В Навжьем лесу господствовала тревожная тишина. Перестали скрипеть ветки деревьев, умолк ветер. Даже луна, и та испуганно скрылась за чёрными тучами.

Упругая тьма расползалась в стороны, с неохотой уступая свету волшебного фонаря. Беглецы всё дальше и дальше ступали во мрак, в самое сердце глухой чащобы. В какой-то момент Данилка не выдержал и высказался:

– Знаешь, странно, что тот чудик отдал нам свой фонарь. Не нравится мне этот посох…

Настасья остановилась, поглядела на оскал черепа, на пылающие огнём глазницы. Призадумалась, но только прыснула смехом. Данилка раскрыл рот, затопал ногами, почти крича:

– Ах, вот как, вот как! Тебе, значит, весело! Думаешь, отрубленная голова, надетая на штырь – это смешно? Настя, очнись, мы же ходим по кругу! Погляди, я вот этот куст папоротника уже третий раз вижу!

– Не смей на меня кричать, мал ещё! – неожиданно вспылила в ответ Настасья и ускорила шаг, взбешённая поведением Данилки.

В темноте, среди зарослей что-то прошуршало, но друзья не обратили внимания: разгоралась, возникшая на пустом месте, ссора.

– Эй, я за тобой не успеваю! – пожаловался Данилушка.

– Так, беги быстрее, слабак! – сердито дразнила его Настя. – Иначе потеряешься и тебя волки голодные съедят!

Девочка зло рассмеялась. Данилке почудилось, будто вместе с Настей над ним смеялся, постукивая древними зубами, и череп. Что за чертовщина!

На ветвях дерева ухнула неясыть. Затрещали кусты.

Настасья вскрикнула.

На дорогу выскочил небольшой, но прыткий зверь. Девчушка подсветила посохом тропу, и сияние выхватило из мрака чёрно-бурого лиса.

Данилушка опасливо приблизился. Забыв про обиду, взял Настю за руку. Оба уставились на хищника. В острых зубах лис держал кинжал, который показался ребятам знакомым. Хитро сверкали изумрудные глаза-огоньки. Лис склонил голову набок. Блеснул его острый взгляд, кинжал выпал из пасти, и чаща наполнилась тонким, похожим на лай, смехом. Где-то в вышине хрипло закаркал ворон.

– Насть, это – он…

Анастасия уже ничего не слышала. Её затрясло. Она его узнала. Но сердце не желало верить в происходящий колдовской кошмар. Нет! Не может быть!

– Да, не может этого быть… – пробормотала вслух девочка, пятясь.

Лис, хотя и с трудом, но умело, подобно человеку, воткнул кинжал в мягкую землю, ещё раз издал горловой смех и перепрыгнул через клинок. Полыхнули золотые искры, окутали тело, и вместо лиса возник опирающийся рукой о землю мужчина в чёрных одеждах. Длинные серебристые волосы скрывали самодовольную усмешку.

Настасья, хоть и читала про оборотней, но до сего дня их не встречала. Господин Вишнецкий был первым, кто показал ей столько пугающих чудес.

Пан лукаво глянул на девочку, отряхнулся от еловых иголок, присел на пень и развёл руками, словно говоря, мол, и такое случается!..

– Всё бывает в этом мире, Анастасия, – устало проговорил он. – Представь, что ты попала в страшную сказку. Ну, что молчите, языки проглотили? – Властош поднял кинжал, отёр травой землю с клинка и вложил его в ножны. – Как жаль, я не услышал от вас вздохов восхищения. А ведь хотел удивить…

– Это было здорово! – сразу нашёлся Данилка, понимающий, что молчать – и впрямь, не лучший выход.

Чародей с наигранной благодарностью приложил руку к сердцу:

– Вот спасибо!

– Вы сам А-аспид… – простонала Настасья.

– Ну что-о ты, дорогуша! – передразнил пан. – Высоко меня ценила, с богом Велехом сравнила! Право, не стоило. Я просто не из тех, кто привык терять своё имущество. Только и всего. За смелость хвалю, хлопец. – Вишнецкий подмигнул Даниле, показывая волшебный гребешок.

Данилка только было довольно улыбнулся, как пан тут же договорил:

– Попробуешь повторить – велю с тебя три шкуры содрать у столба. Уяснил?

И улыбка Данилки исчезла. Вишнецкий перевёл взор на Настасью, поигрывая гребнем.

– Да-а, работа изящная, ничего не скажешь. Сонные чары, наложенные Стеллой, сделали своё дело, ни на что серьёзнее эта синьора, похоже, не способна! Ах да, предупредить хочу: более не прикасайтесь к чужому, особенно к тому, от чего за версту колдовством разит. И кольцо моё вернуть не забудь, нехорошо брать чужие вещи. Тоже самое и с посохом. Ещё чуть-чуть – и перегрызлись бы между собой, я всё отлично слышал. Это было забавно. Чёрные чары, заключённые в нём, – Вишнецкий указал на череп, – не помогут, если их не уметь подчинять. А владею ими лишь я, ведь посох – мой!

С последними словами Властош выбросил вперёд пятерню. Череп щёлкнул зубами, и посох, вырвавшись из пальцев Насти, метнулся по воздуху к хозяину. Властош запрокинул голову к полной луне, что-то прошептал и ударил древком о землю. Из глазниц вырвалось два золотых луча. Соединившись, они стрельнули ввысь, громыхнув в тёмном небе мириадами звёзд. Данилка с восхищением ахнул.

Чёрная птица, кружившая в вышине, едва не стала жертвой этого фейерверка, но успела увернуться и ринуться вниз. Ворон ударился о землю, обернулся и предстал тем самым незнакомцем, заплутавшим в лесу. Он криво улыбнулся Насте с Данилкой, показывая неровные жёлтые зубы.

– Ну, так я и думал, – горестно выдохнул Данилушка.

– Прривет! – чернявый до пугающего дружелюбно помахал ему.

– Виделись, – хмуро прозвучало в ответ.

– Познакомьтесь, его зовут Каркрас, – представил Властош оборотня, продолжая удобно сидеть на пне и опираться на посох: после превращения из тела утекло много сил, и даже встать было тяжело. – Мой слуга и волш… Хотя, какой из него волшебник? Так, самоучка-любитель. Он молодец, вовремя в лесу оказался. Тут до моих земель не так далеко. Думаю, как в имение приедем, вы познакомитесь с Каркрасом поближе. Мозги, конечно, у него куриные, зато плетью владеет отменно, скоро сами узнаете, – в голосе Вишнецкого зазвенела злоба.

Настасья поджала губы. Эти негодяи не оставят от них живого места. Ладно она, но Данилка… Данилка должен, обязан быть вольным!

– Беги. Быстро.

Данилка рванулся во тьму сразу, словно ждал знака сестрицы. Никто из друзей не знал, на что можно было рассчитывать, но ни к чему хорошему эта затея не привела.

Темноту разрезал треск ветвей, приглушённый шум и отчаянный крик.

– ДАНЯ!

– Ах, мальчишка в яму поди угодил! – Каркрас хрипло засмеялся. – Наверрняка шею сверрнул! Ну, и бес с ним, одним гадёнышем меньше!

Настасья застыла, глядя в пустоту, поглотившую братца. Овраг.

– Сама виновата! – Властош вскочил, крепко вцепился девочке в запястье. – Я, кажется, говорил, что люди по твоей вине гибнут, замухрышка? Если бы не твоё упрямство, ничего бы не случилось! Ну, почему тебя не учили слушаться старших?!

Настасья зарыдала:

– Прошу вас, помогите! Спасите Данилу, он ведь жив!

– Почему я это должен делать? Что ж твоя обережная куколка не спасла его?!

Ему захотелось проучить Настасью: пусть узнает, каково это – терять близких людей, пусть ей сейчас отомстят Высшие Силы! Стоило пану так подумать, как вопли ребёнка, отчаянно зовущего на помощь, пронзили его слух. Настасья, вцепившись в панский плащ, заревела пуще прежнего. Откуда-то из недр леса донёсся глухой звериный рёв.

– Господаррь чащи прроснулся, хе-хе, – с наслаждением крякнул Каркрас. – Отдыхал, значит, в оврраге, а тут на него – мальчишка! О-о, хе-хе, будет ему пожива, а нам – потеха! Айда, смотрреть на забаву!

Настя похолодела от ужаса, хотя, казалось, за этот день вычерпала весь свой страх.

– Медведь… – тихо сказала она и взглянула на колдуна с великой мольбой. – Пожалуйста… Данька же не выберется…

Снова раздался страшный медвежий рёв. Властош прикрыл глаза, и во тьме появилась перед ним картина…

Вот стоит он, тринадцатилетний мальчишка на пороге светлицы, маминой любимой комнатки, где её же и убили.

– Поторапливайся, паршивец! – режет слух громкий возглас деда с первого этажа. – Представление вот-вот начнётся! Не заставляй себя ждать!

Прошло совсем немного времени после похорон, а ещё относительно молодой и хорошо сложенный отец покойницы уже устраивает очередной праздник. Праздником у него значится казнь. Видимо, понимает, что без развлечения в день рождения поздней промозглой осенью никак не обойтись. «Как нелепо, как странно, – думает юный Властош, – отмечать день Дара Жизни лишением чужой».

Паныч спускается на первый этаж, минует людскую, встречается взглядом с плачущей навзрыд кормилицей Пелагеей, видит перепуганные лица дворовых, слышит, как крики с улицы звучат в тяжёлом ноябрьском воздухе, и наконец оказывается на крыльце огромного расписного кроваво-чёрного терема. Казнь провинившегося холопа сегодня будет проведена излюбленным способом хозяина. Дед жестом призывает внука подойти, и они вместе следуют к месту на заднем дворе, где собирается простой крестьянский люд, пришедший увидеть представление.

А зрелище и впрямь весёлое по мнению Криоша: сейчас в псарный двор к приговорённому выпустят медведя и будут наблюдать за их борьбой. На сие действо Криошу смотреть гораздо интереснее, чем на обыкновенную порку, ведь последняя редко заканчивается смертельным исходом, хотя благодаря его конюхам всякое случается.

Властош окидывает взглядом людей и останавливается на осуждённом. Глаза холопа выражают неподдельный ужас. Он старается не глядеть на медведя. Взор его устремлён на человека в толпе, его батюшку. Этот селянин – воспитатель паныча, дядя Макар. Батюшка ведь предупреждал сына не вмешиваться… О боли рассказывают только слёзы, градом струящиеся по лицу Макара. То и дело целует он звёздочку Единого, висящую на шее, беспрерывно молится, захлёбывается в слезах. Его сын еле стоит на ногах, видно, несколько дней морили голодом. К нему приближается, поджав уши, бурый медведь. Такой же голодный, как узник. Шерсть на звере вздыблена.

– Ну, чего смотришь, смерд? – смеётся Криош, обращаясь к крестьянину. Этот хохот запомнится Властошу на всю жизнь. – Сражайся с паном Мыхайло, господарем наших лесов! Победишь – получишь вольную для себя и батюшки. Ты ведь сам говорил, что готов побороться за свободу! Так, прошу!

Старший Вишнецкий хлопает в ладоши, заставляя своих людей последовать примеру. И хоть пленник слишком слаб, он вступает в схватку с раздразнённым хищником. Борьба длится недолго. Повалив мужика на землю, медведь когтистой лапой с лёгкостью ломает ему рёбра. И следом раздавливает сердце.

Хруст. Рёв. Крики.

Смех.

Макар падает на колени, вопит во всё горло. Пелагея закрывает лицо руками. Остальные крестьяне выдерживают зрелище гораздо спокойнее, нежели внук Криоша. Белокурый мальчик больше не может видеть кровавую пелену перед собой. Он отворачивается, чувствуя приступы тошноты. Власту становится плохо и страшно. Страшно оказаться однажды на месте осуждённого…

– Пан, ты в поррядке? – раздался где-то, будто в другом мире, голос. Каркрас успел подхватить едва не упавшего хозяина.

Тот облокотился на посох, схватился за голову, гудящую воспоминаниями. Мерзкими, отвратительными, рвущими душу. Туманная пелена заслонила обзор, всё ещё мелькала перед глазами жуткая картина, чувствовался запах человеческой крови, медвежьей шерсти, слышались протяжные крики… Только кричал уже Данилушка.

* * *

Овраг оказался не таким глубоким, и стало ясно, почему мальчик, кубарем скатившийся вниз, остался жив. Он не мог бежать из-за подвёрнутой ноги. Тяжело было разглядеть во тьме, что творилось на дне, однако свет от посоха позволил понять, что выбраться можно. Надо только обойти и взобраться по более пологому склону с другой стороны.

Данилке же этот путь преградил бурый медведь. Властош колебался, по его лицу скользнула мрачная тень. Зверь, словно из недавних воспоминаний вышел…

«Ну же, побори свой страх, давай, ты можешь. У тебя хватит сил!» – вторил чародею собственный голос.

– Ты что, этого недоноска спасать собррался?! – поразился оборотень, державший Настасью.

Властош промолчал. В горле встал ком. Он не справится… Но тогда мальчонка погибнет.

– Держи эту пигалицу крепко, а то опять дел натворит, – велел Вишнецкий ворону, испепеляюще зыркнув на Настю.

– Кольцо… ваше кольцо… – Она даже сняла перстень. – Оберните медведя статуей! Вы же можете!

Волшебник закатил глаза и, ничего не ответив, приблизился к оврагу.

– Дурра, – закаркал скрипучим смехом ворон. – На зверрей его магия не действует. Ибо изумрруды колдовские были посланы на землю великим Велехом – языческим богом, покрровителем всякого ррода скота и супрругом Марреньи!

На истинном имени Смерти Властош, осторожно спускавшийся в овраг, дёрнулся, и нога его предательски соскользнула. Кувырком пан повторил путь ребёнка. Настасья с надеждой глянула вниз. Нет, шляхтич не переломал кости, а отделался лёгкой ссадиной. С трудом получилось утихомирить злобу: как-никак, но маг сейчас выступал в роли единственного защитника Данилки.

На новую жертву медведь не обратил внимания. Чёрные глаза хищника горели, уши были прижаты, шерсть поднялась дыбом. Данилка стоял спиной у высокого склона лощины, замерев от страха.

Волшебник сделал шаг, крепко сжал древко посоха скользкой от пота рукой.

– Нет, пан Мыхайло, не сегодня… Иди сюда, – как зачарованный молвил Вишнецкий, настроившись на заклинание.

Медведь зарычал, отвернулся от мальчика и внимательно поглядел на Властоша. В чёрных глазах-бусинах тотчас отразились все самые тяжёлые воспоминания чародея.

Страх удавкой затянулся на горле. Сердце забилось в бешеном ритме. Но Властош знал: медлить нельзя. Следует вскинуть посох так, чтобы горящие глазницы его встретились со взглядом зверя и выкрикнуть заклятие. Сделать это нужно быстро и чётко.

Медведь шагнул в сторону мага. Пора!

– ОСЛЕП…

Он не успел. Неповоротливый с виду зверь среагировал моментально. Удар лапой выбил посох, коготь полоснул по груди, оставив алую рану, и чародей рухнул в колючий терновник. Свет из глазниц взмыл в небеса, растаяв в вышине.

– Властош Ладович!..

Голосок Данилки донёсся до слуха мага, но он почти ничего не видел, судорожно пытаясь выбраться, ломая ветки, бормоча защитные заклинания. Колючки царапали ему лицо, суставы выворачивало при любом движении, в груди жгло. Зверь наступал.

– Пане!

Из-за туч вновь показалась луна, и её свет выхватил из мрака Данилку. Мальчик, хромая, дошёл до посоха.

– Кинь мне его! – истошно закричал Властош. – Умоляю!

Удлинённая морда оскалила клыки. Миг, и пасть оказалась прямо перед лицом шляхтича. Необычайный ужас овладел в тот миг могущественным и таким слабым чародеем.

Я не смогу больше, не смогу! Мама, помоги… Матушка…

– ПОМОГИ МНЕ! – Он не заметил, как вслух начал звать родную мать.

Данила поднял с земли посох.

– Даниил, умоляю! – Голос Вишнецкого сорвался на отчаянный крик.

Силы угасали, уступая место боли и панике. Руки наливались слабостью. Властош всё ещё сдерживал медведя чарами, но уже будто чувствовал, как обжигает щёку дыхание зверя, а тяжёлая лапа с отвратительным хрустом ломает шею.

Я НЕ СМОГУ!

– ЛОВИТЕ!

Данилка кинул тяжёлый посох. Чародей ловко поймал его, и с единственным словом: «Ослепни!» направил сияние в морду хищника. Свет из глазниц черепа ударил по звериным зеницам, и медведь, ревя, отпрянул в сторону. Властош поднял свободную руку и провозгласил завершающее заклинание, даруя колдовству волю. Магия сияющими буквами глаголицы сковала ослеплённого зверя. Получилось.

Тяжко дыша, Вишнецкий уселся на землю. Оставшиеся силы вложил в чары и ими залечил рану на груди. Смутно видел пан, как к нему, опасливо огибая застывшего медведя, приблизился Данилушка. Шляхтич повернул к нему бледное, исцарапанное ветками лицо.

– Спасибо, малыш, – выдохнул он и тронул руку мальчика.

– Я не малыш. Я уже взрослый, – проворчал тот и шмыгнул носом.

* * *

Волшебнику удалось исцелить вывих Данилки. Мальчонка чудом не сломал ногу, но хорошенько её подвернул.

«Счастливчик, – подметил Властош – в рубашке родился. Добрый, не глупый, но прямодушный». Ох, если бы Власт был таким в его возрасте… Он бы мог противостоять тьме, которая вечно его сопровождала, мог отстоять свои интересы перед дедушкой, ему бы хватило сил и смекалки. Правда, с другой стороны – на медведя идти с голыми руками опасно.

– А что с Михал Потапычем-то будет? Он умрёт? – спросил в лоб Данилка, когда они с паном побрели к обходу, ведущему наверх оврага.

Вишнецкий оглянулся назад, на поверженного слепого врага. Связанный магией зверь лежал на земле, тоскливо ревел, не в силах освободить себя от пут и в то же время смотрел в глаза человека с лютой злобой, мол, зря ты надругался над господарем леса, колдун, зря…

У Властоша пересохло в горле, он поспешил отвести взор. Спокойно глядеть на любых медведей: диких или дрессированных в клетях, он не мог. С того самого дня, когда узрел, как легко они по приказу Криоша заламывают людей.

– Не переживай, хлопец, – наконец сказал чародей мальчику, устало опираясь на посох, – ничего с ним плохого не случится. К утру чары рассеются, и мишка станет вольным. Я бы мог взять пана Мыхайло к себе на службу и попробовать с его помощью расправляться с непокорными, но-о, – тут Вишнецкий взглянул наверх, где на выступе обрыва стояла, удерживаемая Каркрасом Настасья. Глаза девушки горели во тьме от ненависти. – Быть может, я и в самом деле не такой Аспид, как выразилась твоя сестрица…

* * *

Когда они выбрались из оврага и подошли к Настасье с Каркрасом, пан первым делом задал девчонке вопрос, не требующий ответа:

– Охота сбегать, надеюсь, пропала?

Настя сникла.

– Позвольте обнять Данилушку, – произнесла она, глядя в землю.

– Ещё чего! – разозлился ворон. – Да, я тебя…

– Отпусти её, Каркрас, – устало вымолвил чародей.

Спокойного панского приказа хватило, чтобы Каркрас разжал цепкие руки. Настасья и впрямь никуда не рванула, только медленно приблизилась к братцу и нежно его обняла. Жив. Хвала Единому, он остался жив! Жаль только, что колдун тоже вылез целым и невредимым.

– Насть, меня господин Вишнецкий спас! – Данилушка огромными ясными глазами уставился на подругу. – Ты же поблагодаришь пана? Он рисковал своей жизнью, представляешь! Там медведь был во-от тако-ой!..

Настасья вполоборота глянула на шляхтича, стоящего позади. Он смотрел на неё в немом ожидании. Настя скривилась, с трудом натянула улыбку и… вспомнила о кольце, которое маг не забрал у неё. Незаметно надела украшение на палец.

Резко обернувшись, она вскинула руку в сторону чародея. Перстень полыхнул зловещими зелёными искрами. Каркрас испуганно отпрянул, но Властош даже не дрогнул, так и остался стоять на месте. Слабая горькая усмешка тронула его уста.

– Ну?.. Чего застыла? – Он негромко посмеялся. – Если хочешь кем-то обратить меня, заклятие весьма простое: слово в творительном падеже и немного твоей уверенности. Боги, почему я должен объяснять юной Искуснице такие простые правила!

– Искуснице?! Так она – Искусница?! – заверещал во всю глотку Каркрас, схватившись за свои смоляные патлы. – Так вот чё ты не мог её заколдовать срразу, на них же магия перрстня не действует! Столько прроблем! Кар-кар-карраул!

– Поздравляю с осознанием, – холодно заметил Вишнецкий и яростно зыркнул на пленницу: – Ну?! Колдуй же, пока шанс даю!

Настасья ошарашенно выкрикнула первое появившееся в мыслях слово:

– Козлом!

Заклятие выстрелило из перстня, но даже не долетело до чародея, на половине пути рассыпавшись незаметными искорками.

– Неумёха, – ухмыльнулся пан. – Учиться волшебству непросто, и без практики у тебя ничего не получится!

– Пеплом!

На сей раз, заклинание сработало мощнее и вихрем полетело в волшебника. Властош легко отразил чары. Настя нетерпеливо топнула ногой. Она чувствовала себя провинившимся ребёнком перед взрослым учителем, и это её раздражало. Взрослые всегда раздражают. Вишнецкий открыто над ней смеялся. Данилушка цеплялся за сарафан подруги, умоляя прекратить. Но Настя никого не слушала и всё пробовала, пыталась обратить врага в самое мерзкое существо.

Властоша забавляло, что она не думала сдаваться, и он позволил Насте выплеснуть накопившуюся ярость, однако последней каплей для него стало её гневное восклицание:

– Лучше умереть, чем обучаться у такого чудовища, как вы! Чудовище!

«Я никогда не стану таким чудовищем, как ты, деда!» – кричит маленький Власт, вопя от ударов розгами…

«Ты никогда не получишь моего Власта, отец! Ты чудовище!» – захлёбывается в слезах пани Лада, когда Криош наносит удар за ударом, сперва по лицу дочери сильной дланью, затем солёной вишнёвой ветвью по спине мальчика.

Кровь. Вопли. Брань. Удар за ударом…

Удар посохом о землю сотряс верхушки деревьев. Магия разрядами пробежалась по зарослям и толкнула Настасью в грудь, повалив её навзничь. Застыл Данилушка, в ужасе глядя на происходящее, замер и ворон-оборотень. Настя со стоном приподнялась на локтях и вздрогнула. Властош опустился подле неё, лицо его исказила тихая злость. В свете глазниц черепа горели изумрудные очи, и в них Настасья увидела пляску бесовских огоньков.

– Хороша же твоя благодарность! – Маг вцепился Настасье в запястье, подсвеченное символом солнца, и стянул с пальца девочки свой перстень. – Значит, чудовище?.. – Он спросил её тихо, схватив за затылок, приблизив к себе.

Анастасия вдруг растеряла былую дерзость и молчала.

Недолго на неё глядя, чародей велел Каркрасу забрать с собой Данилушку и вывести из леса к повозке и Даману.

– И да, – добавил пан, не поворачиваясь к ним, но глядя лишь на Настасью, – только попробуй тронуть мальчишку. Пожалеешь о том, что на свет родился!

Каркрасу дважды повторять не пришлось. Проститься с Настасьей Данилушке не дали.

Навжий лес заключил в плен двух врагов, и ныне настало время для расплаты одного перед другим. Без свидетелей. Настю схватили за локоть, прижали к дереву. Она не пискнула, но Властош заметил слёзы, оросившие девичьи щёки. Дочке мельника было всё равно. Нет уже ни прошлого, ни родичей. Нет и будущего. И Властош Вишнецкий однажды будет гореть в пламени подземного Царства, как горела невиновная матушка-мельница.

– Шутки кончились, Анастасия-Искусница. Делай выбор. Я или Смерть.

Властош произнёс страшные слова холодным будничным тоном. Отложил посох и вытащил из ножен кинжал. Подбросил клинок в воздух, превращая его в богато инкрустированный меч.

– Смерть.

Настасья ответила сразу, так, словно ждала этого момента, так, точно для неё отдать собственную жизнь ничего не стоило.

Властош скривился.

– Гордыню розгами сечь следует!

– Вы никогда этого не сделаете! – произнесла Настя, уже не сознавая, что и зачем говорит: пока она сопротивляется, она жива.

– Это правда? – шёпотом спросил чародей. – Ты и впрямь настолько ненавидишь меня, что готова вместо помощи мне и себе с самой жизнью расстаться? Почему?

Анастасия промолчала. Не было у неё однозначного ответа на панский вопрос. Правда заключалась в том, что она его ненавидела, а кривда – ей всё равно страстно хотелось жить. Она не могла соврать себе.

Властош вцепился девочке в плечо, затряс, восклицая:

– Да, знаешь ли ты, дитя неразумное, что такое Смерть?!

Настасья не слышала слов волшебника. Пойти против себя она не могла. В голове раздавался оглушительный звон. Так траурно звонят колокола, созывая верующих на панихиду.

– Я не боюсь. – Настасья гордо вздёрнула нос и вытянулась на носках, стараясь поравняться с чародеем и показаться взрослой. – У меня уже не осталось родных. В неволе я зачахну и лишь дольше буду умирать.

– А как же Данилушка? Разве он не родной тебе? Пусть не по крови, но по душе. Тебе его-то не жалко?

– Данилка – взрослый мальчик. – Настасья потупилась. – Он справится.

Пан прикрыл глаза. На скулах заходили желваки. Непреодолимая злоба и желание убить сражались с надеждой на лучшее. Он давал нерушимую клятву, он четверть века искал Искусника, и теперь был вынужден…

Казнить собственный шанс?

– Зато ты – маленькая глупая девочка… Что же, выбор сделан. На колени.

Девчушка не подчинилась. Пан иного не ждал. Сам ухватив Настю за растрепавшуюся косу, заставил встать на колени и положить голову на сухой пень, заменяющий плаху. Вишнецкий не хотел верить, что сейчас сделает это. Своими руками. Убьёт единственную надежду, упустит последнюю звезду… Нет, так не должно всё закончиться! Нет!

Анастасия вздрогнула, когда к шее позади прикоснулся ледяной клинок, намечающий роковой удар. Дочь мельника крепко зажмурилась, молясь: лишь бы не почувствовать боли. Главное, чтобы не было больно. Она положила руку в кармашек сарафана, нащупала мамину обережную куколку. Промелькнула горькая мысль, что жизнь свою она закончит так же, как матушка. Беззаконно казнённая дворянским извергом! Никто ничего не узнает, не разберётся, как не стали разбираться в гибели невиновной Светланьи. Только маму тот мерзавец убил. А дочка сама сделала выбор.

Крепко сжимая рукоять, чародей занёс над головой Настасьи меч. И в тот миг холодный страх разлился по телу девочки. Её поглотил ужас. Она попробовала вскочить, но ноги сковало, точно льдом. Она рискнула крикнуть мольбу о пощаде, но слова застряли в горле. Поздно. Уже было слишком поздно.

Нет, так не должно всё закончиться! Нет!

Смертоносная сталь блеснула в свете жуткого черепа.