Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Утренний свет рассеялся в тумане, утонул во тьме страшного чёрного леса, стоило господам и их пленникам пересечь его границу. Данила к тому времени проснулся и понял: легенды не врали. Солнце не смело заглядывать в чащу, словно боялось не выбраться после. Здесь не властвовал ни Лесной Сударь, ни обыкновенные лешаки. Скорее всего, обитай тут лесной дух, он уже давно бы покоился в заросшей могиле или превратился в злого беса. Сухие деревья качались из стороны в сторону как безумные, утратившие человеческий облик люди. Незримые обитатели Чернолесья исподтишка следили за проезжающими. Кривые ветви бросали на пыльную дорогу жуткие тени. Мальчонка то и дело поглядывал на спящую подругу, с беспокойством всматриваясь, дышит ли она. Дышала. Настя, хоть и казалась очень слабой, всё же была живой. Её сочащаяся в жилах жизнь раздражала и пугала бесов Чернолесья.

Данилушка прильнул к спящей Настасье. Откуда-то послышался душераздирающий вой, и даже Каркрас, управляющий Даманом, вздрогнул.

– Это волки? – с надеждой спросил Данилка у сидящего напротив пана.

– Не совсем, – Вишнецкий мрачно улыбнулся, но сам взялся за посох.

Сердце впечатлительного ребёнка ушло в пятки. Он мог поклясться перед Единым – по лесу зажурчала мелодия. Неприятная, терзающая.

– Это поют мавки? – Данилушка сглотнул ком в горле.

От жуткого воя скрутило живот.

– Мавки на юге в водоёмах обитают, но не здесь. Не показывай страха, малец, не разочаровывай меня, – посоветовал Властош. – Просто заложные покойники зовут к себе, не стоит им внимать, коли не хочешь стать таким же. – Чародей усмехнулся, прекрасно понимая правдивость своих слов.

От нарастающего страха Данилка осенил себя звёздным знамением, и то получилось неправильно.

– Оставь надежду на молитвы Единому. Он здесь не властен. А коль с ними встретиться не желаешь, советую играть на дудочке, Даниил Некмирович. – В тихих словах колдуна впервые прозвучало полное и такое взрослое имя Данилки.

Мальчик поднёс музыкальный инструмент к губам.

– Играй-играй, – повторял Властош. – Музыку живую они на дух не переносят. Она-то будет посильнее любых молитв и чар. И что бы ни случилось, в глаза им не смотри. Только на меня, Даниил. Только на меня.

И Данилка продолжил играть, взирая на пана. Властош выглядел настороженным, шептал обережные заклятия. Из глазниц черепа лился слабый свет, отпугивая нечистых. В один момент Данилушка заметил, как волшебник, не отводя прищуренного взора, достал из сумы солонку да насыпал в ладонь горстку соли. За своей спиной Данилка услышал змеиное шипение.

Нельзя оборачиваться. Нельзя смотреть им в глаза.

Шипение усилилось. Данилушка с ужасом ощутил, как его плеч коснулись мохнатые лапы. Страшно захотелось глянуть себе за спину… Данилка неспешно начал поворачиваться.

– СГИНЬ! – В ту же секунду Властош резко рванул Данилку на себя и бросил горсть соли в кровавые глаза нежити, навострившей клыкастую пасть в шею ребёнка.

Разлился вопль, что-то скрежетнуло, но мерзкое ослеплённое существо повиновалось и юркнуло обратно в рыхлую землю.

Данилка посмотрел на спасителя. Мальчишку трясло. Каркрас противно хохотнул, а Властош серьёзно предупредил:

– Если решишься на побег, спасать не стану. Эта нежить от тебя даже костей не оставит, малец. Советую и замухрышку свою предупредить, когда очнётся, – он с пренебрежением кивнул на Настасью. – Твоя горлица просто обожает нарываться на неприятности. Хотя, вы в любом случае не сбежите. Скоро поймёшь, почему.

– Да не сбегу я. Некуда мне уже бежать, – с досадой ответил мальчик. – Но можно спросить? В вашем поместье тоже так жутко? Такая нежить спокойно разгуливает по комнатам, правда? Может, и служит вам, пить-есть подаёт?

Властош уставился на Данилушку. И откуда у мальца такие представления о жилищах колдунов?..

– Вздор! – фыркнул он.

– Ну, вы же тёмный маг, – Данилка задумался. – Так в книгах про злых волшебников пишут, мне Настя читала! Например, в повестях Анджея Кирецкого…

– О-ох, – Вишнецкий неожиданно искренне рассмеялся. – Ну, Кирецкий хоть и известный фольклорист, но под конец жизни стал много придумывать. Насолили ему чем-то соратники-чародеи, вот и стал поклёпы на них делать. Сказочки для детей начал строчить про колдунов, бытом которых даже не соизволил поинтересоваться. Ох, Анджей тот ещё шельмец, проклятый писака! Благо, сын его помалкивает, поэтом заделался, в имении отсиживается, тоже мне представитель Волховской Шляхты!

Властош тяжко вздохнул, видимо, наболело. Порой вспоминать родословную его товарищей по ремеслу действительно было непростым занятием.

– Сказок много на свете, больше верь, – продолжил маг. – Чернолесье и его уродливые обитатели – всего лишь стражи на границе моих земель. Не я расплодил этих тварей, а предки и моя покойная жёнушка. Сестрица вашей хвалёной Стеллы!

– Феи? Стелла – сестра вашей мёртвой супруги, которая тёмная ведьма? – поразился Данилка, и даже нежить, шипящая со всех сторон, теперь его не волновала. – Но как же так? Стелла же добрая!

– Парадокс, – пожал плечами пан.

Данилка не понял этого заморского слова.

– Очередная сказочка, – объяснил Властош более просто.

– Стелла – илантийская куррва! – внёс свою лепту доселе помалкивающий Каркрас.

Властош гаркнул на него:

– Не ругайся при ребёнке, обёртыш! – Но сам улыбнулся и добавил, подмигнув Данилке: – Хотя я согласен с пернатым. Ох, знакомые места. Что ж, мы почти доехали до границы, до волшебного купола.

– Купола?

– Это магическая стена, ограждающая мои земли от Чернолесья. За стеной процветает моё «государство», и начинается настоящая жизнь. Совершенно обычная, даже несмотря на то, что у крестьян помещик – настоящий чародей. Поверь, всё по старым добрым законам. У меня своя работа, у слуг и работников – своя. Можешь считать, что тебя скоро примет новая большая семья. Но как в любой семье, у нас существуют определённые правила. За примерное поведение могу поощрять, ну, а ежели пана чем-то расстраивают, приходится обходиться построже, – господин Вишнецкий глянул на мальчика исподлобья.

Данилушка поймал этот взгляд и сразу всё понял. Права голоса он не имеет никакого. Теперь он – такой же крепостной, как и его названая сестра. А Властош церемониться сильно не станет. В любой «семье» барин применяет кнут и пряник. Да только сладости зубы портят, а лечить дорого. Кнут же – вещь нужная и полезная. И уму-разуму научит ленивых чад, и спина – не зубы: тратиться не надо, заживает быстро. Данилушка убедился в своих догадках, когда перевёл взгляд на Каркраса. Оборотень периодически разминал грубые руки, и возникало ощущение, будто ворон сильно скучает по тяжести нагайки в ладонях. Данилка невольно коснулся локтя, потёр его.

– Что же ты умолк, Даниил Некмирович? – уточнил пан холодным хозяйским тоном и подал мальчику дудочку. – Играй на своей жалейке, играй, да погромче, нечисть на тебя жадно смотрит.

Данилка осторожно принял дудку и заметил, как Властош мельком взглянул на шрам, оставленный на руке мальчика пастушеским кнутом покойного отца.

– Батька или прежний хозяин? – спросил пан, указывая Данилке на след тяжкого прошлого.

– Не было у нас хозяев, мы же вольные, – напомнил Данилка и неохотно признался: – Батька. – Он взялся играть на дудочке, надеясь, что больше Властош ни о чём не спросит.

Но Властош спросил:

– Мать тоже бил?..

Данилушка слабо кивнул. На глазах его выступили слёзы, но играть он не прекращал, старался выглядеть смело. Чародей до крови впился ногтями себе в ладонь. И наступило молчание.

… Наконец откуда-то издали, сквозь тени крючковатых деревьев заструился едва видимый свет.

Данилушка всмотрелся вперёд. Призрачной искрящейся стеной свет взмывался ввысь и, казалось, не имел ни конца ни края.

– Поразительно! – выдохнул Данилка, огромными глазами уставившись на сияющую полупрозрачную стену. Впервые он мог видеть настоящее колдовство!

Мальчонка проследил за паном. Тот слез с повозки, приблизился к барьеру и положил на заслон ладонь. Настроившись, чародей закрыл глаза и прошептал мелодичное заклинание на древне-славенском. Спустя мгновение по стене, точно по стеклу пробежали трещины. Одно мгновение, и возник проход, напоминающий арку.

– Я почти дома, – сказал Властош и уселся в повозку.

Путники переехали порог волшебного барьера. Магическая брешь позади них сомкнулась обратно. Светящаяся арка пропала и…

Выход закрылся.

…Данилка не прекращал дивиться. Чем дальше они отъезжали от границы, отмеченной волшебной стеной, тем сильнее оживал лес. Ясноокая природа раскрашивала пейзажи: теперь оголённые деревья по-царски принаряжались в пышные кроны, нечисть уже не встречалась на пути, а солнечный свет вновь играл с листьями дубов и вязов.

Данилка многократно оглядывался назад, но купола уже не видел. Мальчик с любопытством глазел по сторонам, пытаясь углядеть хоть немного волшебства, но кроме мелких зверушек, снующих туда-сюда по тропинкам, ничего не замечал. Птицы щебетали, словно переговариваясь друг с другом. Всё напоминало родные земли. Августовское тепло ласково целовало русую макушку.

– Стрранно дюже, что ушастый оборротень нас не встрречает, – проронил вдруг Каркрас.

Властош и сам напряжённо озирался, выискивая взглядом кого-то.

– Видать, в моём имении всё настолько плохо, что даже Степан решил не бить мне челом, а побежал докладывать крестьянам, – пан невесело усмехнулся. – Почуял, похоже, когда ещё до купола не доехали.

Даже Данилушка прекратил играть, с интересом вслушиваясь в разговор. О каком оборотне они вели речь? Что ещё за Степан?

– Пррохлаждались поди рработнички твои! – точно выплюнул слова Каркрас.

– Интересно, где же был в это время ты, любезный друг? – поинтересовался Вишнецкий. – Люди по твоей плети соскучились, а ты в Навжьем лесу с моим посохом прогуливался! Колдовать пробовал? Забыл, что тебе не дано. Дармоед!

Каркрас ничего не сказал. Нахмурившись, хлестнул Дамана, подгоняя. Птицы прекратили петь. Лес будто застыл в напряжении, пропуская путников.

– Отчего играть прекратил, мальчишка? – услыхал Данилка ледяной голос. Властош злился. – Я, кажется, не велел останавливаться! Играй, пока не доедем до села. Живо!

Данилка без лишних слов взял жалейку и принялся в неё дудеть, разливая по лесу грустную мелодию. Мальчик был уверен: скоро его и сестрицу, как пить дать, заставят плясать.

* * *

Повозку, чёрной точкой, выползающую из леса, приметила Заринка, маленькая девочка, которая возвращалась из чащи с лукошком, наполненным ягодами.

– Вишнецкий едет! – выдохнула она, ахнув.

Подол разноцветной понёвы полетел за ней следом, когда она рванула в сторону села.

– Батько, мамка! – верещала она, босая, мчась к хате. – Вишнецкий едет! Пан едет! Наш пан вернулся!

На крыльцо выбежали родители, встревоженные и испуганные. Недолго думая, они взяли серпы и, наказав дочке оставаться дома, быстрым шагом направились к полю. Заринка же не послушалась совета и побежала оповещать остальных, тонко голося нараспев:

– Вишнецкий едет! Вишнецкий едет!

Над землями Властоша сочилось медовое утро, согревая поздним летним теплом спины трудящихся на маленьких наделах работников. Люди распространяли новость, наперебой рассказывая о прибытии господина.

Среди деревьев, ломившихся от наливных яблок, то тут, то там проглядывали белые постройки с соломенными крышами. Ближе к северо-западу они сменялись деревянными избами. То были многочисленные крестьянские дворы. Отовсюду веяло свежестью. В воздухе слышались ароматы выпечки, молока, ягод; доносился запах леса и пшеницы. Раздавалось мычание коров, блеяние коз, хрюканье поросят; слышался детский смех. Громко, насыщенно бурлила жизнь – как в селе, так и в усадьбе, до коей, правда, новость ещё долететь не успела. Вотчина Вишнецкого, скрытая невидимым куполом, и впрямь походила на собственное, отделённое от всей остальной Славении государство.

Славения всегда считалась одной из самых больших стран мира. И крестьяне Властоша происходили из разных губерний и волостей, разных народов, берущих начало ещё с четырёх удельных княжеств, которые когда-то соединились в одно большое царство. Большая часть крестьян была куплена покойной женой Вишнецкого – Луньей Грацианской, вторая выкуплена самим паном у дедушки из его же земель. Подобно предкам, каждая семья носила собственный наряд, говорила на привычном диалекте, почитала древние традиции и ютилась там, где было удобно, будь то деревянная изба или белоглиняная мазанка. Пан Вишнецкий дозволял и понимал любое наречие. Языки были схожи. Разве что отличался древне-славенский, шляхетский, шипящий язык, который был слишком хорош и возвышен, по мнению многих дворян, чтобы на нём говорили простаки.

Пусть закрепощённые и жили в разных домах, носили разные одежды, говорили на разных наречиях, всё это не мешало им работать и понимать друг друга. Их всех объединяла вера, не только в Единого Бога, но и в свои силы. Да, они были разными, могли ссориться из-за простых житейских трудностей, но они были всего лишь людьми. Многострадальная, разбитая Славения, ставшая буквально колонией Илантии, управляемая заморским государем, держалась на ногах только благодаря народам, что считали друг друга братьями. И только заходцы с запада, откуда брал начало род Вишнецкого, считали себя выше всех.

Конфликтов в «государстве» Властоша всё же не случалось. Пан часто говорил: «Народы рассорить – нехитрое дело, да только ежели такое случится, вот мой вам наказ: сплотитесь и сбросьте с обрыва врага, того, который вас стравил».

Такую заповедь его крестьяне выучили как молитву.

– Вишнецкий едет! Вишнецкий едет! – кричала Заринка, и вскоре её ровесники уже наперебой докладывали известие родителям, забегая в хаты.

Крестьяне отрывались от семейных дел. Кто-то с досадой покидал только что накрытый стол, толком не успев позавтракать. Мужчины и женщины, старые и малые хватали косы, серпы, выбегали из домов, стараясь побыстрее оказаться в поле.

Конец Жнивня, пшеница не сжата, не убрана! Едва пан уехал, люди начали уборку урожая, но, когда их покинул и Каркрас, иные заботы не заставили себя долго ждать. Именно небольшая доля свободы позволила наконец заняться работой на своих хозяйствах. Задание чародея не было исполнено до конца. Такой поворот влёк за собой последствия.

* * *

– Вишнецкий едет! – задыхаясь, возвестила молодая девушка в сорочке с красным орнаментом, опрометью вбежав в хату.

– Оксана, горлица моя! – белокурому юноше пришлось оторваться от повседневной работы – росписи кухонной утвари, за которую пан получал немалый доход, поставляя такую красоту заморским купцам.

Олеша, лучший художник на селе, вскочил из-за стола и рванулся к Оксане. От быстрого бега её чёрные волосы спутались, венок с пёстрыми лентами, съехал набекрень, а сердце билось так сильно, что Олеша прислушивался к этому взволнованному стуку, затаив дыхание.

– Олеша, любый мой, Властош приехав… – Оксана, как и её возлюбленный, говорила на южно-западном милоградском наречии.

– Але ж тильки спокийно зажили! – вздохнул паренёк, не сводя нежного взора с дивчины.

– Так, коли мы спокийно жили? – Оксана звонко рассмеялась.

Подойдя сзади, обняла любимого и ласково уткнулась ему в спину. От него пахло красками, травами и свежеиспечённым хлебом.

– Иль ты думав, що чаровник нас навично покинув? Це дви седмицы стали глотком воздуха! Це були самые мои щаслывые дни!

– Це тому, що Яков Мыколыч да Каркрас уехали, – произнёс с нескрываемой радостью Олешка, но услышав, что оборотень уже приехал в имение и скоро вновь погонит их на работу, побледнел. – Час вид часу не легше! Ось же, проклятый! Та ще нихто работу не выполнил, а я им казав!

– Вси один одному казали, да ничего при цьому не робили, – рассмеялась ещё заливистее Оксана в спину хлопцу.

– Щось, сонечко моё ясное, нам потрибно не унывать. Будь, що буде, – Олешка, развернувшись, прижал дивчину к себе в намерении схватить поцелуй, но крестьянка ловко вывернулась из его хватки.

– Да ты погодь, хлопче, ось дознается пан, що забавами тешимся замисто работы, як прикажет к столбу тебе отправить, а мене выдаст за другого! Так його дедушка развлекался, кажут…

– Да мене хоч к столбу, хоч к чёрту на сковородку, – хмуро молвил Олеша. – За тебе жизнь отдам, а иншому, ясноокая, сизокрылая моя голубка, тебе не отпущу, слышишь?! Не разлучит нас з тобою нихто!

Оксана поддалась чувствам и, закрыв глаза, позволила горячим губам художника запечатлеть на щеках поцелуи. Звонкая песня лилась за дверями хаты, затем послышалось множество перепуганных и ругающихся голосов, но ни Олеше, ни Оксане, казалось, не было до них никакого дела. Они не смели отпустить друг друга из объятий, не желали прерывать поцелуи и ласковые речи.

Любому счастью положено прерываться. Вот и сейчас со скрипом отворилась дверь в хату, и на пороге возник мальчик в синей рубашонке с ярко-рыжими, горящими как костёр волосами, на которые он нахлобучил картуз, чтобы не припекало. По одёжке можно было догадаться, что мальчишка выходил родом из восточной губернии, ближе к Кровяным горам.

Завидев возлюбленных, он скривился, хмыкнул:

– О-о, я и не сомневался, что увижу подобное! Про вас и так вся Вишнёвка знает! Что вы здесь застыли, ради Единого, объясните? – мальчик с недовольством сложил на груди руки.

Оксана с Олешкой улыбчиво переглянулись и нехотя взяли из-за печи серпы для жатвы.

– Дворовых сначала предупредите, а опосля сами в поле вертайтесь! Или вам и впрямь нравится искать неприятностей?

– Савва, усё буде добре, – отчего-то смеясь, молвила Оксана, носом уткнувшись в белую сорочку парня, вышитую красным орнаментом. Рыжий мальчишка хлопнул себя по лбу от безысходности.

– С вами говорить – что воду в решете проносить! Ка-ак же «добре»! Торопитесь, голубки, да скоренько! В поле уже народ собирается!

Оксана с Олешкой понимающе кивнули, и Савва убежал. С неохотой они вышли на улицу. Влюблённым пришлось разделиться: Оксана побежала за недавно испечённым караваем, который готовила для Олешки. Теперь его нужно было преподнести хозяину в честь возвращения. Олешка же рванул в сторону поместья, чтобы известить друзей, служащих в усадьбе и тётушку Палашку – самого доброго человека на свете.

* * *

Повозка с паном и его пленниками выезжала из леса. Впереди раскинулось безбрежное золотое море пшеницы, и где-то за этим морем едва виднелись белые мазанки. Властош тепло улыбался, следя за Данилкой. Тот с интересом глазел по сторонам и щурился от слепящего солнца. Пан и сам с наслаждением вдыхал запах собственных земель – дома, уже давно ставшего родным. Властош запрокинул голову. Горячее солнце, висящее в голубом небе, грело спину. Ветер, такой родной, сейчас трепал волосы и вздымал тугие колосья пшеницы. Послышалось живое разноголосье. Шляхтич обернулся и увидел своих людей, цепочкой спешивших в поле на жатву. Каждый год крестьяне работали, добывая зёрна для муки, но прежде, чем молотить, отдавали пшеницу на отбор пану. Самолично помещик отбирал пшеницу по колоску в небольшом овине, отстроенном специально для этого действа. Золото, найденное в зёрнышках, надо было отдавать королю Леошу, дабы тот взамен даровал Волховской Шляхте ещё один год спокойной жизни без гонений и конфликтов. «Пшеничная дань за колдовство» – так неофициально прозвали налог известные чародеи страны.

Хоть шляхетские семьи тоже платили дань государю, кто чем может, всё же основная доля налога ложилась на плечи Вишнецкого. Таков был договор мира между волшебниками и людской властью. Сроки ныне поджимали. И судя по картине, какую видел сейчас пан, его крестьяне сжали лишь малую долю.

– Разленились без твоей нагайки, Каркрас, – заметил помещик, прищурено вглядываясь вперёд. – Две седмицы не было меня, две, – качал он головой, облизывая пересохшие от жары губы. На солнце сверкали серпы, слышались народные напевы. Среди бесконечного золота мельтешили белоснежные силуэты – то были крепостные люди. – Какие хитрецы, предупредить их успели… Работы предстоит непочатый край, надеюсь, не подведёшь и проучишь их хорошенько.

– Не подведу, Властош, ты ж меня знаешь, хе-хе, не подведу! – ворон-оборотень почти божился.

Данилка помрачнел, услышав мерзкий смешок Каркраса.

– Вишнецкий едет!

От звонкого восклицания вздрогнули и Властош, и Данилка. Вдоль поля по тропинке бежала босоногая девчушка лет шести, стремясь предупредить всех.

Данилка с любопытством выглянул из-за мешков с сеном, силясь разглядеть одну из невольных господина. Девочка, одетая в пёструю понёву и вышиванку, мчалась так быстро, что русые кудряшки летели за ней как крылья. По обычаям родичей Заринке можно было носить распущенные волосы, украшая их венком с лентами, так как косу плести было рано – плетение кос означало вступление в возраст невесты. Встретившись взглядом с Данилкой, она вдруг остановилась, а затем испуганно посмотрела на Каркраса. Данилушка замахал ей руками, пытаясь дать знак, чтобы бежала, но Заринка не успела или не поняла намёков. Позади неё возвысилась, перекрывая солнце, тёмная фигура.

– Уже приехал, – прошуршал чёрным шёлком панский голос.

Заринка обернулась, но даже не успела поклониться: чародей подхватил дитё на руки, будто пушинку.

– Ну привет, цыплёнок, – он по-хозяйски улыбнулся, одаривая девочку с одной стороны таким любящим отцовским взглядом, а с другой – порицающим, хозяйским. – Чего не смотришь мне в очи? Боишься, аль видеть не рада пана своего?

Заринка подняла чистые лазурные глаза. Поджала губы, не зная, как лучше ответить. Родичи с рождения учили отвечать панам только по надобности и скрывать истинные чувства. Но ребёнок – существо хрупкое, сотканное из добра и доверия. Разве может чадо в таком возрасте держать себя в узде?

– Рада, пане… – лепет сменился вопросом, откуда у Властоша Ладовича появились царапины на лице.

Данилка увидел настоящий испуг за господина, отразившийся на милом румяном личике.

– Медвежонка повстречал, но оказался сильнее его. Он был большой, бурый. Но я справился с ним. А справились ли вы с моим велением? Две седмицы прошли без работы, смотрю, все отвыкли. Непорядок… Праздники, вроде, столько не длятся.

– Нет-нет, – тотчас замотала головой Заринка, испугавшись, что достанется её родителям. – Нет, маменька и батюшка работали, они вышивали…

– Вышивали, ну конечно… – Властош закивал, поджимая губы от плохо сдерживаемого смеха. – Ах, какая прелесть! Но вышивают, голубка моя, когда время свободное. Я вернулся, а поле не жато, пшеница не собрана, – волшебник изобразил печаль.

К нему поспешно подходили крестьяне. Многих встревожило появление Каркраса, а те, что поумнее, настороженно следили за чародеем да заинтересованно глазели на спящую колдовским сном златокудрую девушку в повозке и мальчика рядом с ней.

– Обидно будет, если мне придётся сегодня кого-то наказывать, – вздохнул Властош, опустил девочку на землю и сурово взглянул на Карпо и Ганну, её родителей.

– Да осветят Славья и Сварг ваши путь-дороги, господин, – будучи верующей в Единого, Ганне всегда было трудно проговаривать языческие поговорки в знак уважения к пану.

Карпо поклонился пану в пояс, смолчал и сурово зыркнул на дочку. Говорил же отец – из дома не выходить!

Властош на приветствие не ответил.

– Они не виноваты, пане! – Заринка, заметив его почерневший взор, ухватила руку Вишнецкого и поцеловала тыльную сторону. – Пред ликом Единого кажу, не виноваты!

Властош перевёл взгляд на девочку и, тепло улыбнувшись, погладил её по голове.

Затем достал из сумы леденец на палочке, купленный в Славенске и протянул Заринке. Глазки девочки загорелись.

– Ой! Настоящий?.. Прямо с базара? – поразилась она, удивлённо засмеявшись. Данилка и сам не сдержал улыбки, глядя на крестьянку.

– А как ты думала? Самый что ни на есть настоящий, с базара из столицы, – ласково повторил пан, поглаживая Заринку по мягким кудрям.

И сколь ласково смотрел он на ребёнка, столь же яростно прожигал взором взрослых людей.

Крестьяне не могли правдиво объяснить причину, почему пшеница была не сжата. Кусая до крови губы, Властош велел отвести детей по домам. Заринка, с любопытством глянув на Данилку в последний раз, ушла, ведомая за руки родителями. Те журили её, что не осталась дома, когда просили. Вместе с Карпо и Ганной покинуло поле ещё несколько семей с детьми. Оставшиеся четыре дюжины человек поочерёдно кланялись и приветствовали прибывшего домой господина.

Властош с толикой некоего наслаждения взирал на своих людей. Среди золота слепили ему глаза чистейшие льняные рубахи и только по багряно-чёрным орнаментам можно было узнать среди белизны силуэты его крестьян. Один за другим они приближались, кланялись в пояс, искали себе оправдание. Каркрас поравнялся с Властошем. Оборотень гордо вздёрнул подбородок и нетерпеливо потирал руки. Без тяжести нагайки в ладонях ему было трудно спокойно устоять на месте.

Между тем одна из селянок подала господину свежеиспечённый хлеб. Властош попробовал, поморщился.

– Пересолила, Оксана.

Та промолчала. Про себя возрадовалась, что каравай всё-таки достанется не пану, а Олеше. После неё к Властошу Ладовичу подошёл старик в длинной холщовой рубахе. Колдун сдержанно ему улыбнулся и обнял, желая здравия. Старый дядя Макар, воспитывавший и обучавший внука Криоша грамоте, давно заменил ему и умершего отца, и живого деда.

– С возвращением, – проговорил Макар в бороду голосом горячим, как тающий воск. Властош на виду у всех поцеловал сморщенную руку воспитателя – явление для ясновельможного шляхтича весьма редкое.

– Дядя, вы же всему голова здесь. Что ж не уследили? Я ведь приказал начать жатву, ещё когда уезжал, – стараясь сохранить голос ровным, проговорил чародей.

Макар опустил седую голову так, что длинные волнистые волосы упали ему на грудь.

– Не серчай на меня, хоть и виновен. А коль гневаешься – прикажи высечь, но не тронь других. Не виноваты люди, что свои заботы задавили и времени на твою волю панскую не осталось.

Макар замялся. Он был не из тех людей, кто мог с лёгкостью молоть правду с кривдой, увиливать и лукавить. Он был прямолинеен. И только собрался дядюшка Макар что-то сказать в защиту, как по полю пронёсся пронзительный голос. Переваливаясь с ноги на ногу, к пану ковылял кудрявый худосочный юноша. Невооружённым глазом было видно, что он перебрал. За ним спешила его подруга, моля остановиться, но тот лишь грубо отпихивал её от себя.

– О-о, хозяин-чернокнижник вернулся! – протянул молодец, отвешивая шутовской поклон колдуну. – Как дела во внешнем мире-то, а-а-а?! Нагулялись, пане?! Швободой надышались? Ик!

Невольные, все как один, застыли в тихом ужасе. Что делает этот глупец? Или ему так горилка в голову ударила? Властош ведь не оставит безнаказанным. Каркрас попробовал загородить хозяина, но Вишнецкий жестом отвёл его в сторону.

Парень со злостью в пьяных глазах уставился на мага. Чародей смотрел в ответ с лисьим прищуром.

Ивашка икал, проглатывал слова и еле держался на ногах. Заплетающимся языком он продолжал выкрикивать господину в лицо:

– Шесть дней грбатиться, шоб пркормить один только ваш рот! А не помните ли з-закон, не позволяющий помещику пре-ре-ревышать барщину больше, чем на три дня?!.. Вот л-люди уже сделали вы-выбор против вас! Ик!

Оказавшись напротив шляхтича, он чуть не рухнул на него. Чародей успел шагнуть назад.

– Плохой из тебя революционер, Ивашка. Не больно народ тебя сейчас поддерживает.

Властош поморщился: от Ивашки за версту разило водкой. Крестьяне замерли.

– Прекрати, Иваша, не нарывайся, – тихо предупредил глупца дядя Макар, притянув за локоть, но тот грубо отпихнул и старика.

Брань повторилась. Иваша, не слыша ни себя, ни подруги, умоляющей остановиться, вытащил из-за пазухи небольшую бутылочку горилки и что есть силы разбил о землю, испачкав панский плащ. Властош не успел увернуться и остался стоять на месте, словно ничего не произошло. Один только короткий взмах рукой сподвиг Каркраса ринуться к повозке и принести хозяину посох.

Крестьяне в ужасе прижимали ладони ко ртам, покачивали головами и напряжённо ждали, что же произойдёт дальше. Данилка следил, выглядывая из-за мешков с сеном.

– Глаза б мои вас не видели! – злобно бросил Ивашка и смачно плюнул под ноги господину.

Его подруга билась в рыданиях. Губы тёмного волшебника искривила улыбка. Спокойно, невзирая на угрозы, он взял из пятерни Каркраса посох.

– Говоришь, глаза бы не видели?.. Неплохо! Можно попробовать!

Не успел Ивашка и слова вымолвить, как пан грубо ухватил его за светлые кудри и запрокинул голову так, чтобы юноша встретился взглядом с пустыми глазницами черепа, надетого на пику.

– Ослепни! – слетело с уст мага страшное слово.

Из пустых глазниц прямо в глаза Ивашки ударил яркий свет.

С криком юноша повалился на землю, вцепившись себе в лицо, в глаза, вместо ярких зрачков которых теперь остались лишь бельма. Боль пронзала его изнутри, парень не сдерживал криков.

Каркрас надрывал глотку, хохоча, а чародей безразлично смотрел на корчащегося в муках человека.

Крестьяне молчаливо переглядывались, чувствуя колотящиеся молотом от страха сердца. Обойдя вопящего от боли Ивашку, Вишнецкий обратился к закрепощённым:

– Я не собираюсь казнить всех. Но предупреждаю: посмеете не выполнять мои приказы – шутки кончатся. Детей ваших не трону, а вот вас… Запорю. Клянусь. А ежели совсем худо пойдёт, накажу каждого второго обыкновенным жребием, не разбираясь! Только на пользу пойдёт. Думаете, управляющий Яков Миколыч уехал по делам, и вам всё стало можно?

Вишнецкий помолчал, окидывая мрачным взором белое полотно столпившихся людей.

Многие из них боялись шелохнуться. У Оксаны едва не выпал из рук пышный каравай. Она так дрожала, что Олешке пришлось коснуться её, успокаивая. Многие помнили деда колдуна и, откровенно говоря, радовались, что их владелец – его внук, а не он сам. Криош бы не стал церемониться, не делал бы предупреждений. Ярость его сравнить можно было с соломой – вспыхивала разом. Порка, привычная всем жестокая порка, стала бы единственной мечтой, по сравнению с теми истязаниями, что ждали бы каждого, будь их хозяином старый чёрный колдун.

– Что молчите, собаки? – рявкнул Вишнецкий. – Или слова мои не понятны?!

Волосы Властоша побелели, как рубахи его крестьян. Крепостные покорно опустили головы, закивали, несмело заговорили. Попадались и те, кто хотел вступить в спор с чародеем, но глядя на рыдающего от боли Ивашку, не решились на столь отчаянные действия. Властош выдохнул, слегка успокоившись.

– Начинайте жать пшеницу, – велел он негромко, но, казалось, голос эхом пронёсся по всему полю до самого его края. – Жните без продыху, с молитвой или с заговорами, мне плевать. Замечу, что кто-то отлынивает – шкуру спущу.

После своих слов, он подозвал нескольких селян и приказал как следует накормить Данилку и дать ему отоспаться.

– Пускай живёт в хате у дяди Макара.

Старик выступил вперёд, подошёл к повозке. Взял Данилушку за руку: да, помощник ему не помешает. Затем взгляд Макара упал на спящую колдовским сном Настасью.

– А кто это дитя, пане? – поинтересовался он.

Властош перевёл дыхание. Ему было тяжело. Самому хотелось отдохнуть, после стольких злоключений и беготни, хотелось выспаться.

– Анастасия, дочь мельника, новая моя служанка. Хлопца кличут Данилкой, он – её названый братец. Девчонку в поместье отвезу, а где работать будет, в поле или дома, решу позже.

Властош умолчал о даре Искусницы, хотя знал, что рано или поздно об этом узнает и будет говорить всё имение.

Пан кинул усталый взгляд на красующуюся за полем белокаменную усадьбу с треугольным фронтоном, флигелями и круглой колоннадой. Дома. Он дома, за куполом. В безопасности.

– Что ж, добро пожаловать, Анастасия, дочь мельника, – в хриплом голосе дяди Макара послышалась горечь.

В этот миг по полю вновь разлился крик, но тёплый, слезящийся и очень знакомый. От самой усадьбы встречать пана бежала, напоминая неуклюжую гусыню, тётя Палашка.

– Живой! Живой вернулся! – плача навзрыд, голосила старая женщина.

Она крепко вцепилась во Властоша, принялась целовать его руки и щёки. Она целовала его, как собственное дитя. Селяне смотрели ровно, стараясь не показать истинных чувств.

– Полно, тётушка, полно, вы так встречаете, будто с войны возвратился, – с нежностью отвечал чародей, обнимая Пелагею в ответ.

И несмотря на просьбы, Палашка продолжала его лобызать. В объятиях, за его плечами, она увидела лежащего на земле ослеплённого Ивашку, до сих пор корчащегося от боли. Слёзы побежали у неё по щекам, но она закрыла глаза, молча продолжая обнимать Властоша…