вопль оглушил нечисть, и она исчезла так же быстро, как и проявилась. Но из людей никто не издал ни звука. Никто не заступился. Почти все спокойно принимали своё положение, почти все равнодушно отнеслись к призыву Настасьи и ей самой подумалось, что ни один человек даже не вздрогнет, если пан сейчас полоснёт ей по горлу.

– Рушить систему надо уметь, – тихо прошептал Властош ей на ухо, не отрывая взора от сияющих нитей, петляющих между колосьями. – Я научу. Если бы ты свои яркие речи молвила при короле, разом бы на эшафоте оказалась! Искусница… – Пан подержал Настю ещё немного, для острастки, а затем резко оттолкнул.

Ловким движением он перерезал путы на её руках, и бросил окровавленный серп под ноги Настасье:

– Живо за работу! Не только ведь жернова должна уметь поворачивать. Надеюсь, сегодняшний урок ты запомнишь. Вперёд!

Он раздражённо подтолкнул её в спину и обратился к крестьянам:

– Не советую ей помогать! Девчонка сама должна всему научиться! Каркрас, проследи за этим!

Солнце ярким светом золотило пшеничное поле. Настасья, прихрамывая, медленно шла к дяде Макару. Ни она, ни крестьяне не видели, как за ней шлейфом тянулись золотые чары, как алая кровь, текущая по шее, превращалась в солнечные чудодейственные капли.

На невольницу косились все по-разному. Кто – с изумлением, кто с презрением, а кто со скрытой надеждой. Спину её буравил мрачным взором и Вишнецкий. Наверняка, он улыбался. Искусница страшилась обернуться. Казалось, обернётся – и Смерть обнимет её. Но ведь пока ты ему нужна, он же ничего не сделает? Ничего…

Настасья тронула жгучий порез, засомневалась. Угроза не пустая. Анастасия знала: не будь она избранной, Властош бы за такие громкие слова её просто убил.

Не бойся, девочка. Никого. Властош не властен над тобой. Он не Господь-Бог. Он не посмеет тебя тронуть. Обернись, посмотри ему в глаза. Будь смелой и свободной, как ветер! Не переставай быть вольной в душе! Пусть видит!

Настасья выдохнула, резко обернулась. Но чародея в поле уже не было.