Часть силы той, что без числа

Творит добро, всему желая зла.

Они покинули кабинет и пошли по мрачному полутёмному коридору, длинному, похожему на глотку Аспид-Змея. Настасья уже покорно следовала за чародеем, и как бы ни пыталась выразить презрение к его дому, увы, у неё получалось плохо. Не защищена душа человеческая от любопытства, даже если сопротивляется этому чувству.

Сумрак остался позади, Властош свернул в другой коридор, сплошь завешанный картинами и острогранными зеркалами, отражающими лунный свет из окон напротив. На картинах пестрели портреты чародеев Волховской Шляхты, исторические события, магические дуэли известных дворян-колдунов, а ещё существа, не всегда видимые людскому глазу. Если в заморской Илантии хозяева каменных замков вешали гобелены с изображением фантастических единорогов и уродских гоблинов, то здесь для знати, в их богатые усадьбы и особняки писали да ткали картины на основе исконно славенских верований. Вишнецкий заметил интерес Настасьи и замедлил шаг, позволяя ей всё разглядеть. Настя никогда не видела таких больших полотен. На одной картине возле крутящегося мельничного колеса вылезал из воды пузатый водяной дух, на другой ослепительная Жар-Птица сидела на ветке древа, охраняя молодильные яблоки, а на третьей богатырь из былин насмерть сражался с огнедышащим змеем. Порой у язычников-чародеев встречались изображения с помесью из всех ныне существующих славенских духов. Чародеи знали: образ духа может представать по-разному, но это не означало, будто его не существует вовсе. Ни в коем случае! Паны не чурались крестьянских баек, а случалось, что и лично были знакомы с персонажами старых верований.

– Что, душа моя, в Полесовке такого не видела? – язвительно бросил Властош, подавая девчонке руку, чтобы не споткнулась.

Они покинули коридор и отправились вниз по белоснежной лестнице на второй этаж. Свернули направо, затем налево, потом по коридору и через анфиладу богатых комнат. Анастасия уже и не помнила дороги обратно, поместье было прекрасно, но слишком запутанно. Не родная деревенская изба, где всё на виду! Дочь мельника встретилась взглядом с парой-тройкой дворовых, и те с интересом покосились ей вслед. Но, как странно… Вроде, слуг должно быть больше, куда же все подевались?

На деле Властош позволил дворовым разойтись к вечеру по людским комнатам и закончить насущные дела. Но говорить правду свободолюбивой пташке не хотелось. Девчонку следовало приструнить, дабы и не помышляла о вседозволенности. Пан обязан не допустить появления второго Ивашки. Да, многие невольники не жалуют своих хозяев, но прилюдно оскорблять господина в лицо решится не каждый, разве что – тот, кто хочет расстаться с жизнью.

– Не все работники оправдали мои ожидания, – начал было пан, посматривая на Настю.

Его звучный глубокий голос рикошетом ударял о каменные стены, завешенные тяжёлыми коврами. На одном Насте бросилось в глаза изображение кирпичного дворцового ансамбля с острыми белыми шпилями – здания, реально существующего, древнего. То была Резиденция Волховской Шляхты.

– Прости уж, что не везде свечи горят. Многие дворовые сейчас в моей темнице под усадьбой, – продолжал чародей, сдерживая улыбку. – Расстроили меня. Может, и ты там побываешь, если в чём-то провинишься. Главное, не доводи меня. Дворецкий однажды довёл, и пришлось его казнить. Оттого его место занял камердинер Ярмаш, тот идиот, которого Каркрас порол. Шило на мыло поменяли, ничего не изменилось!

Настя побледнела. Властош почти не лгал. Дворецким и камердинером по совместительству ныне служил Ярмаш, но выше него стоял управляющий Яков Миколыч, давеча отъехавший по делам. Ярмаш недолюбливал Якова, тот отвечал ему тем же, и понятное дело – почему: последний был старше, а самое главное, он был свободным, получал за работу от пана жалование. Яков Миколыч побеждал в любом бытовом споре, и Ярмашу приходилось мириться со своим положением. «Казнённого» же дворецкого помещик выдумал на ходу нарочно для Насти. И наивная девочка поверила!

– За что вы его казнили? – не сказать, что Настасья сильно переживала за казнённого, но голос её растерянно дрогнул.

– Пересладил мне чай, паршивец. Надо было положить две ложки сахара, как я люблю, а этот дурень положил три. Терпеть не могу переслащенный чай! А я ведь его предупреждал… Да упокоится его душа с миром!

На последней фразе маг-язычник осенил себя звёздным знамением Единого.

– Мне кажется, вы богохульствуете, – не сдержавшись, заявила Настя.

Она остановилась и зашаталась на месте. От увиденного и услышанного по спине пробежал холод. Девчушке вдруг вспомнился момент, когда в тот злосчастный четверг после дождя пан нанёс визит и велел положить ему в чай именно две ложки сахара. Видимо, у него так повелось исстари. Но убивать человека за сахар… Какой ужас! Ещё и молится!

– Надеюсь, запомнила, сколько ложек сахара мне в чай класть? – уточнил Вишнецкий, проглатывая смех.

Нельзя-нельзя, раз уж начал издеваться, так надо добить бедную девочку!

Настасья слабо кивнула.

– Замечательно, – продолжал чародей. – Сие касаемо чая. А когда, замарашка, будешь заваривать кофе, сахара вообще не клади. Я его пью крепким. Почую, что положила – прикажу тебя высечь.

– Как вы вообще можете эту дрянь горькую заморскую пить? Да, ещё и без сахара, – не выдержала Настасья, но суровый взгляд Властоша заставил её умолкнуть.

Они шли дальше по коридору, Настасья озиралась по сторонам. В глаза бросались позолоченные кресла, диваны, обтянутые бархатом, белоснежные комоды, фарфоровые вазы и статуэтки… Подумать только! Вся эта роскошь – для одного человека! Прежде, чем добраться до лестницы, ведущей на первый этаж, они прошли через бальную залу, в которой стояло фортепьяно с росписью из серебристых колосьев. Настя только в книжках читала про такое, но сразу узнала дорогой музыкальный инструмент.

– Вы умеете на этом играть? – с удивлением спросила она пана.

– Что за глупый вопрос? Думаешь, оно здесь для красоты стоит? Умею, замухрышка, с трёх лет. Матушка искусно музицировала.

Более они не разговаривали, пока не достигли дубовой резной двери на первом этаже. Дверь вела в столовую.

– Редко кому я позволяю угощаться с моей Скатерти-Самобранки, – горделиво заявил чародей. – Но тебе, как Искуснице, позволю. Хоть, ты и заслуживаешь после всех выкрутасов корку хлеба да стакан воды, я всё же решил смилостивиться.

Осознав услышанное, Настя вскинула брови. Неужели, впервые в жизни она увидит настоящую легендарную скатерть? Говорят, на ней может появиться любое блюдо, стоит о нём только подумать! Вот, диво!..

– Эта та самая Скатерть, про которую мне читали в детстве? – невольно восхитилась девушка. – Анджей Кирецкий описывал её в Славенских Сказах!

Вишнецкий слегка нахмурился, но губы его не покидала улыбка:

– Я не знаю, где покойный пан и лгун Анждей видел Самобранку и как он её описывал, но моя Скатерть – единственная на весь мир. Хоть и трещит без умолку, пользы от неё больше, чем от дюжины слуг. Пойдём. Да смотри, ничего не трогай без спроса!

Пан повернул ручку двери. На улице уже царствовала ночь, и Властош с Настасьей зашли в тёмное, но просторное помещение. За ними тихонько закрылась дверь. Неприятный морозец пробежал по спине Настасьи. Казалось, в зале находился кто-то ещё. Настя вздрогнула: в кромешной тьме послышался хруст и смачное чавканье.

«Ом-ном-ном-ном» – раздавалось из центра столовой.

Властош прищурился. Ох, если кто-то взял его драгоценную скатерть… Хлопанье ладоней по волшебству зажгло свечи в канделябрах и на хрустальной люстре. Трапезную затопил яркий свет.

Анастасия, прячущаяся за Властошем, осторожно выглянула и увидела необычную картину: за дубовым столом, накрытым вышитой скатертью, спиной к ним сидел долговязый парнишка. Длинные заячьи уши росли у него прямо из светлых кудряшек, а на плечах красовался плащ охристого цвета с жестким звериным мехом.

Оборотня застали в тот момент, когда он ужинал тем, что выпросил у скатерти.

– Так во-от, чем всё это время занимался Хранитель раницы, – Вишнецкий протянул фразу долго, поражённо и добавил с медовой интонацией: – Степа-анушка?

Степан, Хранитель Леса, тот самый заяц-оборотень, не удосужившийся встретить чародея по приезде, медленно обернулся.

Он попробовал невинно улыбнуться, но рот был набит капустными листьями.

– Ждаждвуйте… Ждаштош Дадович, – прожёвывая капусту, прошамкал заяц и икнул.

* * *

Переглядывания продолжались мгновения, но Настасье показалось, будто вечность. Оборотень слез с хозяйского стула. Осторожно поднял с пола обгрызенные листья капусты, ломтики моркови, сложил остатки еды кривой пирамидкой на столе. Не отрывая взора с Властоша, стряхнул крошки со скатерти и, насвистывая песню, направился к выходу в противоположную дверцу.

Волшебник молча взмахнул рукой. Дверь захлопнулась прямо перед носом Степана. У парнишки дёрнулся глаз.

– Куда-то собрался, обёртыш? – Вкрадчивый голос чародея на сей раз прозвучал угрожающе. – Какого леш… кхм, беса ты ешь с моей Самобранки?

– П-пан, не н-называйте м-меня этим противным словом «обёртыш», п-пожалуйста, – Степан начал заикаться. – В-вы же знаете, м-мы, оборотни, этого не любим…

– Обёртыш, – нарочно, давя на прозвище, повторил Властош. – И всё-таки, Хранитель, дай мне ответ, почему я не должен прибить тебя прямо здесь? Ты забыл, что служишь не в усадьбе, а на границе?

Властош Ладович двинулся на оборотня. Он не повышал голоса, но по запястьям его бежали огненные змеи. Стоит зайцу сделать хоть одно резкое движение, пан волшебник его сожжёт заживо!

– Не-не-не, – замотал ушастой головой парнишка, скользя вдоль стены, лишь бы не попасться в руки колдуна, – Я своё дело знаю, поверьте! Я ж оборотень циро… квали… э-э… как то причудливое словцо, Самобранка?!

– Высококвалифицированный! – на одном дыхании пропищал голос из пустоты.

Голос этот напоминал женский, но был картавым, писклявым и смешным. Настасья поражённо огляделась вокруг. Никого нет. Неужели это сказала…

– Вот видите, она знает, что говорит! Знает! – заверещал Степан, опасливо обходя чародея. – До сих пор не понимаю, откуда такие странные слова в её голо… или что там у неё! Но, как в точности-то! Прям про меня! Цироквалированный я!

– Самобранка! У меня к тебе отдельный разговор будет! – гневный взор Властоша обратился на белоснежную скатерть, расстеленную на столе. – Как же ты посмела подать еды без моего разрешения?

– Я не подавала, Властош Ладович, он мне угрожал! – закричала благим матом Скатерть-Самобранка, и от её возгласа задрожало даже пламя на фитильках свечей.

– Поразительно… – только и выдохнула Настасья, смотря на скатерть.

– Да, брешет она всё, она меня сама угостила! Вас не было, да, я забрёл в дом, меня Палаша позвала, и я хотел просто помочь застирать нашу драгоценную Самобранку! – Степан тараторил так быстро, что на глазах выступили слёзы. – А она, ну эта, ткань, она знаете, как начала, мол: «Давай трапезничать, давай устроим вечер в полной тьме, не при свечах, но с едой, мол, брось, никто о нас не узнает!» …

– ВРУН!! – заорала что было сил Самобранка. – У нас, чё, дворовых не хватает, чтоб тебя из леса самого звать?! Своими грязными лапами трогал мою священную ткань! Я молчу уж про то, сколько ты сожрал!

– А тебе жалко, да? – укорил заяц. – Властош Ладович, честно, я съел совсем немного. Ваша С-скатерть готовит прелестные м-морковные котлеты…

Пан не успел открыть рот, как Скатерть противно завопила на всю столовую, обличая Степана во всех преступлениях:

– Ах ты шельмец проклятущий! Ах ты лгун! Да твоё пузо настолько бездонно, что морковные котлеты там исчезли сразу же. Ты угрожал мне ножницами, более того, ими ты задел мой край и порвал. А ещё, – пан, поверьте, он привирает! – ты, окромя морковных котлет и капусты выжрал три мясных блюда, одну фаршированную щуку, два вида салатов, – с оливками, между прочим, губа не дура! – и выдул целую бочку медового напитка!

– Чё?! Ах ты, ткань беспардонная… – в свою очередь захотел высказаться Степан, но Властош так сильно гаркнул, что замолчали разом оба.

В ссору внезапно вступилась Настасья, недоумённо спросив молодого оборотня:

– Ты ел мясо? Я думала, зайцы питаются корой.

К ней обернулись все: Властош, Степан, да и Самобранка бы, наверняка обернулась, была б у неё голова.

– Ах, что за наивное прелестное дитя, – Степан, посмеиваясь, посмотрел на Настасью. – Мясцо с кровью иногда нам, стражам, отведать полезно. Я ж непростой оборотень, дорогая. С такими силами знаюсь, что скажи вслух, думаю, тебе станет дурно. Что я – короед по-твоему? Хи-хи! А, ты у нас… – Степан, словно позабыв о грозном хозяине, осторожно подошёл к Настасье, заинтересовавшись.

Точно пёс, он начал обнюхивать её сарафан, волосы, запястье… Уши на его голове зашевелились. Улыбка исчезла с губ.

– Ты чё… та самая? Пан, вы чё… – оборотень изумлённо уставился на волшебника и с благоговением прошептал: – Нашли Искусницу? От неё магией разит хлеще, чем от меня морковными котлетами!

– Как видишь. – Вишнецкий кивнул. – Считай, что именно в её честь и во имя нашей Славьи-Матушки я тебя и помилую. Но впредь, без моего дозволения…

– Понял-понял, не дурак! – оборотень замахал передними лапами. – Благодарствую!

– А правда, что зайцы со смертью знаются? – вновь перебила Настя, осмелившись задать вопрос, который давно её мучил. – Я в сказках читала.

Степан не ответил, но странно усмехнулся. Поднял взор исподлобья на Настасью, и Искусница увидела, как его светлые глаза налились кровью. Жуткая улыбка искривила губы молодого оборотня. Настасью передёрнуло от вида острых длинных резцов.

– Надеюсь, ты читала страшные сказки. Советую не сбегать за границу панских земель. Нежить в Чернолесье от тебя косточек не оставит. С ней-то я знаком не понаслышке, юная волшебница. Впрочем, госпожа Смерть всегда рыщет, и от неё никуда не спрятаться… Никуда, хи-хи!

Заяц клацнул резцами и красные зеницы его опять приобрели лучезарный чистый цвет. Улыбка вновь стала добродушной и по-человечески приятной. Настасья испуганно отшатнулась, а заяц встал подле чародея.

– Ох, пане, я бы на вашем месте эту девочку в поле-то не отпускал работать, да и вообще, – оборотень, с неестественной улыбкой глядя на Анастасию, процедил сквозь зубы: – В кандалах бы её магических вам держать около себя. До того самого часа, пока не свершится великая клятва! Не дай Сварг, улетит птаха да попадёт к вашим недругам.

Настасья насторожилась. Степан говорил тихо, но чётко. Властош, и сам не отрывая прищуренного взора с пленницы, невозмутимо ответил Хранителю:

– Заяц-холоп не указ пану-лису. Сам решу, что с ней делать. Ступай.

– Каков вздор – оставлять этого прощелыгу безнаказанным! – заново повысила голос Самобранка. – А кто ответит за мой порванный кусок, кто меня зашьёт?!

– Я зашью, не визжи только, голова болит! – молвил волшебник, и подойдя к столу, нежно погладил Самобранку по льняной ткани. – Степан! – окликнул он оборотня. – Пелагею ко мне позови, если не спит. Пусть иголку с белыми нитями захватит!

– Ага, конечно, сейчас! Позвольте откланяться, – заяц спиной отступал к двери. – Поздравляю вас с найденной Искусницей! Самобранка, мне с тобой было приятно отужинать, услышать от тебя такие добрые слова, но ты сама понимаешь, вечер наш подходит к концу и…

– Пшёл вон!! – заорала во весь голос Скатерть-Самобранка, и Степан, мигом обернувшись зайцем, ускакал из столовой прочь.

Властош поморщился от громких звуков, в висках неприятно зазвенело.

– Ну, всё, не кипятись, не кричи, – успокаивал волшебную вещицу пан, поглаживая ткань. – Я же здесь, я вернулся. Я дома.

– Ох, это очень-очень хорошо! А то, они без вас совсем распоясались! Ой, тут прям хорошо гладите, блаженство! – Скатерть замурчала, как кошка.

На лице Властоша проявилось выражение величайшей нежности – зрелище поистине удивительное! Настя смотрела на врага широко раскрытыми очами.

И всё же тёплая улыбка сошла с его лица, стоило ему взглянуть на Искусницу. Привычное презрение отразилось в чертах чародея. Он тяжело выдохнул и жестом приказал Настасье сесть за стол. Дочь мельника неуверенно опустилась на стул и на всякий случай отсела от пана подальше.

– Чего изволите, Властош Ладович? – тут же вежливо спросила Самобранка, готовая даровать любое кушание по велению хозяина, но последнего вновь бесцеремонно перебили.

– А откуда вы говорите-то – Настя не просто перебила Властоша, но задала Самобранке абсолютно бестактный вопрос.

– А ты мне в душу не лезь! – огрызнулась на неё Скатерть. – Со своей разберись сначала! Пане, этот невежливый ребёнок и есть – солнечная избранница, способная избавить Славению от королевского гнёта?

Анастасия помрачнела, услышав последнюю фразу. Неужто, и впрямь лиходей задумал использовать её как пешку?

– Самобранка, попридержи язык, – посоветовал Властош.

– У меня его нет! – тут же послышалось в ответ.

– Я имею в виду, – уточнил чародей, – не стоит высказываться так резко. Да к тому же это прелестное дитя голодное, потому не думает, что и кому говорит. Она вообще не особо умеет думать. – Шляхтич одарил Искусницу ядовитым лисьим взором, и тут же возвестил: – Изволь-ка накрыть на стол в честь моего приезда!

Скатерть-Самобранка беспрекословно исполнила веление пана. По волшебству возникли на ней сочащиеся жиром рябчики на золотых тарелках, пышущий жаром пирог с бараниной; картофельные драники с луком, сметаною и добротными кусками сала. Где-то по центру притаилась традиционная белореченская бабка с грибами в глиняных горшочках и ветчина. Появились расстегаи с красной рыбой, бутерброды, щедро покрытые заморской блестящей икрой.

Настасья увидела булочки, начинённые яблоками, слоёные сладкие пирожки, всякого рода шоколадные десерты и пузатый виноград в хрустальной фруктовнице. Дивная Скатерть не позабыла о холодном хлебном квасе, похожим на тот, который умели готовить семинаристы Милградского монастыря. Девочка оцепенело таращилась на блюда и на самовар, он показался последним. В изумлении она созерцала накрытый стол, не ведая с чего нужно начинать трапезу и не зная половины блюд. Волшебник не без иронии посмотрел на растерявшуюся Настю.

– Ну, чего ты смотришь? – Властош чарующе ей улыбнулся. – Это обычный ужин обыкновенного славенского чародея! – Он постучал пальцами по Скатерти, и на столе, ломившемся от яств, появился бокальчик вишнёвой наливки: именно он элегантно завершил картину богатого ужина.

– Да тут же на целый полк наготовлено! – не сдержалась Настасья, схватившись за край стола, от ароматов закружилась голова.

– Пф, – фыркнула Скатерть, – это ещё что… Я могу и больше! А это – так, лёгкий перекус.

Пан уселся за стол, горько усмехнулся и залпом осушил бокальчик. Зажмурился, выдохнул, потянулся к крылышку жареного сочного рябчика.

– Чего ж ты глазеешь, душа моя? – спросил он Настасью, не скрывая насмешки. – В своей деревеньке, поди, только кашу с репой ела. Прекрати пялиться, приступай! Ты мне живая и здоровая нужна. Так уж и быть, могу позволить попробовать всего понемножку. Сомневаюсь, что ты всё это съешь.

– Вот, будь вместо неё Степан… – добавила задумчиво Самобранка.

Вишнецкий хмыкнул, с любовью погладил скатерть, а затем легонько постучал по ней перстнем. Самобранка знала все его жесты, и бокальчик вновь сам собой наполнился сладким алкоголем. Настасья неприязненно покосилась в его сторону:

– Вы, судя по всему, всегда начинаете с наливки…

Властош Ладович пребывал не в том настроении, чтобы спорить, оттого промолчал и придвинул к себе горшочек с картофельной бабкой.

– Это что, белореченская бульба?.. – Глаза Настасьи засверкали, желудок заныл от голода. В южно-восточных землях так назвали картофель.

Она облизнулась, не выдержала. Наступила на горло собственной гордыне и потянулась к блюдам. Лютая ненависть к пану на время трапезы предпочла исчезнуть.

– Угу, она! Она родимая! – Пан и сам, позабыв об Искуснице, принялся за горячее.

Ела девчонка с жадностью, словно в последние минуты жизни. Этикета шляхетской знати дочь мельника не знала, потому обходилась одной вилкой и руками. Все блюда ей попробовать не удалось. Трапезничали враги тихо. Некоторое время спустя блаженная улыбка расплылась на лице накормленной девочки.

– Подай-ка мне сахар, замарашка, – прозвучал внезапно приказ Вишнецкого, напомнив ей о настоящем положении в имении.

Настасья с неохотой привстала и-за стола.

– Две ложки, помнишь? – насмешливый голос хлестнул, как плеть.

Настасья ничего не ответила, потянувшись к фарфоровой сахарнице. То ли не могла говорить из-за тяжести, заполонившей желудок, то ли проснулось в ней чувство некого снисхождения. Всё-таки, её накормили до отвала и отнюдь не кашей с репой!

– Надеюсь, порадуешь меня и не пересы…

Рука Насти дёрнулась. Нет, она не пересыпала сахар, хуже: нечаянно задела чашку с горячим чаем! Та покатилась… Упала. Бряц! Чашка разбилась о мраморный пол. Пан успел выскочить из-за стола, а вот невезучую Самобранку залил кипяток.

Столовую огласил истошный вопль Скатерти:

– БОЛЬНО-О-О!

– В вашей деревне у всех руки не из того места растут?! – кричал чародей, а Самобранка, плача, полностью поддерживала его слова.

– Вы сами виноваты! – парировала Настасья. – Вы нарочно сказали мне под руку! Что я вам сделала не так? Почему вы ко мне так злы?!

– Ах, так я, по-твоему, злой?! Да я позволил тебе трапезу со Скатерти! – Волшебник крепко приложил кулаком по столу, вызвав новый визг Самобранки. – Извини! – рявкнул он сурово.

Скатерть Властоша была вещью неглупой, и помимо того, что умела говорить, могла размышлять и анализировать. Потому она давно подметила, что панское «извини» походило больше на посыл в дальние места, куда обычно люди направляют друг друга, когда крайне рассержены.

– Что ж за день сегодня такой: то рвут на тряпки, то поливают кипятком, то бьют… – всхлипывала и причитала Самобранка.

– Убить её мало, – прошептал со злобой Вишнецкий, едва сдерживая ярость.

Казалось, сейчас он испепелит Настасью на месте. Ситуацию спас заяц-оборотень, вбежавший в трапезную. Следом за ним, плелась, похожая на старую гусыню, немолодая женщина в коричневом платье и кружевном переднике, белоснежном, будто сорочье брюшко. Настасья впервые увидела нянюшку чародея.

– Сколько раз я тебе твердила, ну не гневи ты пана, кастрюлевая твоя голова! – журила его на ходу Палашка. – А Скатерть, шо ты, не знаешь, какая она обидчивая и заносчивая!

– Я понял-понял, не переживайте, Пелагея Агафоновна! С нашей драгоценной скатёркой ничего не случилось, – отвечал со смехом Степан. – Я нечаянно щёлкнул ножницами.

– А вот за нечаянно – бьют отчаянно! – наставительно произнесла кухарка. – Ох, ну не спеши ты так, не та я уже молодица!

Чепчик Палаша не надела, и Настя смогла увидеть, как посреди карамельных волос, собранных в пучок, серебрилась благородная седина. Видно, дородной красивой особой была Пелагея в молодости, но сейчас на её лицо легла печать усталости и борьбы. Сейчас её черты искажала старость.

– Ты на Степана не ругайся, родной мой, – тихо изрекла Палашка, как только подошла к Властошу. Её лоб пересекла хмурая складка. – За этим оболтусом никто не уследил, прыткий. От голода совсем думать разучился! Мог бы просто зайти ко мне на кухню, чем трогать господские вещи…

Властош устало махнул рукой, и пока Пелагея его обнимала, Степан зря терять время не стал – опрометью умчался вон из трапезной. Пора было в лес на охрану границы.

– Давай сюда, сам зашью эту несчастную, – помещик взял иглу и нитки из кухаркиных рук, красных и мозолистых от жара печи. – У меня для тебя есть особое задание. Видишь эту девчонку?

Настасья, прибирающая осколки разбитой чашки, встретилась взглядом с Пелагеей.

– Научи её уму-разуму, милая, и поясни, как со мной надо себя вести, – мягко попросил Вишнецкий. – Она – моя невольница, а ведёт себя так, словно ей тут всё дозволено. Я не хочу срываться по пустякам. Я бы её давно уже прибил, но не в силах. Ох, не смотри на меня так, нянюшка, прошу! Это не милосердие, просто она мне ещё пригодится.

– Неужто, та самая Искусница, о которой судачит всё поместье? – горестно усмехнулась Палашка, оценивающе разглядывая девочку. – Ну что ж, побалакаем, объясню, что к чему. – Кухарка подошла к дочери мельника, взяла её за руку. – Пойдём, солнышко, уже поздно, а завтра трудный день. Переночуешь в моей комнате. Пан ещё долго не уснёт.

Властош молча сел за стол, продел белую нитку в ушко иголки и принялся заштопывать скатерть. При каждом уколе иголкой Самобранка болезненно взвизгивала.

– Извини, придётся терпеть! – рявкнул на неё чародей.

– Вы его няня? – между тем, спросила Настасья Палашку.

Сердитый взгляд девочки сверлил мага, занятого работой.

– Верно, дитятко. Меня зовут Пелагея Агафоновна, я – главная повариха в усадьбе господина Вишнецкого. Скатерть – для самых исключительных случаев, пан наш редко её достает, большая честь отведать её еды, тебе, вон как, разрешил. Шо же ты, спасибо ему не скажешь?..

– Хорошим манерам родичи-мельники её не учили! – хмыкнул Властош.

– Не скажу, потому что он мне враг, – не побоялась резких слов Анастасия. – Заклятый враг. Хлеще Аспид-Змея.

Палаша тут же схватила её за плечи с возгласом:

– Угомонись, дитятко! Не говори так!

Пан вновь ухмыльнулся, но от работы не оторвался. Настя ещё что-то верещала, но Вишнецкий уже не слышал. Постоянно сдувая длинную белую прядь волос, падающую ему на глаза, он продолжал работать иглой. Но тут Настасья повысила голос.

– За колдовство вы ответите! – закричала она вдруг со слезами на глазах. – Я не стану вам руки целовать, только из-за того, что вы меня угостили, не так меня учили! Вы ответите за мельницу, моего отца и наших друзей! Ответите!

Палашка не успела увести девчушку из трапезной.

Терпение Властоша лопнуло. С силой воткнув иглу в ткань и снова вызвав стон боли у несчастной Скатерти, он быстрым шагом приблизился к Настасье. Палашка заслонила её собой, боясь, как бы пан чего не сделал с непокорной девицей. Зелёные глаза по-лисьи горели, волосы чародея побелели, рот скривился.

– Отойди, Палаш, прошу, – мягко настоял шляхтич, и кормилица, ведомая какими-то страшными силами, беспрекословно подчинилась.

Живого щита в виде Палаши не стало, и Настя оказалась беспомощна. Удушающие волны страха сковали её тело, когда пан вцепился ей в руку, притянул к себе, и, ухватив сзади за шею, приблизил ухо девочки к своим губам.

– Слушай меня сюда, гордячка, – шептал он колющим морозным тембром: если бы голосом можно было убивать, то у ног чародея уже лежал бы труп. – За тот спектакль, что ты здесь устроила, я не оставлю тебя безнаказанной. Я по-хорошему хотел дать тебе шанс, но ты его не приняла. Что ж, выспись как следует сегодня ночью, ибо я тебе обещаю, я клянусь перед богами, эта ночь будет единственной твоей спокойной. А вот с завтрашнего дня, дальше, – Властош заглянул ей в лицо, с наслаждением отметил запечатлённый на нём ужас и с усмешкой договорил: – Завтра, мельникова дочка, я устрою тебе сладкую жизнь…

– Власт, пожалуйста… – попросила кухарка. – Отпусти её…

Голос Палашки – тёплый, едва слышный, умоляющий, подействовал. Пан убрал руку с шеи Настасьи и притворно нежно провёл пальцами по её щеке.

– Завтра отправишься к крестьянам, освоишься и будешь жить у них. Нечего тебе в усадьбе делать. Нас ждёт много работы. Пшеница сама себя не сожнёт. Палашенька, милая, уведи её с глаз моих долой, пока я не совершил грех.

Палашка тут же схватила Настю и поспешила вывести её из залы, молясь, чтобы пан не кинул вслед чем-нибудь тяжёлым.

Едва дверь захлопнулась, в трапезной прозвучало нехорошее слово, но это показалось Самобранке менее ужасным, чем битьё посуды и стекающий с пальцев хозяина огонь, грозящий подпалить ткань. Тихо выругавшись, пан вернулся к столу, присел и принялся работать дальше.

– Всё хорошо? – аккуратно спросила Самобранка.

– Нет, не хорошо, Самобранка! – взорвался Властош. – Ты что, не видишь?!

Будь Самобранка человеком, она бы точно вздрогнула и, наверное, отошла подальше.

– Конечно, не вижу, – согласилась она, – у меня нет глаз. Ещё вишнёвой наливочки?

Властош зашипел:

– Скатерть, я тебя сейчас…

– Понятно! Всё гораздо хуже! Кофе с коньяком!.. Щас сделаю!

– Не надо! – Вишнецкий горестно, со стоном подпёр рукой голову, гудящую от боли и недосыпа. – Я искал Искусника очень долго. Тебе ли не знать? Правда, не думал, что мне попадётся по итогу вот это. – Властош взял себя в руки, продолжил зашивать ткань. – Настасья сейчас – единственная, кто может помочь узнать имя убийцы моей матери, и только она сможет дать мне такие силы, с помощью которых Славения и чародеи обретут свободу… Я обещал не только союзникам из Шляхты, богам и самому себе, я ещё обещал Маре. А тут, видишь, наконец нашёл Искусницу, а она оказалась…

– Дурой? – услужливо подсказала Скатерть.

Пан поморщился.

– Ох, ну побереги ты своё красноречие!

Самобранка помолчала, изредка ойкая при новых стежках.

– А это не красноречие, пане, – произнесла она, наконец. – Это – факт. А факты, как говорится… Хм, возможно, не всё так просто. У меня нет глаз, но я прекрасно вижу, что девочка вас ненавидит.

– Какая прозорливость! – ехидно восхитился Вишнецкий.

– Может, мне-то расскажете, что произошло на самом деле? – предложила Скатерть.

Властош отложил иглу и задумался.

– Что тебе даст мой рассказ?

– Помогу разобраться в проблеме.

Властош прикрыл глаза. Правду пришлось поведать Скатерти без прикрас. Ей можно. Маг знал: она без его позволения не выдаст истину кому попало. Самобранка, на удивление слушала молча и даже не язвила.

– Возможно, я сам виноват в том, что девчонка меня ненавидит, – прошептал под конец Вишнецкий, поражаясь, что говорит так открыто. – Не выдержал, а ведь хотел с ней по-доброму…

Скатерть подавилась смешком:

– Да-да, не выдержали и по-доброму сожгли ей мельницу.

– Это вышло случайно! И почему я должен перед тобой оправдываться?! – чародей резко воткнул иглу в ткань, и Самобранка обронила нелитературное слово.

– Знаете, пан, я, конечно, всегда – за вас, но тут… Кабы я была женщина, – а я и есть женщина! – и будь у меня руки, на месте Насти я вам хорошенько врезала бы.

– Смотрю, языкастая больно стала…

– Понимаю, – согласилась Скатерть, – правда всегда глаза колет, но что ж поделать! О, даже не думайте мне угрожать, я ж знаю, что вы не посмеете меня тронуть.

Пан неожиданно рассмеялся:

– И ты с отрадой этим пользуешься, негодная!

– Да! – не стала скрывать Скатерть-Самобранка. – Конечно!

Властош потянулся к бокалу наливки.

– Так, что ты предлагаешь? Я, по-твоему, должен просить у Насти… прощения?

– Боги великие! – воскликнула на всю залу изумлённая Скатерть. – Что вы такое говорите! Эти святые слова вам комом в горле встанут, и вы подавитесь! Такая нелепая смерть! Я, конечно, не так вас люблю, но такой кончины вам точно не желаю. Нет, конечно, нет. Тут уже словами дело не исправишь: что сделано то сделано. Мельница сгорела, прошлое Настасьи вы уничтожили. Я предлагаю очень-очень хороший вариант, который избавит вас двоих от страданий.

Властош заинтересованно наклонился к столу.

– Слушаю.

– Вам – вишнёвую наливку, а девчонку казнить, – деловито предложила Самобранка. – Веретено на вашей прялке – самый гуманный способ. Один укол – её вечный сон, и вы свободны! Ну, разве не чудесно я придумала, пан?

Вишнецкий со вздохом откинулся на спинку стула:

– Какая ты кровожадная!

– Не, воля-то ваша, как хотите, я ж просто предложила…

Властош задумчиво, уже не видя ничего вокруг, резко воткнул иголку в полотно.

– А-АЙ-ЯЙ! – раздался новый вопль.

– Извини!

– Ох, не стоит, Властош Ладович, не извиняйтесь… Прошу вас!

– Ну вот, даже ты понимаешь мой статус. Я не обязан просить прощения у слуг! – Властош вновь рассмеялся, но Скатерть-Самобранка вмиг разрушила его иллюзии.

– Да нет, не в этом же дело, – коротко и спокойно ответила она. – Просто, с ваших уст извинение звучит как-то уж очень нехорошо. Такое ощущение, что вы посылаете меня в… ну, я не могу такое вслух сказать, но вы понимаете, куда. Поэтому больше, пожалуйста, пан, не извиняйтесь.