Поместье гудело как встревоженный улей. Слуги летали по коридорам, готовые исполнить любой приказ, но сегодня господин никого не замечал. Отстукивая каблуками по полу, молчаливо шёл он в свой кабинет со спящей Искусницей на руках. Зайдя в комнату, Властош осторожно опустил Настасью на обитую бархатом софу, стоявшую у стены.

Тяжёлый чародейский взгляд скользнул по гребню, воткнутому в кудри пленницы. «Рано вынимать его, пусть ещё спит», – подумалось пану. Теперь-то ей не сбежать. Вольная птица поймана и заперта. Искусница, которой самой Судьбой предназначено снять оковы с Матушки-Славении и найти убийцу Лады Вишнецкой.

«Узнать бы, как с тобой совладать, милая», – протянул Властош, внимательно оглядывая зачарованную Настасью. Ресницы её подрагивали, здоровый румянец алел на щеках. Живая и невредимая. Его оружие. Его победа. «Как тебя заставить подчиниться… – спрашивал в пустоту пан, размышляя. – Внутри – чудо дивное, а снаружи упрямица, хуже ослицы! Дурная девка!»

Вздохнув, шляхтич отвернулся от неё, приблизился к окну. Хозяйским взором окинул помещик видневшееся поле. Пшеница тянулась вдоль леса, поблёскивала золотом в лучах палящего солнца. Восточнее располагались крестьянские дворы, а в поле пестрели живые точки: люди пана жали. Предстояла большая работа от рассвета до заката каждый день, пока пшеница не будет убрана до конца и, главное – в срок. Король ждать не станет, Славения – тоже. Пшеничную дань необходимо выплатить властям вовремя. Глядя на сияние золотых колосьев, Властош задумался. Ему вспомнилась наука, которая могла помочь разобрать характер девчонки и найти к ней подход. Заключалась идея в чтении её звёздной карты, но для сего действа требовалось знать дату рождения человека, а затем корпеть над расчётами без малого половину дня.

Волшебник устало протёр лицо, подошёл к столу, выдвинул ящик-шуфлядку, достал оттуда бумагу для письма и тетрадь в кожаном переплёте. Нужно будет всё записать, всё рассчитать без ошибок, всё…

– Властош Ладович!

Звонкий голосок раздался так неожиданно, что Вишнецкий едва не задел стоящую на столе хрустальную статуэтку танцующей пары, купленную во время путешествия по заморским странам.

Вскинув голову, маг увидел застывшую на пороге кабинета дворовую девку. Её, как и статуэтку, купили, причём совсем недавно. Пан не поехал вместе с управляющим выбирать себе горничную, но полностью положился на Якова Миколыча, пока сам был в отъезде.

– Стучаться тебя не учили?

– Ой, барин, простите пожалуйста, виновата. Меня Аксеньей кличут, я ваша новая горничная. Я вам по велению Пелагеи Агафоновны чай горячий принесла и сладости, вы, поди, с дороги устали, сейчас попьёте, успокоитесь.

– Отлично! – Властош резко задвинул ящик стола. – В такую жару горячий чай – прямо то, что нужно.

Аксенья не ощутила в словах пана сарказма, склонила голову, улыбнулась так тепло, что на щеках появились задорные ямочки. Солнечные зайчики прыгнули в кабинет, озарили веснушчатое личико и пролили золото на копну волос, подвязанных косынкой. На подносе, который несла девчушка, красовался чайный сервиз и вазочка с конфетами. Служанка медлила подойти, было видно, как она скрывала за улыбкой свою робость. Властошу хватило пары мгновений, чтобы оценить белоснежные зубы, стройное, но всё же крепкое телосложение. Неплохой товар. Удружил Яков, не ошибся. Дисциплины ей только не хватает. И что за обращение такое «барин»? Как в Восточной Славении! Видно, не здешняя.

– Волосы в косу заплети, девка, негоже растрёпанной как домовёнку ходить, – проворчал Вишнецкий, указывая, куда поставить поднос. – Ну, чего в дверях застыла? Засмотрелась?

– Засмотрелась, – Аксенья с подрагивающей улыбкой двинулась вперёд, но Властош заметил, что девка говорила вовсе не о пане. Она не отрывала любопытного взора от Настасьи, спящей на софе.

Чародей и сам видел, как ярко сиял символ солнца на откинутой руке Искусницы. Аксенья, не в силах отвести поражённого взгляда, едва не перелила заварку. Чёртово любопытство до добра не доводит и, тем паче, отвлекает от дел насущных! Властош тенью закрыл Искусницу и повысил на дворовую голос:

– Отчего кабинет мой не прибрала? Яков Миколыч не научил тебя правилам? Глянь на окна! Грязные, точно сто лет не мыли! Посмотри на пыль, вон, танцует в лучах солнца! Видно, и в покоях моих беспорядок полный, да постель не застелена? Время нашла глазеть по сторонам! Лишь бы от работы отлынивать, верно?

Аксенья задрожала, улыбка сбежала с её лица. От громкого голоса она вздрогнула и обожглась. По столу разлился чай. Властош успел спасти бумаги.

– Ах ты, безрукая!.. – выругался он.

Колдун замахнулся, но не ударил. Аксенья упала перед ним на колени, вцепилась в сапоги дрожащими пальцами, стала молить о прощении. Вишнецкий, надменно глядя на служанку, обронил:

– Добрый, видно, барин у тебя был, раз закрывал глаза на все твои выходки. Хотя, видимо, и продал из-за того, что совсем невмоготу стало с тобой нянькаться.

Лучезарные глаза Аксеньи на миг померкли. Казалось, в них отразилась такая тоска, что дай ей волю, разлилась бы по всему миру чёрной рекой.

– Всё было не так, – прошептала едва слышно девчушка. – Лев Лазаревич и впрямь относился ко мне по-доброму, да и к остальным – тоже. Драгоценный наш барин, несчастный и одинокий, без наследников, недавно почил. Болезнь его сломила. Не успели даже слёз выплакать, как продавать имение с нами стали. А наш Лёвушка, как его мы называли, думал мне даже вольную подписать, да не успел.

Властош не выдержал, прыснул смехом:

– Думал!.. Как же! Оттягивал добренький пан, прямо, так бы и даровал свободу, не верится!

– Но, он любил меня, господин, – смела возразить Аксенья, не поднимая взора.

– Вот именно, – с нажимом молвил Властош. – А разве с любимой дворовой собачонки хозяин снимет когда-нибудь ошейник и выпустит бродить по белу свету, буквально обрекая на гибель?.. Разве можно навсегда избавиться от любимой вещицы?

Аксенья молчала, осознавая сказанное.

– Сколько тебе лет, наивное дитя? – спросил пан и взял служанку за подбородок.

– Четырнадцать, – выдала Аксенья, испуганно поджимая губы.

– Уже не отроковица, но и не ребёнок в люльке, должна понимать, что к чему, – деловито произнёс Властош, разглядывая её. – Сосватана?

Девушка задрожала.

– Не успел покойный Лёвушка обручить, но у меня был сердечный друг, его звали…

– Забудь, – оборвал строго маг и жестом велел подняться на ноги. – Пару зим пройдёт, подыщу тебе достойного. Того, который уму-разуму научит.

Солнечная, рыжая девчушка вмиг помрачнела. Шмыгнула носом, проглотила проклятые горькие слёзы.

– Что ж, на всё воля ваша, – еле слышно отозвалась она.

Вишнецкий скривился.

– На первый раз прощаю твою неловкость, – сказал он. – А теперь, голубушка, выполни моё поручение: беги в село к дяде Макару, старосте, и приведи сюда хлопчика, его Данилушкой кличут. Да больше не смей меня отвлекать! Вечером только ещё кофе мне принесёшь без сахара. Надеюсь, знаешь, как этот напиток выглядит?

Аксенья закивала. Покойный Лев Лазаревич тоже любил пить эту заморскую горечь.

– Хорошо. И Ярмаша позови после Данилки. Пусть хоть окна с зеркалами здесь помоет, лентяй негодный. Ступай.

Аксенья выбежала прочь. Властош долго смотрел на спящую Настасью, мысленно перебирая чёрные воспоминания. Овладев собой, пан всё-таки уселся за стол, открыл тетрадь в кожаном переплёте и, обмакнув острие пера в чернильницу, сделал новую запись:

«Анастасия, дочь мельника Мелинара. Светлая Искусница. Дата рождения…». И поставил прочерк.

* * *

Накормленный, правда, не успевший выспаться, Данилушка покорно отвечал на вопросы ласково говорящего с ним пана. И вопросы не казались мальчонке такими уж страшными, тем более что вслед за каждым ответом чародей с небывалой добротой протягивал шоколадную конфету. Магу удалось узнать подробности жизни Настасьи в Полесовке, услышал он и про доброе сердце, но упрямое поведение, и про проблески чар, которые нет-нет, да изредка у неё проявлялись. Когда Вишнецкий спросил о Дне, когда Настя родилась, Данилка не спешил отвечать. Даже взамен на протянутую конфету, он смело заявил пану:

– Не так много зубов у меня. Они постоянно шатаются, а потом выпадают. Сладкое вредно, матушка говорила.

– Когда в селе работать начнёшь, одну похлебку да каши есть будешь, – парировал помещик. – Вот тогда и взвоешь, ещё прибежишь ко мне за сладостями.

– Не прибегу, – мальчик сжал пальцы в кулачки. – Что вы хотите сделать с моей названой сестрой?

Вишнецкий коротко засмеялся:

– Хотел бы – уже давно бы казнил. Я хочу её обучить, развить волшебный дар. Разве не понял, что, если она не научится магической премудрости, эти искусные чары сами её изничтожат? Или тебе она не дорога?

Данилушка задумался.

– Ну, так-то дорога… – Данилка почесал макушку. – Но, тогда и я вас проверю для начала. Я хочу, чтобы вы поклялись на Священной Летописи, что не причините Насте вреда своим колдунством! Клятву, я слышал, и паны-чародеи преступить не могут.

Брови шляхтича взлетели на лоб. От Данилы такого он ожидал меньше всего.

– Может, для начала мне сладости розгами заменить? – предложил Властош.

– Воля ваша, – спокойно пожал плечами Данилка и хитро улыбнулся: – Да, только я всё равно не отвечу, пока вы не дадите мне клятву.

– А если я применю магию? Заставлю с помощью чар всё мне рассказать насильно?

Голос Вишнецкого охрип, Данилку это позабавило. Ещё раз почесав затылок, он скрестил руки на груди и чётко заявил:

– Ну, это будет нечестно! Вас просто заест совесть!

– Не заест.

– Ну… Опять же, воля ваша, пан.

Властош терял терпение:

– Да, что ж ты заладил-то одно и то же, мальчишка!

– Вот, именно: я – мальчишка. – подтвердил Данила. – Зато вы – взрослый человек. А хотите поступить так по-детски!

Данилушка нахально улыбнулся. Он понимал, что рискует: Вишнецкий в любой момент может отдать приказ о порке за такую дерзость. Но пан молча закивал:

– Ладно. Клятва, так клятва.

Пришлось ему покляться перед Единым, но устно, Летописи в этом доме не держали. Зато отдача не заставила себя ждать. Данилка говорил всё, что помнил. Чародей слушал внимательно, записывая каждое слово. Перо вывело на бумаге: рассветные часы, дату 6.6.1650 и пометку «От рождения Царя Солнца, Бога нашего Сварга».

Теперь дело оставалось за большим – высчитыванием даты рождения и составлением звёздной карты, при помощи которой можно было узнать предстоящие события.

– Мы с тобой квиты. Теперь ступай к дяде Макару, – велел мальчику пан. – Выспись хорошенько и покамест помогай ему. Там решу, что с тобой делать. Быть может, в поместье будешь служить казачком, разную службу для меня выполнять, ты – парень шустренький.

Данилушка ещё раз печально взглянул на сестрицу, но смирился.

– А можно… можно мне ещё одну конфету? – неуверенно спросил он, жадно глядя на шоколад. Властош захохотал:

– Нет, какова наглость-то, а!

– Понял-понял. – Данилка спрятал своё смеющееся лицо в ладони. – Ухожу!

Смеясь, он быстро выбежал из кабинета.

Волшебник долго смотрел ему вслед, удивлённо улыбаясь. Веки наливались тяжестью, хотелось спать. Но сейчас важнее было закончить записи о Настасье. Не до отдыха…Обычно пан доводил дела до конца, считая неправильным откладывать работу. Голова чародея гудела. Раздражал любой звук, в особенности – мелодичная песня крепостных, работающих на панщине.

Вишнецкий скрипнул зубами, встал, закрыл окно, плотно задёрнул шторы. Затем уселся в резное кресло, опустил голову на скрещенные руки и долго не открывал глаз, ощущая, как по вискам разливается пульсирующая боль. Сон почти сломил его, но Властош вовремя опомнился, зевнул и принялся за работу.

* * *

Дело шло к вечеру, когда в буфетной дворовые, уставшие перемывать косточки новой служанке пана, завели разговор про его сегодняшние дела.

– Отчего господин наш за целый день даже в поле не появился, не проверил, как у людей работа идёт? – спрашивала, начищая бокалы, одна из сенных девушек у Ярмаша, камердинера Властоша.

Молодой черноволосый мужчина в бордовой ливрее отвечал с неприкрытым презрением, мешая общий славенский и южные диалекты:

– Сидит спозаранку у себе в кабинете, ни шматочка в рот не берёт, строчит гусиным пером якись закорючки. В полях надзирателем поставлен Каркрас, шо пану туда переться зазря? Його рука не плётку тримати предназначена, а перо и посох. Пишет всё и пишет, про звёзды, планеты бред якой себе под нос шепчет, як помешанный…

Позади камердинера скрипнула дверь.

– Это не бред, Ярмаш, а астрология! – по-учёному подняв палец, оборвала его Аксенья, зайдя в буфетную. – Так мой покойный барин сию науку называл, хоть и не был чародеем.

– Ой-ой, всё-то ты знаешь, чертовка мелкая, – протянул Ярмаш в ответ.

Стоящая подле него сенная девка издала едкий смешок. Аксенья, улыбнувшись, продолжала:

– Составление звёздной карты помогает узнать правду о человеке, а Властошу Ладовичу, страсть как интересно разузнать всё про Настасью! Девушка-то необычная, чародейка небось, так знак сияет на её запястье, солнцем поцелованная!.. Я взора отвести не могла от её руки! В Восточной Славении чародеев тоже не особливо почитают, но знахарей уважают, главное, чтоб от Бога дар был, а не от Сварга со Славьей…

– Да це знаем мы, поди вся усадьба и село токмо об этом и твердит! Як будто других дел нет, обязательно надо языком молоть о ком-нибудь!

– А разве вы этим только что не занимались? Тебя, Ярмаш, пан велел позвать, говорит, зеркала надобно вымыть. Тебя ждёт хорошая трёпка! – Рыжая незлобно рассмеялась, разливая уже не чай, но терпкий кофе, как велел чародей.

Горький запах ударил ей в нос, она чихнула.

– Слушай, – вскипел Ярмаш и крепко ударил по столу кулаком, – ты за собой-то следи и больно нос не задирай да знаниями не кичись! И не смей мене указывать! Запомни, пигалица, не доверяй больно пану! Сегодня они с тобой чай откушают, а завтра прикажут выдрать!

Аксенья ничего не успела сказать в свою защиту. Из кухни Палашка возвещала о том, что девочка ненароком позабыла положить к напитку печенья с изюмом.

– Бегу-бегу, тётушка! – прокричала Аксенья и, схватив вазочку, скрылась за дверью буфетной.

– Ось же, мелкая зараза, – процедил ей вслед Ярмаш. – Эти восточные славенцы так працювать не любят. Живёт здесь меньше нескольких седмиц, а вже чувствует себе хозяйкой. И як кажет. Видала?

Сенная девушка отложила начищенный до блеска бокал и встала рядом с Ярмашем, недовольно сложив руки на груди в знак согласия.

– Угу, – кивнула она. – Уж лучше бы сельской была, поля пахала, здесь, в доме, загрызут её. Тяжко ей будет у нас, не знакома с порядками.

Ярмаш посмотрел на дворовую, затем в пустоту, словно о чём-то размышляя.

– Я её с ними познакомлю, – он предвкушающе улыбнулся и направился в кухню.

* * *

Закатное солнце ныне пряталось за вишнёвыми шторами и теперь не слепило волшебнику глаза. После трудоёмкого дня, проведённого за чтением документов, книг и писанины, связанной со звёздной наукой, глаза отказывались нормально видеть. Теперь помещение окутывал приглушённый полумрак, а письменный стол Властоша ласково освещали три тлеющие в канделябре свечи.

Камердинер явился раньше Аксеньи, и сразу молча взялся за дело: принялся мыть окна и зеркала.

В лакированную дверь постучали.

– Входи, – послышался сухой голос пана.

Собравшись с духом и стараясь держать спину прямо, Аксенья переступила порог кабинета. Не обращая внимания на слуг, волшебник с жадностью углубился в чтение огромной рукописной книги и, читая, делал гусиным пером пометки в тетради. То и дело он поглядывал на спящую Настасью, будто боясь не успеть закончить работу, но пока гребень был воткнут в волосы, пробуждение девчонке не грозило.

Аксенья, застывшая на пороге с подносом, услышала бормотание Властоша:

– Дева с Меркурием в двенадцатом доме, и Солнце. Солнце, планета Сварга, у неё в шестом… Чёрт, как же мне не повезло с ней! Да ещё – Близнецы… Хороший знак, воздушный, но, чтобы такой ветер в голове свистел, о боги, проще придушить. Жаль, что планета Прозерпия у неё поражена, придётся много работать над её даром.

– Властош Ладович, я вам кофе принесла. Без сахара, как велели. Куда поставить? Вы не могли бы чуть отодвинуть бумаги?.. – робко спросила Аксенья.

Хмурясь, Властош шевелил губами, высчитывая цифры, точно математик и, девочке почудилось, что он не услышал её вопроса.

– Не отвлекай пана. Просто, подойди к нему поближе, – тихо, даже ласково посоветовал Ярмаш, делая вид, что старательно чистит зеркало.

На удивление горничной, он даже дал ей дорогу. Аксенья не заметила, как Ярмаш потянулся в карман ливреи и что-то мелькнуло в его пальцах. Желая порадовать господина, она с воодушевлением направилась к его рабочему месту, прошла мимо камердинера, и…

Ярмашу хватило мгновения, чтобы незаметно отодвинуть складки шторы. В глаза Аксеньи ударил яркий солнечный свет. Ослеплённая, она покачнулась и с ужасом ощутила, как падает – босая ступня поскользнулась на масле, разлитом по полу. Из пальцев на стол стремительно полетел поднос. Звон фарфора, разлитие чёрного кофе и треск огня от упавших свечей слились с громким воплем и крепкими ругательствами пана…

Аксенья уже лежала на полу, ничего не видя перед собой. Глаза заполнила темнота, в голове стоял звон, будто колоколом ударили по затылку.

Как бы ни было больно, привычка, сохранившаяся с детства, разом заставила девушку вскочить на ноги. Перед ней возникла страшная картина: прижавшись к стене, в потрясении приглаживая длинные волосы, стоял пан и смотрел, как его астрологические труды с наслаждением пожирает пламя.

Всё произошло в долю секунды, и когда Ярмаш схватил вазу и вылил из неё воду на стол, затушив огонь, пожар кончился так же быстро, как начался. Наступила оглушительная, жуткая тишина. «Тук-тук-тук» – билось от страха сердце несчастной. Аксенья как сквозь сон, услышала голос Вишнецкого.

– Паршивка… – прошелестел он, обходя наполовину съеденные пламенем записи: уничтоженной дотла оказалась только звёздная карта Настасьи.

Ярмаш не сдержал ликующей улыбки, но в полумраке её никто не заметил. Чародей щелчком пальцев зажёг свечи.

– В-властош Ладович, – Аксенья рухнула перед шляхтичем на колени. – Пане, смилуйтесь!.. Я не хотела, господин!

Властош, не сводя пронзительного взгляда с девушки, жестом приказал Ярмашу удалиться из кабинета, и камердинер с радостью рванул звать Каркраса. Мечта его почти исполнилась. Девку, как пить дать, проучат! Аксенья захлёбывалась в рыданиях. Дрожащими пальцами пыталась поймать руки Вишнецкого, чтобы запечатлеть на них поцелуи.

– Пане, ради бога, простите, простите меня! – лепетала она, с диким страхом глядя на бесстрастное лицо колдуна. – Я не нарочно, клянусь! Я… я всё сейчас уберу!

– Я пять часов, пять проклятых часов работал над этой картой, паршивка… – выдохнул чародей. – Это стоило мне огромных трудов, а ты взяла и всё уничтожила!

– Пожалуйста, – Аксенья постаралась выровнять голос и сказать правду, лгать колдунам нельзя, рано или поздно прознают и станет только хуже. – Меня лучик солнца ослепил, я дёрнулась и поскользнулась, клянусь, там было что-то разлито.

Властош поглядел туда, куда она указала. На полу, под окном золотой лужицей растекалось растительное масло. Пан нахмурился. Кто его здесь разлил? Вряд ли это сделали случайно.

Вишнецкий уселся в кресло и безмолвно наблюдал за тем, как Аксенья прибирает на столе. Тихая ярость клокотала в сердце, хотелось свернуть девке шею.

– Властош Ладович, простите меня, неуклюжую, простите, – со слезами бормотала Аксенья, намывая пол. – Впредь я буду аккуратна.

– Впредь будешь, да… – шляхтич с ненавистью смотрел уже на Настасью, надо же, боги продолжают над ним глумиться! – Благодаря твоим стараниям, милая, сгорела почти завершённая звёздная карта. – Голос чародея понизился, плавно перешёл в тихий, размеренный, и тон этот ломал, сжигал, умертвлял. – Верно, покойный добрый барин тебя даже не порол ни разу?

– Нет… – выдохнула девчушка, не смея скрывать правду.

Покончив с уборкой, Аксенья с ведром в руке, покорно склонилась перед помещиком, и в тот момент скрипнула дверь. В кабинет зашла долговязая фигура, облачённая в чёрную свитку и вороний плащ. Главный надзиратель, сопровождаемый Ярмашем, непонимающе хлопал глазами, пялясь на хозяина.

– Ну, что ты на меня уставился, как кот на сало? – Вишнецкий позволил себе повысить голос. – Чего ты щеришься? Где Яков такую безрукую слепую девку раздобыл?

– Якова твоего выгнать давно порра! – поддакнул Каркрас. – Когда узнал, что поместье того дворрянина-добррячка выставили на этот… Э-э, этот, как его?.. Кцу… Циён… Ёк…

– Аукцион, придурок! – раздражённо поправил Властош.

– Ёк-макаррёк, точно! – оборотень кашлянул. – Вот, я и говоррю, аукцион, так твой шельмец срразу спохватился, одну тваррь купил по дешёвке, договоррившись там с кем-то! Дешевле свиньи вышла! И после такого ты ещё хочешь его на рработе оставлять?

Властош, сидевший в кресле, устало опустил голову под руку.

– Тебя, Каркрас, тоже бы следовало выгнать взашей. Только, больно воспитывать ты хорош, боятся тебя. Вот, тебе на воспитание наша новенькая горничная. В чулан её, да под замок!

Недоумённо уставились все: Ярмаш, Каркрас, Аксенья. В чулан?

– Вы меня не… – начала было Аксенья.

Пан гневно воскликнул:

– Ещё раз повторится такое – познакомлю с вишнёвыми розгами, не стану церемониться. В холодную, Каркрас! Живо!

Оборотень замялся:

– Но, пан, это же…

– Это мой приказ, дурень ты пернатый! И загляни после сюда же, быстро!

Не смевший перечить ворон, таща за собой Аксенью, исчез за дверью. Ярмаш удивлённо посмотрел на пана.

– Ну як же так, Властош Ладович? – развёл он руками. – Девка вам всё испортила, все ваши труды зайцу под лапы… А вы её – в холодную! Да за такое её пороть надо, да так, шоб кожа от кнута слетала, як стружка!

– Мне нравится ход этой мысли, – Вишнецкий кивнул. – Да, только с кнутом нужно познакомить тебя.

Лоб слуги оросили струйки пота. Властош говорил спокойно, с едва заметной усмешкой, следя за реакцией.

– Не понял вас, пан, – пробормотал камердинер.

Чародей поднялся и заходил по кабинету:

– Ярмаш, ответь мне на один вопрос: ты меня за дурака держишь?

– В смысле?.. – тот, на всякий случай, отступил к двери.

– В прямом, – Властош остановился, посмотрел в глаза слуге. – Отчего девке насолить решил? У меня тут все равны. Почему разборки идут между вами, а страдать должен я и моя, бес тебя подери, звёздная карта? Или ты думаешь, что я настолько глуп, будто не понимаю, что ты масло разлил?

– Пане, я не разливал, и вам не за что меня наказывать, – неуверенно возразил Ярмаш. – Аксенья же виновата, не я!

– И она получила по заслугам за неуклюжесть. А вот, за подставу… Ну впрочем ладно, говоришь, не разливал, значит, не разливал, верю. – Властош подошёл к столу. – Но наказать тебя всё равно надобно. Для острастки.

– За что же? – удивлённо утончил камердинер.

Нехорошее предчувствие скрутило ему живот. Может быть, и впрямь зря он всё это затеял?

Взгляд изумрудных глаз прожигал его насквозь.

Властош Ладович, глядя на дворового, лёгким движением скинул со стола хрустальную статуэтку танцующей пары. С красивым звоном по полу разлетелись осколки. Ярмаш сглотнул ком в горле. С губ шляхтича не сходила сардоническая ухмылка, и от этого оскала по спине слуги прошёлся холодок.

– Да хоть за то, что разбил дорогую статуэтку, – произнёс пан с расстановкой. – Её мне подарили в далёкой стране Шанье, какая жалость…

Не помня себя, Ярмаш рухнул пану в ноги и оцарапал ладони об осколки хрусталя. Вишнецкий отшатнулся, с презрением взирая, как кровь крепостного пачкает паркет.

– Эта Аксенья, она… она, знаете, шо про вас говорила?!.. – вопил, почти рыдая камердинер. – Она сама здесь хозяйкой захотела стать, да бильше, кичилась всем, шо вы ей вольную подарите, отпустите с миром, поспорила с нами, дура такая. Вот, проучить её и задумал. Як же, каждая тварь место своё должна знать!

– Согласен. Каждая! – Властош оттолкнул слугу. – Отойди от меня и приберись, вон кровью пол измазал.

Ярмаш не унимал слёз, даже подметая осколки и вытирая паркет. Вишнецкий молчал. Вскоре в кабинет заглянул Каркрас.

– Холоп разбил дорогую статуэтку, – спокойно пояснил маг. – Пороть его, Каркрас! Да так, шоб кожа от кнута слетала, як стружка!

Властош повторил слова камердинера, издевательски рассмеявшись.

Оборотень оживился, потёр ладони. Наконец-то почувствует тяжесть нагайки! Наконец-то хоть на ком-то отыграется!

Вопли Ярмаша затихли, когда его под локти вывели вон. Чародей с яростью взмахнул рукой, и дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка, казалось, осыплется штукатурка. Утихомиривая остатки гнева, тёмный колдун направился к Искуснице. Пора уже разбудить замарашку!

Плевать, что её звёздная карта сгорела дотла! Надо смириться. Значит, не суждено ему сейчас разгадать сущность Настасьи. Пока не суждено. Значит, так распорядилась Судьба.

* * *

Ей снилась мать. Снились родные Зеверцы. Снилось далёкое детство.

Вот, мельничиха и дочь её бегут по лужайке, собирают цветы да напевают весёлые песни. Отец скоро должен вернуться с ярмарки из ближайшей слободы. Настя – ещё ребёнок. Светланья заливисто смеётся, сплетает венок из одуванчиков и укладывает его на голову дочери.

– Моя маленькая княжна, – мама ласково целует девочку в макушку. – Я так хочу, чтобы ты была счастливой. Вот тебе от меня подарок, – она достаёт из кармашка медового сарафана солнечный кулон. – Даровал его мне Леший, под корнями огромного дуба кулончик лежал, золотом блистая. Тебе хочу передать.

Светланья загадочно улыбается, застёгивая изящную цепочку на шее девочки.

– Мама, мы никогда не расстанемся? – спрашивает Настасья, чувствуя тревогу.

– Только Смерть разлучит нас, радость моя. – Светланья умолкает, отводит взор, смотрит куда-то вдаль на широкую полоску чёрного Навжьего леса, за коим стоят города, за которым царит хаос, право крепи, рабство, голод, нищета, сопровождающая жизнь простого люда… Там, за границей северного леса, на юге ещё звенят колокола храмов, но звон тот утратил давно былую радость и благоговение.

– А Смерть, – договаривает мама, глядя вдаль. – Она приходит вместе с захватчиками…

Мельничиха начинает таять. Лоскутками рассыпается её платье, фигура растворяется в тумане, и всё вокруг: поля золотых одуванчиков, солнышко в чистом небе, их деревянная зеверецкая мельница, виднеющаяся недалеко от поляны, деревенские избы и вольные радостные люди…

– Мама, не уходи! – вопит Настя уже голосом нынешним, голосом девушки. – Мама, я не смогу без тебя! Он держит меня в плену! Неужели, я не найду тебя?! Вернись! Мама, где же ты?!

Сон сменяется другим, светлые тона мрачнеют, и кажется, будто чёрная краска вылилась на золотистый холст, поглотила тёплые цвета…

– На том свете матушка твоя, – шепчет враг над ухом.

Настя видит себя издали. Девочка уже не в поле, а посреди глухого леса, стоит в окружении вооружённой до зубов знати. Буквально, среди волчьей стаи, среди людей, мало отличающихся от хищников. Отовсюду слышится их хохот и шипящий западно-славенский язык. В крепкой хватке мужчины она сотрясается от рыданий и не может оторвать полного ужаса взгляда от повешенного на дереве тела матери.

Так ясно, так чётко видится в кошмаре верёвка, некогда медовый, но теперь испачканный в грязи и крови матушкин сарафан. Убийца холодно посмеивается, с наслаждением глядя на качающееся тело, на заляпанные, разорванные одеяния славенской северной женщины.

Неподалёку кричит Мелинар. Рвёт горло, сыпет проклятиями, пытается вырваться из цепких рук панских слуг, но тщетно. И только духи Навжьего леса, становятся свидетелями безумства некоего пана, незаконно навестившего вольную деревеньку.

– Ма…м-ма… – лепет прорывается сквозь слёзы.

Сейчас дойдёт очередь и до отца. Аспиду ничего не будет, хоть он и нарушил государственный закон.

– Проклят будь, тварь! За Светланью Единый покарает тебя! Не тронь дочку! Убью!

За такой возглас Мелинар мгновенно расплачивается, и через миг уже лежит избитый, у ног шляхтича.

Настя оцепенело стоит, точно приросшая к земле и читает заученную молитву:

– О пре… пречудный Спаситель наш Единый… в р-руцах с-своих жизни наши держишь… – она запинается, не может отвести взгляда от казнённой. Пальцы сжимают в кармане обережную куколку, пальцы касаются солнечного кулона, языческого символа, но никак не Единоверного. – Сохрани живот чад твоих Мелинара и Анастасии… Верую во Един-ного Господа…

– Заткните её!

Один из послужильцев-холопов с силой тянет девчушку за косу, а затем бьёт по губам.

Настя вскрикивает и умолкает. Её убьют… Как матушку. Господь не слышит. Может, услышит нечистая сила? В кого ты веришь, девочка? Определись.

Сон начинает таять. Взрослая Настя сама пытается проснуться как можно скорее. Во тьме глухой чащобы она успевает заметить Лешего. Лесного Сударя, злобно сверкающего красными глазами. Он поможет. Он накажет убийцу матери…

– Не оставляй меня, мама… – молит тихо, пусть и понимает, что словами чуда не сотворит.

О каком добром волшебстве, о каких сказках может идти речь в жестоком сумасшедшем мире?

– Нет… Нет, мама…

* * *

– Мама! Не оставляй меня! Мама…

– Замолчи же! Просыпайся!

Суровый голос окончательно разрушил картину страшного сна. Из запутанных волос кто-то резко выдернул гребень. Кошмар разбился словно зеркало.

Голова мигом потяжелела. Настасья, распахнув глаза, осторожно приподнялась на локтях. От нахлынувшей усталости перед взором плыли разноцветные пятна, и всё ещё виделась висельная верёвка. Настя тяжело задышала. В ушах стоял звон, угасало эхо ледяного смеха.

Вокруг было тихо, сумрачно, зрение никак не могло проясниться. Настасья сумела разглядеть очертание малахитовой комнаты, обставленной дорогой мебелью из красного дерева. Свет не смел проникать сквозь плотно задёрнутые атласные занавеси на больших окнах. Внимание девочки привлёк громадный шкаф около окна: помимо книг, в нём находились подписанные пузырьки с жидкостями, засушенные травы, цветы, бабочки, какие-то колбы и книги. Настасью начало подташнивать. Горло пересохло, в желудке чувствовалась пустота, и наконец, осознание последних событий дало ей понять, что она точно жива. Если бы она посмотрела назад, то смогла бы разглядеть письменный стол, декоративный неработающий фонтанчик, зачем-то здесь стоящий, и… самого чародея.

– Хорошо спалось, милая? – раздалось за спиной.

Настю пробрал озноб.

Властош обошёл её, опустился рядом на край софы, поигрывая деревянным гребешком.

– Гребень феи… Вам, всё же, удалось, – Настасья понимающе закивала, вспоминая последние события в лесу, медведя и лешачка.

Она боялась посмотреть на колдуна, увидеть его лицо, перекошенное кривой улыбкой, тревожилась взглянуть в зелёные лисьи глаза и страшилась спросить, где сейчас находится. Хотя, прекрасно понимала. Тоска по дому сдавила ей грудь. По дому, которого больше не было. Что же, несмотря на все их попытки сбежать, пан чародей победил.

– Не люблю, когда во мне сомневаются и перечат, Анастасия, – произнёс Властош.

– Где мы? – девушка продолжала осматриваться. – Где Данилушка?

– У меня дома, в поместье, откуда не сбежать. Насчёт хлопца не переживай: жив-здоров, накормлен, напоен. У крестьян он, в хате отсыпается. Или ты думаешь, я спас его от медведя, чтобы потом сразу уморить?

Настасья села, пригладила волосы непослушными после колдовского сна пальцами.

– Вы сделали это ради своей выгоды. – сказала она. – Вы всё делаете только ради себя. Неужели, у вас нет сердца? – слетел с уст девчушки горький вопрос.

– Я – козерог, дорогая. Я родился зимой, и сердце моё замёрзло сразу. – Вишнецкий встал, подошёл к столешнице и, выдвинув шуфлядку, достал оттуда красивый, но тяжёлый кулон. Властош повесил его себе на шею. Серебряный амулет выполнили в форме головы козла, на морде которого кровавыми каплями-рубинами светились глаза. – Да и, к слову, у козерогов нет сердец, – добавил он с усмешкой. – Так что не думай вызвать у меня жалость, не получится.

Она и не думала, она и не надеялась. Теперь её надежда почивает в гробу.

– Вы знаете о знаках зодиака? Знаете астрологию? – спросила Настя без интереса, чтобы потянуть время: ей казалось, пока она говорит, Вишнецкий не причинит ей зла.

Астрология… Она вспомнила, где могла слышать это слово. Когда-то читала в сказках о звёздной науке, но познавать её не желала. Бесовские, противные Единому знания принадлежали язычникам-чародеям, но никак не верующим людям.

– Да, знаю, – будто нехотя ответил пан. – Образование мне дали недурное. Чародейской знати положено изучать неизведанное, в том и прелесть нашего ремесла. С детства я прочёл много книг. И это были не сказки, – язвительно подчеркнул он последнее слово, а затем отчего-то добавил: – Приодеть тебя надо и волосы в порядок привести. Негоже моей крепостной так по имению расхаживать.

– Какая забота, – процедила Настя сквозь зубы.

Вишнецкий широко, даже очаровательно улыбнулся:

– Стараюсь! У меня каждый человек ценен. Даже такая ошибка природы, как ты! Развивать твой солнечный дар – сейчас самое главное. Меня радует то, что учёбу мы начнём не сразу. До дня, в который ты мне сослужишь хорошую службу, ещё есть время, потому и проучить тебя я успею. Я воспитаю тебя и приучу работать. Словом, постараюсь сделать всё то, что папаша-мельник не смог.

– Ох, и как же вы меня воспитывать собрались?!

Вместо ответа Настя внезапно услышала свистящие звуки и пронзительные крики, доносящиеся с улицы.

Предчувствуя нехорошее, девушка рванулась к окну и распахнула шторы. За стеклом её взору открылась неприятная картина: во дворе усадьбы уже знакомый ей персонаж в вороньем плаще, не без удовольствия, порол привязанного к деревянному столбу молодого слугу. Даже издали Настя видела, как сильно окрасилась кровью спина холопа от бесконечных ударов. Слова застряли у Насти в горле. Глаза обожгли едкие слёзы.

– Вы… – она медленно повернулась к пану, безучастно смотрящему на экзекуцию. – Как вы можете…

– Могу, – спокойно ответил тот. – Он получает по заслугам.

– Какие же вы, шляхтичи – мерзавцы! – вырвалось у девушки.

– Не берись судить, пока не знаешь всех деталей. – Вишнецкий заслонил собой окно, задёрнул шторы, внимательно посмотрел на Настасью и молвил: – Ты не знаешь, как здесь может быть уютно, если покорно мне подчиняться. За добротную работу могу поощрить. Но коль совершил ошибку – получи наказание. Тебя, душа моя, это тоже касается, несмотря на звание Искусницы, ты моя собственность! Просто смирись и живи по моим правилам… Да, безусловно, ты можешь считать усадьбу и окрестности вокруг неё клеткой, но здесь живётся гораздо легче, чем там, за куполом. И уж тем более – у моего дедушки, поверь. Ты не знаешь, каково сейчас нищим и сиротам, тем, кому едва хватает на жизнь. У вас на мельнице с батюшкой жизнь была хорошая, но, когда я показал её обратную сторону, неужто ты не догадалась, как живётся сейчас многим? Спрашивала ли ты себя, почему в последнее время люди стали такими жестокими?

– Вы не… – начала Настасья.

Властош слегка вскинул руку, и Настя вдруг почувствовала, что её лишили голоса, язык отказался повиноваться.

– Не перебивай, когда я говорю! Люди не рождаются злодеями, они ими становятся. Не они такие, жизнь такая. Обстоятельства в корне поменяли народ ещё десятилетие тому назад. Король Леош и его советник – вот, кто ваши главные кукловоды. А вы – их марионетки. Все. Они умеют кормить обещаниями, льстить и якобы помогать, но на деле любого непокорного уничтожат, пикнуть не успеешь! Они создали систему. А я и Волховская Шляхта – всего лишь люди, которые хотят сломать эту систему, восстановить мир для магов и людей, и я с каждым днём ищу новые пути. Добрый я или плохой в твоих глазах, мне всё равно. Знай одно: ради цели я изберу любые способы. И я раскрыл тебе только один из моих планов. Остальное узнаешь по ходу, если я пойму, что ты станешь мне опорой, а не палкой в колесе…

Властош опустил руку, и Настя с облегчением поняла, что к ней вернулся голос.

– И чем же вы лучше короля, коль так рассуждаете? – спросила она, потирая шею. – Дабы восстановить мир на земле, думаете вы, можно пролить ещё больше крови, чем пролили её главные злодеи? Да, лучше бы я стала пленницей этого ужасного, как вы его зовёте, государя, нежели вашей! После всего содеянного вами, я обязана верно вам служить, так?!

– Всё так, душа моя.

Настасья опешила от спокойного, безмятежного ответа. Голос её поугас; она, потирая висок, пошатнулась на ровном месте. Властош видел, что ей становится плохо. Голодная поди, сколько дней уж не ела.

– Кушать хочешь? – спросил он.

– От вас я ничего не хочу! – девчушка резко отвернулась. – Лучше помру!

Властош закатил глаза, мысленно взывая к богам.

– Прекрасно. Тогда поступим так: не примешь от меня еды, прикажу и Данилушку твоего морить голодом. За компанию. Интересно, сколько мальчонка протянет? Дня три, думаю, хватит, и мы его похороним в Чернолесье. Скорее всего, прямо с тобой в одной могиле. Согласна?..

Настасья скривилась, не желая принимать поражение. В животе ещё сильнее заурчало.

– Не согласна, конечно. Пошли, ошибка природы! Мёртвая Искусница мне ни к чему. Ой, да не упрямься ты, пора бы уже успокоиться! – Властош схватил за руку слабо брыкавшуюся пленницу и повёл за собой прочь из кабинета.

Помимо Пелагеи Агафоновны в усадьбе имелся ещё один отличный повар. Но соль заключалась в том, что этот повар был отнюдь не человеком.