Чёрное полотно укутало задремавшую Берёзовую Рощу. Лунный свет разливался по резным кружевам наличников, украшающих терем. Сквозь листья берёз, расплавленным серебром струились широкие лучи, и тишина наполняла прохладный августовский воздух.

В окне ярко горел огонёк. Мара Васильевна не спала. С приходом сумерек знахарка по обыкновению садилась в красный уголок светлицы за дубовый стол, зажигала свечу, брала уголёк и рисовала. Бывало, травница до утра могла просто писать, забывая о мире, ломая перья, комкая бумагу. Под ноги ей то и дело падали неудавшиеся наброски, исписанные листы, зарисовки. Горькие, как полынь, чувства, разрывали женскую душу. Страх, печаль, любовь – все они хранились на остром кончике пера. Истекали с него то каплями яда, то кровью, то слезами, но, казалось, никак не чернилами. Мара писала о сокровенном. Мара писала о нём. Шёпотом читала свои стихотворения, порой, тревожась, как бы кто не услышал: ни птицы, ни стрекочущие сверчки, ни домовой, ни служанка. Беляночку ведьма уважала, доверяла и даже позволила ей спать в горнице на втором этаже, хотя слугам обычно выделяли место на жёсткой лавке или, в лучшем случае – на войлоке, расстеленном на полу поперёк двери, ведущей в хозяйскую комнату.

И всё же, Мара бы не решилась прочитать ни одно стихотворение даже ей, верной подруге. Сердце подсказывало, дескать Беля уже давно прознала истинную суть хозяйки. Невозможно было постоянно скрывать боль за саркастичными шутками или весёлой улыбкой. Мара, итак, в последнее время вела себя слишком открыто. Тут легко можно прознать об истинных чувствах, скрывать не получается!

Уже несколько дней с его приезда и такого же быстрого отъезда, душу кололо невидимыми иглами. Ведьма поёжилась, накинула на плечи шаль, поглядела в открытое витражное оконце. Там, в вышине, на небосводе мерцало созвездие Козерога – существа зодиакального круга, пришедшего из древних илантийских мифов. Если верить астрологии илантийцев, Власт как раз родился под покровительством Козерога. Мара опустила взор, печально улыбнулась и наконец дописала небольшое стихотворение:

Стоило поглядеть на аккуратные, изящно выведенные буковки, слитые в прискорбные слова, тотчас глаза заслонила пелена. Мара задрожала, привстала, чтобы закрыть окно.

– Осень. Скоро настанет осень, – шептала себе под нос травница. – Госпожа златокудрая, от тебя ждут милости в этом году… Будь поласковее с людьми… Ах… Если бы вы все знали, если бы могли меня понять… Если бы всё было так просто…

Мара закрыла створку, вновь уселась за стол, положила голову на скрещенные руки. Серебристый взгляд неотрывно следил за нервно танцующим пламенем свечки. Огарок угасал, плакал воском. В немом крике бился в агонии. Как и сама Мара.

Сколько лет будет продолжаться пытка? Сколько лет коварный чернокнижник будет над ней издеваться, то приезжая за помощью, то сильнее отдаляясь? В конце концов, дед уже не властен над своим внуком, он не имеет более права запрещать им встречаться, жить вместе, так в чём же, тогда, дело?! Вывод напрашивался сам собой. Чародей разлюбил её. И уже давно.

Мара горько посмеялась собственным мыслям. Что за тяжёлые думы? Отчего так сильно рвутся жилы в трепещущем сердце? И почему опять её мучает бессонница? Как обычно, Мара Васильевна уснёт лишь под утро, проспит пару часов и на заре будет уже на ногах, собирать в лесу травы для лекарств, бледная, разбитая, измученная. Любовь губит. Любовь без ответа ведёт к могиле.

– Это не любовь, дура, это не любовь, – повторяла Мара самой себе, штрихуя углём до боли знакомый портрет на листе пергамента. – Это просто привязанность, плен, привычка… Дура. Ох, какая же ты дура!..

Ни на секунду не отрывала она кончик уголька от листа. Вот, уже на бумаге проявилось изображение: тонкие губы, слитые в лукавую улыбку; благородный, почти господарский профиль из-за едва заметной горбинки на носу; тёмные брови с изломом, а под ними глаза – изумрудные, с прищуром, искрящиеся волшбой. Взгляд цепкий, внимательный. Острый, как у лиса. Но что больше всего нравилось рисовать травнице в портретах – волосы Власта. Длинные, вьющиеся на концах, красиво ниспадающие на широкие плечи. Светло-пепельные, почти белоснежные. Этот цвет у него в маму. Дед его в молодости был таким же чернокудрым, как она, Мара.

Травница прикрыла глаза. Далёкие дни из прошлого закружились перед ней разноцветными картинками…

* * *

Она может зарываться в мягкие волосы чародея, наслаждаться горьким парфюмом. В исступлении она целует его шею, играет с ним как пожелает, благо, юный паныч дозволяет; она оставляет на его теле любовные печати своих пухлых губ. Он отвечает взаимностью, переплетает пальцы, дарит нежность, ласку. Встреча за встречей. Поцелуй за поцелуем. Ночь за ночью. Он только закончил Институт, совсем недавно приехал в имение к дедушке, но первым делом навестил не его, а Мару, живущую в Берёзовой Роще. Они с Властом расстались на пять лет, не виделись с того самого момента, когда дедушка отослал внука учиться в Магический Институт. Хотя знахарка и обучалась первое время наравне с панычем, вскоре ей пришлось покинуть учебное заведение… Всё же, расстались. Неудивительно, что Мара и Властош теперь каждый день стараются проводить друг с другом, словно боятся, будто их разлучат вновь, но уже не на пять лет, а на века.

И впрямь, счастье не длится долго. Маре назначает встречу пан Криош, дед Власта. Встретившись с Марой в корчме города Вишнёв под названием «Чёрный кот» – излюбленном месте многих волшебников – он прилюдно и нарочито громко заявляет, что «девка-целительница» благородному дворянину не пара и, если он ещё раз увидит их вместе, не поздоровится обоим. Криош Вишнецкий приходит на встречу таким, каким Мара запомнила его ещё в детстве: мрачным человеком в чёрных одеждах с огненно-красным подбоем.

– Но я люблю вашего внука, пан! – говорит едва слышно Мара, глядя в пол, на окна корчмы, затянутые бычьим пузырём, глядя куда угодно! – только не в безжизненные глаза немолодого колдуна.

Она боится заглянуть в них. Этот пустой взгляд затягивает, поглощает болотной тиной, не отпускает. Мара смиренно ждёт ответа на своё искреннее признание. Мельком она замечает, как шляхтич отводит со лба волосы, обрамляющие лицо, заострённое, с жёсткими, но аристократичными чертами. Цвет волос такой же смоляной, с проседью, как и бородка клином, которую старший Вишнецкий по привычке любит приглаживать. Голову покрывает остроконечный капюшон, такой же чёрный, как одеяние, с золотым орнаментом. Куда бы ни направлялся Криош, он предпочитает носить с собой трость, набалдашник коей выполнен в виде серебряного черепа с кровавыми глазами. Трость служит пану не только украшением, но и опорой: колдун хромает на одну ногу. А ещё она для него – верный друг и ужас, несущий смерть всем, кто перейдёт чернокнижнику дорогу.

– Любишь? – Криош кривит губы в издевательской усмешке. – Ох, ну это не любовь, голубушка. Обычная страсть. Пьянящее разум вино. А так называемая «любовь» должна не на чувствах держаться.

– На чём же она должна держаться, господин Вишнецкий?

– На выгоде. На деньгах. И мой Властош со дня на день женится на другой красавице, гм… скажем так, более обеспеченной.

– Женится? – у Мары разом пересыхает в горле, сердце стучит о рёбра, норовя их сломать.

– Да, ты не ослышалась, голубушка. Женится. Два богатых семейства соединятся в союзе. Пани Лунья Грацианская, сестрица известной илантийской феи имеет поместье в Чернолесье, четыре сотни душ, богатство, она даст моему внуку всё, что надо. А что можешь дать ты? Маленький синий теремок да метлу в придачу? Не смеши меня, дорогая. Власт не любит. Власт не умеет любить. Наслаждается только твоим телом, но быть любовницей всю жизнь… Ох, как позорно! Ты ведь сама не захочешь, чтобы потом люди пальцем показывали и проклинали. Ты же не продажная девка из публичного дома! Или… Хах, я, может, чего-то не знаю?

Мара бледнеет, искоса озираясь по сторонам. В корчме, по обыкновению шумной, сейчас тишина, травницу пристально буравят десятки пар глаз. Самообладание и ледяное спокойствие вдруг овладевают Марой и подрезают страху чёрные крылья.

– Кроме Властоша у меня никого и никогда не было, ясновельможный пан. И не будет, я клянусь перед Единым, клянусь перед Славьей и Сваргом, вы, вероятно, забыли их имена! – Девичий голос становится громким, суровым.

Мара, наконец, переводит жгучий взгляд на пана, возвращая ему его ненависть.

– У вас нет уважения к Высшим Силам! – произносит она. – Вы не боитесь богов. Вы – лжец! Властош умеет любить. И он знает, что такое любовь. В отличие от вас!.. Я вам не верю, пан Вишнецкий. Как я могу верить словам человека, который издевался над внуком всё его детство, почти не подпуская к воспитанию родную мать? И теперь, когда ему исполнился двадцать один год, вы продолжаете распоряжаться его жизнью, предлагая выгодную вам пассию!

Мара сумела произвести впечатление. Теперь на неё смотрят с поддержкой, с изумлением, на Криоша же – с осуждением и страхом. И всё-таки, ведьме поневоле приходится умолкнуть. Взбешённый Криош запрокидывает Маре голову, упирая свою трость ей в подбородок, так, чтобы травница глядела ровно на него.

– Слушай меня сюда, потаскушка, – говорит пан, скрежещущим, как лезвие о камень, голосом. – Я не терплю, когда мне перечат и когда мне так открыто высказывают своё мнение. Как бы то ни было, свадьба состоится. Тебе я приглашения не вышлю. Занимайся своими скляночками, медициной, но к моему внуку не подходи. Не приближайся ни на шаг.

После сих слов Криош тенью покидает таверну.

Проходят дни. Много раз знахарка пытается пробраться в терем Вишнецких, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию с Властошем, но люди пана её попросту не пускают. Гонят, угрожают, едва не травят собаками. Последней каплей становится приход той самой невесты чародея. Её можно было бы назвать красивой, но дурной, избалованный характер портил весь шарм. Темноволосая, худая, точно щепка, долговязая, свысока глядящая на весь мир, Лунья Грацианская приезжает одна на своём жеребце, без охраны, и едва Мара успевает открыть дверь, та отпихивает её, врываясь в дом.

– Ещё раз попробуешь приблизиться к моему жениху, я тебя убью! Убью, мерзавка, слышишь?! – кричит не своим голосом девушка. – Он от меня без ума, а тебя на каждом слове проклинает! Да и видела ты себя? Старше его на пять лет! Старуха-отшельница! Оставаться тебе старой девой, заклинаю! Таким как ты, даже и думать о любви нет смысла! Недостойна ты внука главы Волховской Шляхты! А вот я!.. Я!.. надеюсь, ты в курсе, кто я такая?

Мара, спокойно подметая пол, с насмешкой отвечает:

– Младшая сестра госпожи Стеллы Грацианской. Вот, не зная, так и не поверишь, что вы с ней сёстры. У Стеллы хоть разум имеется и сила, а у тебя только смазливое личико да поместье, дарованное покойным отцом. Надеюсь, молодой паныч не повесится на второй день после свадьбы. И глотку не надрывай в моём доме, пожалуйста.

Лунья раскрывает рот в негодовании, вероятно хочет что-то сказать в ответ, но не успевает, закашливается, когда Мара перехватывает метлу и со всей силой начинает мести пол в направлении незваной гостьи. И той ненароком приходится как можно скорее покинуть дом знахарки.

– Уж поверь, я рожу ему кучу детей, и со мной он будет счастлив, а у тебя не будет ребёнка, никогда! – продолжает «выгодная партия», грозя костлявым пальцем.

Распахивает дверь, собираясь выйти, но, похоже, настолько раздражена, что не видит ничего вокруг. Мара даже немного пугается за неё, придерживая метлу.

– Аккуратнее, там…

– Ай! – Лунья оступается на крылечке и кубарем катится вниз, хорошенько ударившись оземь.

– Ступеньки, – выдыхает Мара с жалостью.

И закрывает дверь.

* * *

«Мертва! Мертва! Вы слышали? Пани Грацианская, младшенькая их мертва!»

«Да, ты шо! Такая молодица была! А шо ж с ней сталося?»

«Так её батюшка Игнатий отравил, священник из торгового городка! Да, отравил прямо на свадьбе их с панычем Вишнецким! Выпила вино с алтаря, после росписи в договоре о браке, у дворянов так принято – закорючки ставить на бумаге, так вот опосля замертво и упала, кажут! А в вине – яд из белладонны!»

«От, паскуда! А ещё в Бога верует! Шоб черти его жарили за такой грех!»

«Он уже там жарится как пить дать! В ту же ночь после убийства его в темницу посадили под усадьбой Грацианской, должен был сам князь Мирослав Радаславич приехать для суда, да некого более судить… Мёртвым священника нашли в темнице, сбежать пытался, да на ступенях поскользнулся!»

Именно такие новости, сдобренные старческой бранью, слышит Мара, когда заезжает в село лечить больного. По всем деревням, хуторам и городам разлетаются печальные, а для кого-то и радостные, в особенности – для крестьян Грацианской, вести.

Властош стал вдовцом в день после свадьбы. Властош заполучил земли, деревни и трёхэтажную усадьбу. Он более не зависит от своего деда. Эти три фразы крутятся в голове Мары, пытающейся сложить непростую мозаику.

Уже не паныч, но пан Властош заявляется собственной персоной в терем Мары, вырвавшись из своего нового дома после похорон.

– Твой дедушка пришёл ко мне и сказал, что ты не любишь меня. Выбрал тебе достойную невесту. Она и пяти минут не прожила с тобой в браке, а расписала мне целое будущее! – молвит Мара, неохотно пропуская незваного гостя в сени.

Назвать выражение лица Вишнецкого траурным уж точно язык не поворачивается.

– Видимо, она так издевалась над своими крепаками, что они решились заплатить святому батюшке, дабы он её отравил. Хотя, и его настигла кара Единого, – пан горестно усмехается, возводя очи к небесам. – Бедная девица, всего девятнадцать было…

– Да, ладно, не устраивай, спектакль, актёр ты не ахти какой, – Мара фыркает, раскусив его ещё с самого начала.

Властош поражённо открывает рот. Ещё не научился играть так мастерски, как обучится к тридцати годам, но задатки уже есть!

– Говорят, ты там во всю разрыдался, когда она упала замертво, а многие даже тебе поверили, как мило! Что ж, хитро, пан Вишнецкий, хитро. Не зря ты в год Белого Лиса родился. Выходит, теперь ты – полноправный владелец поместья, слуг и земель…

– Поместье Грацианских кануло в лету. По закону, это – моя усадьба. Усадьба пана Властоша Вишнецкого, – с довольным лицом ответствует чародей. – Наконец, я переехал. И больше не стану жить в одном доме с дедом. Это ли не счастье? – Он пристально глядит на травницу. – А ты, душа моя, подозреваешь меня в смерти сестры илантийской синьорины?

– Ох, если бы я тебя не знала, Вероятно, поверила бы! Но я-то знаю, каков ты. Во всей этой истории мне жаль только невинного священника, на которого ты повесил убийство.

Властош приметно вздрагивает:

– Что?..

– Ну хватит играть, Вишнецкий! Хватит. Ты становишься похожим на своего деда, что меня сильно расстраивает. Думаешь, я не поняла? Яд из белладонны умеешь изготавливать только ты, мне донесли и название яда, да. Священнику или слугам этой Грацианской и в голову не могло прийти создать такую сложную отраву. Это был ты. С убийцей я жить не могу… Это неправильно… Это…

Властош не даёт договорить. Резко срывается с места, прижимает знахарку к стене, закрывает ей рот и шепчет в ухо:

– Молчи, милая. Забудь. Это всего лишь сон. Никакого священника, никакого убийства, никаких следствий. Тебя это не должно касаться, и ты не должна об этом вспоминать. Дело закрыто! Просто наслаждайся вместе со мной. Жены у меня никогда не было. Лунья не заслуживает носить такой титул.

Маг убирает руку со рта, и Мара осторожно спрашивает:

– А твоё новое поместье? Тоже всего лишь сон?

Вишнецкий морщится.

– Это другой вопрос. Поместье я заслужил, и оно у меня было всегда. Настал час справедливости. Измученные крестьяне мне ещё в ноги кланяться будут за то, что больше нет их мерзкой хозяйки. Я создам для них государство, отдельное от этого жестокого мира. Они будут меня уважать, и благодарить своего Бога, за то, что я сделал.

После таких уверенных слов юный волшебник со всей нежностью, на какую только способен, целует любимую в губы.

– Властош, не на… – начинает Мара.

– Забудь. Молчи… Молчи, ясноглазая моя, молчи…

Мара желает возразить, да не может. Хочется плакать, но слёзы застревают комом в горле. Ведьма задыхается. Он целует. Впивается ей в губы, пальцами зарывается в пышные кудри, другой рукой спешно пробует отыскать шнуровку на груди.

– Чёртов корсет, как вы это носите…

Уверенными, властными движениями расшнуровывает синее, расшитое серебряными узорами, платье.

– Что ты делаешь? Думаешь, я не смогу рассказать всем, кто убийца? – Мара пробует отстраниться, но понимает, что сама того не желает.

Голова её кружится, мысли заволакивает туманом. Волосы Власта пахнут мёдом и травами. Волшебник резко хватает травницу со спины, пресекая попытки вырваться, опускает руку на талию Мары…

– Нет конечно. Не сможешь, дорогая.

– Потому, что ты меня отравишь так же, как её?

– О, мне это не понадобится, поверь, – шепчет он в ухо.

Мара чувствует сладкие прикосновения, шумно дышит, кусает до крови губы. И слышит, как Властош договаривает:

– Ты сама отравишь себе жизнь, если расскажешь. Попросту не выдержишь. Но я тебя не держу и не угрожаю, делай, что хочешь. Только после себя не вини.

И знахарка не смеет возразить. Он прав. А ей уже, кажется, всё равно. Какое злодейство и эгоизм! Какое распутство! Она готова продать душу! Отстоять все грехи Властоша. Взамен на одно: лишь бы не переставал её целовать, лишь бы не прекращал её нежить. Она не раскаивается, она не порицает себя за желание провести с ним ночь.

– Что я делаю, спрашиваешь? – продолжает Вишнецкий, целуя её в шею. – Хочу доказать лживость слов моего деда о том, что я не умею любить! Давай забудем обо всех! О Криоше, о Грацианских, обо всём мире… Есть только ты и я. Ты и я…

Горесть, обиды, страх – всё, что терзает Мару, сейчас стремительно тает, точно снег в мартовскую оттепель. Пан смеётся от того, что победил, легко подхватывает свою горлицу на руки и бережно несёт на второй этаж. Там, в горнице, опустив её на постель, хлопает в ладоши и по волшебству загорается свеча, приглушённо освещая помещение. Ненужный дорожный плащ колдуна летит в сторону.

– Ласточка… – выдыхает Мара, хватая его за руку, притягивая к себе ближе.

Терпеть не может пан такое сокращение своего имени, но Маре прощает. О, он ещё отомстит ей, ведь впереди их ждёт целая ночь…

* * *

Сладкому, безумному, пьянящему счастью вновь не суждено длиться долго. Даже при таком раскладе событий, Криош Вишнецкий вносит свою лепту.

Без приглашения он заявляется в её дом, едва загорается заря. Мара едва проснулась. Разбитая, встревоженная плохим предчувствием, она идёт на первый этаж терема умыться и вскрикивает от неожиданности: её хватают сзади крепкие руки, а горло сдавливает лакированная трость.

– На чужом несчастье счастья своего не построишь, голубушка, – режет по ушам острый, неприятный голос.

Травница отчаянно борется, пытается отвести трость, но Криош не сдаётся. Только усиливает нажим, вырывая из горла несчастной беспомощные хрипы.

– Я прекрасно понимаю, что отравление Луньи не случайно произошло, – шепчет на ухо Маре старший Вишнецкий. – Это мне внучок в отместку сделал! Я его знаю, как облупленного. Глупец… Думал, с тобой теперь будет. Я пришёл тебя расстроить. Властош обойдётся без тебя, милая. Но запомни, я не предупреждаю больше двух раз.

Наконец, когда Мара почти теряет сознание, Криош ослабляет хватку, и ведьма падает на пол ему под ноги. Кашель сотрясает лёгкие, горло болезненно ноет.

– Со мной – разговор короткий, слышишь меня, голубушка? Старайся держаться подальше от новой усадьбы и от её теперешнего владельца, моего внучка. Безродная девка и такие же грязные оборванцы-отпрыски мне не нужны. Надеюсь, ты не понесла от него? Если я узнаю что-нибудь, если вы вновь встретитесь, то… – Криош поджимает тонкие губы, кривит рот, из-за чего лицо его, в молодости, довольно красивое, сейчас становится похожим на змеиное.

Он демонстрирует целительнице обоюдоострую шпагу, которую наполовину вынимает из трости. Этот жест рассеивает все сомнения. Мара перечить не смеет и мысленно принимает болезненное решение.

– Будьте вы прокляты… – не в силах подняться, сквозь непрекращающийся кашель и боль в горле, бросает она ему вслед. – Хоть бы Аспид забрал вас поскорее!

Вишнецкий-старший на миг останавливается и, не оборачиваясь, изрекает:

– Не старайся. Я с Ним заодно. Лелею надежду, что более мы не встретимся, иначе эта встреча окажется для тебя последней.

Смех, ледяной, будто северный ветер, шлейфом тянется за паном. Исполненный презрения взгляд Мары сопровождает господина Вишнецкого вон из терема.

* * *

«С того дня я не видела тебя ни разу, – пишет Мара письмо спустя десять лет. Десять долгих мучительных лет, проведённых без Властоша. – Как появилась возможность я, не прощаясь, под страхом смерти, уехала из Славении. Я уплыла за море, в Илантию к единственному близкому человеку – моему брату. Тяжело рождённой в Славении привыкнуть к жизни иноземной, да к тому же враждебной для нас страны, но Гвидон помог, разъяснил и обучил. Возможно, ты волновался и даже искал меня, но, думаю, скоро эта привязанность прошла. Дед твой был прав. Это не любовь. Мы, просто, друг другом безнадёжно больны. Это просто болезнь. И увы, она неизлечима, друг мой сердечный, ибо я до сих пор горю страстью к тебе и скоро, очень скоро приеду. У меня много новостей и предложений для тебя, но сперва мне нужно точно знать, чего ожидать. Может, дедушка твой уже в ином мире, не запугивает невинные души, но боюсь, не может быть всё так сказочно. Я тебя люблю, сокол мой. Знай это».

– Какой же бред… – Мара разрывает письмо.

Белокурая девочка лет десяти, стоящая рядом, наивно улыбаясь, пожимает плечами:

– Да нет, отчего же бред, Мара Васильевна? Мне кажется, просто нужно чуть покороче, ему читать будет лень!

– Не в этом дело, милая Навна. Я пишу слишком откровенно, не научилась я сдерживать себя. Да к тому же, он пока не должен знать всё…

– Кто?! Вы?! – восклицает Навна. – Да вы такая уравновешенная и сильная духом женщина, что я вами восхищаюсь! Это я не умею держать всё внутри, а вы… Вы заслуживаете счастья, нам обязательно надо плыть в Славению без промедления! В Илантии, конечно, хорошо, тепло, мы могли бы отправиться и ко мне на острова, но я хочу, чтобы и у вас было счастье, синьорина. К тому же вашему пану надо многое рассказать, вы же понимаете, о чём я…

Мара, глядя в светлые глаза маленькой подруги, с коей успела познакомиться в заморской стране, кивает.

Навну легко принять за славенку, даже именем её нарекли в честь давно позабытой богини – покровительницы музыкантов и художников, однако девочка родилась на островах, неподалёку от Илантии и мало знает о восточном народе. Эта девочка в лёгком салатовом платье соглашается первой слетать в Славению и разузнать как можно больше о пане Вишнецком.

Навна – не простой человек. Оборотень, умеющий превращаться в сову-сипуху. Она зарабатывает на жизнь тем, что приносит в клюве письма, проще говоря, она почтальонка. Иногда за деньги, иногда за еду, а часто и за «спасибо», тут уж как повезёт. Люди часто выбирают третий вариант, имея при себе несметные сокровища. Но Навна ещё не познала всю человеческую суть. Она продолжает слепо всем доверять. Есть у неё особый дар – волшебный, прекрасный голос, способный разрушать зачарованные стены и открывать любые замки.

Проходит месяц. Навна возвращается и сообщает Маре о том, что узнала. Новостей много: Властош стал суровее, но менее вспыльчив, как рассказывают местные, воздвиг магический защитный купол около своих земель, охраняющий его поместье и слуг. То самое «государство», о котором он однажды говорил Маре. Вероятно, он защищён заклинанием, но Навне стоит лишь спеть, дабы открыть барьер, для неё это не составляет труда, голос ей даровали Высшие Силы.

Криош утихомирился, засел в своём тереме, не высовывается и, поразительно, не влезает в дела внука. Многое поменялось. Даже – власть. Не стало Княжества Славенского, в ходе войны случился переворот, убили князя с княгиней, сгинул их наследник, а с приходом нового правителя, подосланного самой Илантией синьора Леоша, появилось королевство. Такое чужеродное название для славенского государства. Такое отталкивающее. Это тревожит Мару, но не так сильно, как предстоящая встреча с Властошем. Хвала богам, он жив. А любит ли он её до сих пор? Станет ли слушать? Узнает ли вообще? Она писала ему все десять лет, но ни одного отклика не приходило в ответ, так, стоит ли вновь рисковать?

– Вы должны увидеться лицом к лицу и разобраться в отношениях, так влюблённые всегда делают, я много романов прочла! – лучезарно уверяет травницу её подруга.

Мара горестно усмехается. Ах, эта наивная маленькая девочка, не познавшая ещё жизни! В Славении другие законы, и у Вишнецкого тоже. Это – не страницы романа, написанного беззаботным мечтателем.

И всё же, Мара соглашается с Навной, и они вместе приплывают в Славению.

Синий терем до сих пор одиноко дремлет в Берёзовой Роще, заросший мхом и поганками. Внутри весь пыльный, он уже потерял надежду встретить свою хозяйку, но она приезжает. Первым делом начинает уборку, а затем, когда всё приведено в божеский вид, пишет новое письмо и просит Навну передать его пану.

Прилетев в мрачное Чернолесье и «познакомившись» с его обитателями – нечистыми тварями, она чует барьер, оборачивается человеком и поёт. Голос разливается по лесу и, словно ключик, открывает невидимый замок зачарованной стены. Барьер пропускает почтальонку во владения пана Вишнецкого.

* * *

…Пану, живущему затворником и не особо привыкшему к гостям, видимо, красноглазый заяц перебежал дорогу, иначе не объяснить, почему он срывается сегодня на всех слуг, невозможно. Хотя, скрывать незачем, мифическому зайцу тоже не повезло: в гневе Властош подпалил ему уши. Метафорически, разумеется. Обычно так говорят, когда Вишнецкий злится. Вот и в тот день, когда прилетела Навна, чародей был разозлён до крайности.

Навна помнит, как всё происходило, до сих пор: вот она входит в кабинет и с любопытством заглядывает в рабочую комнату всемогущего волшебника. Дворянин кричит на дворового слугу, заставляет убрать осколки разбитой посуды, обзывает «идиотом» и грозится высечь. Но «обычный будний день» нарушает маленькая белокурая девочка.

– Э-э, тук-тук… День добрый… – вежливо произносит она, мило улыбаясь.

Властош и слуга отвлекаются, с лёгким удивлением взирают на почтальонку.

– А ты кто такая?! – спрашивает, наконец, чародей.

– А я это…

Властош в два шага оказывается рядом, хватает за руку, усаживает за стул и нависает над ней чёрным коршуном.

– Судя по платьишку, совсем не крестьянка! Как же ты пробралась через купол? Отвечай! А ты, – гнев Вишнецкого вновь перекидывается на дворового, – вон отсюда! На глаза не смей попадаться, дурень! Убью!

Навна пробует объяснить пану всё, насколько хватает смелости и разума, но тот лишь холодно смеётся в ответ. В волшебные свойства её голоса он не верит. Даже имя Мара ни о чём ему не говорит.

– Мары нет в Славении уже десяток лет! – медленно произносит Властош. – Кого ты пытаешься обмануть? Она забыла меня давно! Ты врёшь мне, дитя! Какая илантийская тварь тебя подослала? Или быть может, вновь, мой деда?..

– Нет-нет, я не вру, честно-пречестно! – в отчаянии кричит Навна. – ЛАСТОЧКА!

Властош замирает. Сова-оборотень с облегчением вздыхает. Кажется, подействовало.

– Откуда ты знаешь это прозвище? – настороженно раздаётся за её спиной.

– Так… Мара рассказала. Она так вас называет, когда… хм, ну, когда хочет побесить. Она над вами любит издева… Впрочем, неважно. Вот… Поглядите, она прислала вам письмо!

Навна достаёт из сумы свиток и передаёт в руки Вишнецкому. Тот внимательно пробегает по строчкам глазами и, наконец, садится напротив подруги Мары за стол с другой стороны. Вместо извинений пан велит принести перекусить почтальонке и сам настаивает, чтобы та отдохнула с дороги. Хозяин поместья меняется на глазах. Меняется резко, меняется жутко.

– Вы очень любезны… – лопочет Навна и ненароком добавляет: – Стали.

Она смотрит на него, не отрываясь. И пан отвечает тем же. Прожигает взглядом с улыбкой. Девочка не носит косы как её славенские сверстницы, волосы у неё едва достают плеч, потому от волнения она теребит не пряди, а складки своего салатового лёгкого платьица.

Властош вежливо просит спеть, и Навна дрожащим голосом поёт красивую мелодию. Несмотря на робость, от голоса исходит невероятная сила, Властош чувствует её. Голос отпирает закрытый на ключ стеллаж с книгами и склянками, и чародей убеждается в правдивости слов Навны.

– В следующий раз, душа моя, предупреждай заранее, что прилетишь. Я сегодня был не в духе, ты могла пострадать…

– Вы очень проницательный, синьор, ой, то бишь – пан, – поправляет себя Навна искренне и с тревогой.

Правил славенского этикета она ещё не знает и боится показаться невежей. Вот, уже оговорилась: в Илантии обращаются к мужчинам со словом «синьор», и она по привычке сказала так же.

– Что ты на меня так засматриваешься, дитя?

– Вы… красивый… – Навна отводит взгляд, не зная, как лучше сказать, теребит свои совиные длинные серьги-перья и случайно тараторит правду: – Но, поверьте, я не понимаю, что именно нашла в вас Мара Васильевна!

Довольная улыбка Властоша исчезает с лица.

– Но, право, вас и впрямь трудно забыть, – пробует исправить ошибку сова-оборотень. – Что-то в вас есть… цепляющее… Хотя вы противный, вредный и злой… Ой, вы мне уже чай принесли? – Она добродушно кивает ошарашенному слуге, подающему чашку с чаем и сладостями. – Ого! С печеньем! Спасибо-спасибо, почтенный! Надеюсь, синь…ой, то есть, пан, без добавления белладонны?

Девчушка хохочет. Слуга вовремя скрывается с панских глаз, делая вид, что не услышал. А Властош не прекращает сверлить удивлённым взором странную гостью. С ужасом осознаёт: очень возможно, что Мара рассказала девчонке и про его мастерство в изготовлении ядов, а значит, и про Лунью, и про всё остальное…

Травница редко, кому рассказывает тайны, если у неё нет большого доверия к слушателю. Выходит, Навне она верит полностью. Этому юному светлому созданию. Что ж, пан надеется, что тоже поверит, и обойдётся без лишних жертв.

– Без особой надобности я не травлю, милая, – он иронично посмеивается, но кажется, Навна не уловила в его фразе двусмысленность. Вишнецкий принимается читать письмо.

Почтальонка наслаждается чаем и исподлобья с интересом следит за реакцией Властоша. Она не знает, что именно написала ему Мара, но догадаться не сложно. Пан читает долго, прикусывая губу.

«Я вернулась в Славению. Девчушка, что передала тебе письмо – моя хорошая подруга Навна, с ней я познакомилась в своём длинном путешествии. Ей можно верить. Надеюсь, ты её не прикончил сразу, как только она вошла! Заметь, как девочка поразительно говорит на нашем славенском! Её обучала мать, она была родом из северных краев нашей страны. Но ладно… Надеюсь, Ласточка моя, у тебя хватило ума не напугать Навнушку, а угостить чаем. Она очень любит чай и печенья. Впрочем, не это главное… Главное, я вернулась. И хочу сказать, что не забыла, хочу увидеть тебя. Давай начнём всё с начала. Не думаю, что твой дед опять возьмётся за старое и станет нам мешать. Какое дело этому упырю до нас? Он уже отжил своё, и пугаться тебе его незачем. Всё будет хорошо. Я многое должна тебе рассказать, но прежде жажду получить ответ. За десять лет ты ни разу не прислал письма. Так, может, теперь проявишь уважение? Хотя бы, ради нашей детской дружбы. Отправь мне ответ, я приму любой.

С любовью, твоя ведьма Мара».

Властош, думая довольно долго, водя пером по губам, наконец принимается строчить ответ. Сова старается не глядеть на пана, хотя, скрывать очевидное от самой себя ей тяжело: пан Вишнецкий хорош собой, Мара ни капли не приврала. И всё же, за холодной красотой колдуна скрывается нечто мрачное, тёмное.

– А за что вы так орали на слугу?.. – интересуется Навна.

Волшебник на секунду отвлекается, переводит взор от листа пергамента на гостью.

– Поверь, если бы разбили твоё фамильное блюдце, стоящее полтысячи славенских рублей, ты бы и не так орала.

Девочка-оборотень сокрушённо качает головой:

– Орать на людей плохо, синьор… Ой, то есть пан.

– Нормально, – отмахивается Вишнецкий и, хмурясь, продолжает писать.

– У вас душа злая, – задумчиво говорит Навна.

– Ты дедушку моего не видела, – усмехается чародей. – Вот, у кого душа поглощена злом. А я всегда и во всём соблюдаю баланс. Забирай, – Властош, сложив листок в трубочку и запечатав, передаёт его сове.

Перед тем, как уйти, Навна напоследок произносит:

– Мара мне рассказывала о вас как о божестве. Я, всё-таки, немного иначе думаю.

Вишнецкий щурится и притворно вздыхает:

– Боже, я ночей не досыпал, только и ждал твоего мнения!

– Вы всё же – тёмный волшебник, – говорит с искренним сожалением девочка-оборотень, – Я чувствую это. Я передам ваш ответ, такова моя работа, но больше сюда я не вернусь. В Илантии мне теплее.

– Никогда не будь уверена в словах, касающихся будущего. Кстати, сказать хотел, для иностранки у тебя очень хорошее произношение славенского. Мара передала, матушка твоя постаралась обучить. Не спеши улетать в вашу хвалёную Илантию. Никто не знает, как Колесо Судьбы может повернуться. Ты можешь остаться здесь.

Чародей ради интереса достаёт из ящика стола колоду карт, тасует, вытаскивает и кладёт на стол.

Пальцем с изумрудным перстнем чародей указывает на карты.

– Вернёшься, вернёшься, и не раз, гляди сама. Прямо и выпали карты возвращения. Только не сейчас, спустя ещё несколько лет. Оракул никогда не лжёт.

– Тогда спросите у карт, почему вы не видите возможности, которую даруют вам Высшие Силы. А ещё, спросите у вашего хвалёного Оракула, что вам грозит за ваши злодеяния. Благо, хоть в чай яда не подсыпали. За вкусный чай, к слову, сердечно благодарю. Позвольте откланяться, я полечу, у меня много работы.

Властош, насмешливо глядя, кивает. Навна неуклюже кланяется. Не смея больше задерживаться, оборачивается в сипуху и вылетает прочь из распахнутого окна.

* * *

Вернувшись к Маре, она передаёт письмо. Знахарка скрывается за дверью, долго молчит. Навна, из любопытства приложившая ухо к двери, вдруг слышит тихий, плавно перерастающий в рыдания, плач. Так рыдают только на похоронах близкого человека.

«Здравствуй, моя ведьма, – гласит ответ волшебника в письме. – С возвращением! Буду краток: мы останемся с тобой друзьями. Не больше. Помимо Криоша, появились проблемы посерьёзнее: я ищу того, кто сможет одолеть все помехи. Я дал клятву, и теперь ищу Искусника. Также жажду я узнать, кто виновен в смерти моей матери. И пока у меня есть цель, забивать себе голову всякой ерундой я не намерен, как и подвергать нас обоих опасности. По крайней мере, сейчас. Если хочешь ждать – жди. Но ждать придётся долго. Ничего, со временем, ты привыкнешь.

Не настаиваю, но бумагу сию советую уничтожить. Мои планы я люблю держать в секрете.

С уважением к тебе, пан Властош Вишнецкий».

* * *

Далёкие дни прошлого затухали в памяти травницы, оставляя привкус горечи. Теперешняя Мара сидела за столом, положив голову на руки, и плакала так, будто сызнова прочла письмо Властоша. Плакала тихо, стараясь не разбудить ни одно живое существо, обитающее в Берёзовой Роще. Но, всё-таки разбудила. Со второго этажа, едва слышно спустилась Беляночка. Белка-оборотень застыла на ступенях. Завидев госпожу в таком виде, она опешила, не зная, как правильно подобрать слова, дабы утешить.

Да, после угрозы чародея, она не спешила рассказывать травнице про Настасью, про его враньё, но не выразить своего мнения не могла.

– Вы слишком хорошо о нём думаете, госпожа, – обронила она осторожно, и Мара вздрогнула. Беляночка ожидала всего, чего угодно, но только не спокойного кивка в знак согласия.

– Да, милая, ты права. В том моя ошибка. Но я его люблю, ты, видно, знаешь это. Не говори мне, что не рылась в моих личных записях.

Беляночка виновато опустила голову. Что она может сказать? Мара – ведьма, от ведьм нет секретов.

– Я тебя не осуждаю, – выдохнула знахарка, поспешно вытирая слёзы и приводя себя в порядок. – Эх, любопытство. Оно всегда нас подводит.

В длинной ночной сорочке, с растрёпанными чёрными волосами, Мара тяжело встала. Покачнувшись, едва не рухнула, но Беляночка успела её подхватить.

Рыжая быстро убрала записи и портреты пана в ящик стола.

– Вам надобно поспать, – советовала она. – А не копаться в ненужном прошлом.

– Надо бы, – травница горестно усмехнулась и поднесла руку к ноющему виску. – Лучше бы он не приезжал, лучше бы я его не видела…

Беляночка приобняла уставшую Мару, намереваясь проводить её до горницы. И она бы проводила, если бы не раздался стук в окно.

Жительницы синего терема резко обернулись на звук. Мара, завидев незваного гостя, поражённо выдохнула: за окном лунный свет обрисовывал силуэт крупной птицы.

– Не может быть… – Мара, не веря глазам, подбежала к окну и распахнула его настежь.

Раздался скрежет голоса сипухи: совы такого подвида кричали жутко, напоминая своими голосами вопли призраков, но красивые золотые перья и личико сердечком у этих птиц враз разрушали все неприятные чувства.

Сова влетела в комнату и ударилась о пол. Вспыхнули золотистые искры, и из них показалась хорошенькая девушка с волосами цвета льна, которые, что в детстве, что сейчас не достигали плеч. Одета она была также, как тогда, в воспоминаниях Мары: золотисто-салатовый сарафан поверх вышиванки, на шее висит кулон с аметистом, в ушах – серьги с совиными перьями, поперёк груди – сума с письмами. Мара горько улыбнулась, на сей раз в очах заблестели слёзы искренней радости.

– Э-э, привет! – оборотень лучезарно улыбнулась, глядя на поражённых Беляночку с Марой. – Простите, Мара Васильевна, что я без предупреждения…

– Ох, милая Навна! – ведьма кинулась к ней, заключила в горячие объятия. – Не ожидала, сколько годков я тебя не видала… Навнушка. Как ты подросла!

– Да ладно, мне всего пятнадцатый пошёл, – Навна засмеялась. – Для оборотня слишком маленький срок! – Девочка-оборотень с безбрежным счастьем расцеловывала щёки Мары и не могла сдержать слёз. – Но я всё такой же ребёнок, не сомневайтесь. Всё та же почтальонка, любящая помогать верным друзьям, петь песни и пить вкусный чай. А вы, сударыня?.. – светлые глаза Навны засверкали, едва она увидела молчащую, стоящую в стороне Беляночку.

Мара представила служанку подруге.

– О, так ты тоже оборотень! Мне очень-очень приятно! Никогда ещё не видела славенских оборотней! – почтальонка рванулась к ней, с воодушевлением потрясла руку белке, будто знала её уже долгие годы. Этим странным жестом она сначала напрягла, но после всё же вызвала на устах Бели улыбку.

Когда заварили чай и принесли медовые коржики для гостьи, Навна наконец рассказала, почему соизволила явиться в столь позднее время.

– Ну, в общем я тут сама недавно. Приплыла из-за Вестлихого моря, решила пока здесь обжиться, чуть подзаработать на письмах, кушать-то на что-то надо. Я потом, возможно, улечу обратно, а может и нет, не знаю… Ну не суть. Я разносила письма, и забрела в Волшград.

При упоминании города, населённого чародеями, Мара насторожилась. В Славении было несколько таких городов, где предпочитала жить магическая знать: Вишнёв, Чаросвиж, Волшград…

– Как же тебя туда занесло? Он же в Белоречье, на юго-востоке!

– Не знаю, так вышло, я довольно быстро летаю. Но в общем, что я там увидела, ой… У короля вашего, видно совсем ум за разум ушёл! Видать, не он сам принял это решение, советник его подсобил, но… в общем, не особо я разбираюсь в ваших политических делах, но Волшеградский Лицей, в котором обучают дворян, сыновей чародейской Шляхты, его вчера закрыли…

Беляночка поперхнулась чаем. Мара поджала губы. Странно, с чего бы вдруг? Обещал же оставить хотя бы одну школу. Институт он давно закрыл, дворяне-колдуны теперь сами своих детей обучают, но… Какой глупый поступок! Возникнет бунт. Это прямая попытка ограничить Волховскую Шляхту в свободе. Неужели, нынешняя власть хочет лишить оставшихся в стране магов знаний? Тогда король легко расправится с ними по одному! К чему всё идет? Что он затевает?..

– Мара Васильевна, вы ведь не пойдёте против короля и не расскажете пану? – забеспокоилась Беляночка.

Мара смотрела застывшим взглядом в одну точку, осознавая услышанное и размышляя, что же теперь им делать, как сказать Властошу. Он ведь не сдержится, всю Славению вверх дном перевернёт! Мара рассмеялась собственным мыслям, но тут же схватилась за голову.

– Это мой долг. Он обязан знать. Он – глава Шляхты и должен предпринять меры. Он платит пшеничную дань за колдовство, тогда какого беса эти идиоты влезают в жизнь магической знати?! – Ведьма не выдержала, сильно стукнула кулаком по столу, покраснела. Навна икнула. Впервые за долгое время видела она знахарку такой раздражённой.

– Неужто, вы должны решать его проблемы, госпожа? – осторожно уточнила Беляночка, глядя в пол.

– Нет, – ответила Мара. – Я к нему не полечу, даже на помеле. Не хочу его видеть. Не хочу, верно ты сказала, решать его проблемы. Но оповестить его должны немедленно. Навна…

– Ась? – Навна, сёрбая чаем, подняла изумлённый взор на травницу. Она прекрасно видела этот намёк, но предпочла притвориться, что не понимает.

– Навна, милая… – настойчиво-ласково повторила Мара Васильевна, и Навна замотала головой:

– Не-не-не! Вы что, сударыня! Пан же меня за такие вести на первой берёзе вздёрнет! Я ещё слишком юна по меркам оборотней, чтобы умирать!

– И всё же ты первая узнала, тебе и говорить, – знахарка буквально поставила девчушку перед фактом.

– Н-но…

– Если он тебя хоть пальцем тронет, я ему свою метлу засуну в…

Смех Беляночки оборвал фразу ведьмы. Но даже обещание Мары Навну не сильно обнадёжило. Пана она всё-таки побаивалась. А ещё ей вспомнилось их последняя встреча, и гадание Властоша, дескать, ещё вернётся к нему, ещё встретятся. Ей и впрямь не следовало быть уверенной в том, что события пойдут так, как она захочет.

Мара тяжко вздохнула. Проблемы в последнее время стали навещать их чаще. Проблемы – вещь такая дружелюбная, что как одна придёт, так обязательно с радостью потянет за собой другие…