Я посылала телеграммы о том, как идет сбор документов, а Федор Григорьевич отвечал телеграммами, подбадривая меня. Собирала я документы с космической скоростью. Медсанчасть шахты «Комсомолец» выписала ходатайство для предоставления мне места учебы в ординатуре Ленинграда с тем, чтобы потом вернуться мне на свое рабочее место. К учебе нужно было приступить 1 октября. Конечно, на работу, на свое рабочее место я уже не вернулась. Федор Григорьевич просил, чтобы я пораньше приехала в Москву, где он меня встретит, и потом мы вместе поедем в Ленинград.
Встречу нашу Федор Григорьевич обставил по-царски. Устроил меня в прекрасном номере гостиницы «Москва» в центре столицы, напротив Манежной площади. У него был такой же отдельный номер. Питались мы в роскошном ресторане. Кроме того, он взял билеты в Большой театр на всю неделю и я, любительница оперы и балета, смогла насладиться балетами «Жизель» с Галиной Улановой, «Ромео и Джульетта» с Майей Плисецкой, оперой «Чио-Чио-сан» с Галиной Вишневской.
Ночным поездом «Красная стрела» в двухместном купе отправились мы в Ленинград. Город встретил нас мрачным, серым небом, обложенным сплошь тучами и моросившим дождем.
После солнечного и сухого климата на моей родине Ленинград показался мне чужим, неуютным, серым, и я долго к нему не могла приспособиться, много лет он оставался мне чужим.
Вначале я жила в гостинице «Астория», куда меня устроил Федор Григорьевич на несколько дней, пока не появилась возможность получить общежитие. «Астория» – красивая, аристократичная гостиница с изящной изогнутой лестницей. Я утонула в большом номере с красивой, почти антикварной мебелью.
В номере я только спала, а днем оформлялась на учебу, бродила по городу, старалась полюбить его, но это произошло намного позже. Федор Григорьевич сразу приступил к работе: читал лекции, консультировал больных, оперировал. А вскоре он пригласил меня на кафедру, где его поздравили с шестидесятилетним юбилеем. Отмечал он эту свою дату очень скромно. Выслушав хвалебные слова от администрации института о его достижениях и заслугах, он покинул кафедру и уехал на дачу, где собирались сотрудники кафедры и друзья. Вечером Федор Григорьевич заехал за мной в гостиницу и повез на своей машине «Волга» осматривать вечерний Ленинград, начиная с Невского проспекта.
Вечерний Ленинград был намного радостнее, чем днем. Горели уличные фонари, светились окна домов и дворцов. Впервые я увидела не на экране, а наяву огромную бронзовую скульптуру памятника Петру I «на вздыбленном коне». Глядя на поднятые передние копыта лошади, невозможно было не вспомнить поэму Пушкина.
Осмотрели прекрасный ансамбль коней Клодта на мосту через Фонтанку. Лучи прожекторов освещали коней, и это была картина изумительной красоты. Федор Григорьевич улыбался, довольный моим впечатлением от увиденного. Он сидел за рулем, на нем было темно-серое демисезонное пальто из мягкого, ворсистого драпа, и в тон пальто темно-серая фетровая шляпа с полями.
Вел он машину уверенно, с удовольствием. Он очень любил водить сам и никогда не имел шофера. Не торопясь, плавно, машина огибала повороты, грациозно ползя вдоль отмеченных полос. Вождению учил его блокадный друг Николай Иванович Потапов. Он шутил: «Это тебе не операции делать, тут думать надо». Будучи первоклассным водителем, он учил водить красиво, артистично, никогда не превышать скорость, чтобы никому не навредить, и не забывать о правиле «трех Д» – дай дорогу дураку.
Катались мы по Ленинграду около двух часов. Осмотрели подсвеченный Мариинский театр оперы и балета (тогда он назывался Кировским). Я подумала, что обязательно в ближайшее время схожу в этот театр.
Федор Григорьевич расспрашивал меня, как я устроилась в институте и как мне понравились речи администрации института по поводу его юбилея. Я рассказала, что меня определили на работу и учебу в ординатуре на кафедру госпитальной терапии в бывшую клинику Г. Ф. Ланга, к занятиям уже приступила. На кафедре госпитальной хирургии я узнала много интересного о хирургической деятельности Федора Григорьевича, о том, какие у него заслуги и награды. Федор Григорьевич дополнял мой рассказ, объясняя, за какие операции его наградили, какие методики он разработал.
У гостиницы «Астория» мы расстались, и Федор Григорьевич пообещал, что через несколько дней я из гостиницы перееду в общежитие для студентов и аспирантов, и мне будет спокойнее.
Через неделю я устроилась в студенческом общежитии на 12 человек в комнате. Общежитие было недалеко от института, удобно ходить на занятия и на работу. Питалась я в студенческой столовой, обеды были недорогие, до двух рублей. Стипендия, или так называемая зарплата, выдавалась в отделении аспирантуры и ординатуры – 85 руб. в месяц; общежитие стоило 3 руб. В общем, хватало. Только на обувь и одежду не оставалось, зато можно было недорого купить книги и пособия.
Кафедра госпитальной терапии им Г. Ф. Ланга находилась на втором этаже большого дореволюционного здания больницы им. Эрисмана, с высокими потолками и широкими коридорами. Я ходила по коридору почти неслышно, с уважением, представляя, какие знаменитые здесь ходили профессора.
На стенах портреты Ланга, Тареева, Черноруцкого, Тушинского и других великих ученых. Я была удивлена и смущена тем, что по этим коридорам пробегали молодые врачи и медсестры, постукивая каблуками по плиткам пола и громко разговаривая между собой. «Как можно? – возмущалась я. – Это же кощунство!»
Заведующая кафедрой, опытный профессор, Истоманова Татьяна Сергеевна, проводила один раз в неделю, по четвергам, интересные разборы больных, после которых уже выверялся и уточнялся диагноз.
Мне нравилось ее умение из всех запутанных симптомов приходить к правильному диагнозу. Разборы были очень подробные, с детальным объяснением каждого клинического симптома и показателя в исследовании лабораторных, рентгенологических, электрокардиологических данных.
Такие подробные разборы велись еще в ВМА (Военно-медицинской морской академии), где я проходила усовершенствование по терапии у профессора Александра Николаевича Сененко. Ассистенты у него были высшего класса, особенно отличалась врач по электрокардиографической диагностике Соловьева Валентина Сергеевна. Она по электрокардиограммам, как по картам, могла сказать, что у больного было раньше в сердце, что сейчас и что может быть в будущем.
Выступала с докладами на конференциях Валентина Сергеевна очень эрудированно, ее можно было слушать с интересом. Она в заключение предполагала, какая может быть патология у больного, а А. Н. Сененко подытоживал все высказывания и уточнял диагноз.
С ординаторами занимались доценты С. И. Рябов и В. А. Алма-зов. Я была в группе, которую вел Владимир Андреевич Алмазов. Он разбирал с нами по очереди все темы по терапии. Помню, что в течение двух часов занятий с нами Владимир Андреевич не прекращал курить. Одну папиросу гасит, тут же зажигает новую, и так постоянно.
Такое злосчастное курение, конечно, сказалось на продолжительности жизни. Точно, как предсказал Федор Григорьевич в своей монографии «Рак легкого», Владимир Андреевич умер от рака легкого в 60 лет с тяжелыми, мучительными болями.
Владимир Андреевич был очень эрудированным ученым, помнил множество названий по авторам, массу названий лекарственных средств. А еще меня удивляло, как он легко запоминал имена, отчества ординаторов и аспирантов. Он был отличным оратором, его блестящие выступления на защите докторских диссертаций породили всеобщий каламбур, которым стала строчка из Песни индийского гостя: «Не счесть алмазов в каменных пещерах».
Я вела больных в палате с заболеванием крови под руководством Владимира Андреевича. В палате 6 человек, очень тяжело больные женщины с лейкозом. Я под его контролем проверяла назначения, лечение новыми препаратами, механизм действия которых был еще не до конца изучен.
По графику я должна была здесь отработать около двух месяцев, и я помню, как чуть ли не каждую неделю умирали больные, один за другим, несмотря на новые лекарственные средства, которые доставлял для них Владимир Андреевич. Но самый ужас был, когда я присутствовала при вскрытии тех, кто еще вчера был нашим пациентом…
По практической работе у постели больного (у каждого из нас было по 10 больных) нас курировала Тушинская, дочь известного профессора – терапевта М. В. Тушинского. Мария Михайловна – доцент, кандидат медицинских наук, занималась также научной работой по заболеваниям крови. У нее был тяжелый, грубый характер, и, если кого возненавидит, тому плохо приходилось.
Меня она возненавидела не знаю за что; я у нее часто была на посылках: то она меня отправляла в архив искать чьи-то старые истории болезни, то заставляла выполнять сестринскую работу, делать перевязки гниющих ран и прочее. Вместо положенных двух месяцев она меня продержала в подвальном помещении 6 месяцев. Там лежали смертники: онкологические больные IV стадии с тяжелыми осложнениями. Например, больные, оперированные по поводу рака брюшной полости с выведением на брюшную стенку anus preternaturalis (кишка кишечника выводится на живот, так как опухоль перекрывает естественный ход в кишечнике).
После акта дефекации через брюшную стенку отверстие кишечника нужно было промыть, очистить и наложить чистую повязку. Сама Мария Михайловна не брезговала этой работой и учила, как надо обрабатывать послеоперационных онкологических больных, но указания давала в грубой, бестактной форме.
Меня она изматывала своими придирками. Доктора говорили, что у нее такой жесткий характер из-за того, что она не была замужем, и у нее не было детей. Но я ей признательна за то, что научилась уходу за тяжелыми больными, и за эти полгода работы у нее никогда уже не брезговала в обработке гнойных ран, свищей – выходных послеоперационных отверстий. Это мне пригодилось, когда я ухаживала за мамой и родственниками. Хуже этой работы уже не было, а я ее и не боялась.
Работа и учеба в ординатуре проходила очень интересно, на высоком уровне. Кроме этого, у меня было еще два дежурства в месяц, во время которых ночью отдыхать не приходилось: медсестры вызывали по каждому поводу, там, где надо и не надо, боялись брать на себя ответственность.
Федор Григорьевич предложил мне начать заниматься научной работой. Он подобрал тему, которая нужна была хирургам для дооперационной диагностики пороков сердца. Для хирурга недостаточно было установить только характер порока. Чтобы определить показания к операции и выбрать способ оперативного вмешательства, необходимо было определить степень стеноза и недостаточности митрального клапана, степень нарушения кровообращения, оценить функции створок митрального клапана и их компенсаторную возможность – градиент давления по обе стороны клапана.
Точный дооперационный диагноз дает возможность избежать ненужной операции и предупредить послеоперационные осложнения. Заняться такой работой мне и поручил Федор Григорьевич.
В то время для уточнения диагноза пороков сердца нужно было проводить катетеризацию полостей сердца, то есть прямой метод исследования, когда катетер вставляется в бедренную вену и под контролем рентгена вводится через верхнюю полую вену в левое предсердие. С помощью манометра, находящегося на конце катетера, измерялось давление в предсердии, а затем катетер проводился дальше, в левый желудочек, и измерялся градиент давления (разница между левым предсердием и левым желудочком сердца).
Такие манипуляции были небезопасны и иногда, изредка, заканчивались летальным исходом. Но знать точный диагноз порока сердца для операции было необходимо. Поэтому Федор Григорьевич и поручил мне тему научной работы – проанализировать все существующие не кровавые методы исследований сердца и найти тот необходимый критерий, по которому можно было бы обойтись без катетеризации и уточнить диагноз до операции.
Работать я должна была в хирургической клинике в рентгеновском кабинете в свободное от своей работы время, и, кроме того, должна была освоить такие методы диагностики, как электрокардиография, фонокардиография, баллистокардиография – у всех больных. К сожалению, тогда метод эхокардиографии (УЗИ) не был распространен.
Научная работа должна была перейти в кандидатскую диссертацию. Все свободное время я должна была подчинить работе в публичной библиотеке, изучать русскую и иностранную литературу по митральным порокам сердца.
Осень все больше вступала в свои права. Часто моросили дожди, и такая осенняя погода больше всего располагала к работе. На кафедре терапии работа шла своим чередом. Между основным зданием клиники и лабораторией на 3-м этаже проходила крытая застекленная галерея. Из нее было видно здание кафедры госпитальной хирургии, где работал Федор Григорьевич, и свою машину «Волгу» с номером 25–75 цвета белых ночей он ставил на углу здания своей кафедры, а я ее отчетливо видела сверху.
У нас была условленность: когда Федор Григорьевич был свободен, он заранее на заднее стекло машины прикладывал белый лист бумаги, это означало, что мы можем встретиться в условленном месте у Ботанического сада в 7 вечера.
Однажды Федор Григорьевич предложил мне поехать к нему на дачу. Был субботний день. Ночью подмораживало, но к утру солнце растопило иней на зеленой траве, и, когда мы выехали за город, природа предстала во всем великолепии.
После обширных голых степей я вдруг увидела лес высоких сосен и елей. Мы ехали по приморскому шоссе вдоль залива. Светило яркое солнце, голубой залив разливался вдоль всего побережья. Небо поднималось высоко, белые ватные хлопья облаков расползались по сторонам и таяли, разорванные солнцем в белые крупинки. Когда исчезли последние следы облаков и от них ничего не осталось, небо засветилось ярким светло-голубым светом, и купол его поднялся еще выше.
Дача в Комарово зимой
Вдоль залива у берега разбросаны огромные камни-валуны, на них отдыхали чайки. Неподалеку плавали стайками утки, вдали чернели одинокие лодки с рыбаками, а по правую сторону темнел густой сосновый лес. Чудесен, красив был этот край природы!
С приморского шоссе перед указателем «Комарово» мы въехали в самый лес. Дорога поднималась сквозь аллею из берез и сосен. Они нависали с обеих сторон, чуть прикрывая небо густотой своих крон, и мне казалось, что мы едем в сказку, к жилищу спящей красавицы. Эта дорога через лес называлась Лесной проспект.
Поднявшись через него в гору, мы свернули на Большой проспект, где были строения дач и детских выездных учреждений. На углу Большого проспекта и улицы Отдыха стояла зеленая деревянная двухэтажная дача с двумя острыми куполами. К ней мы подъехали и остановились.
Со всех четырех сторон дачи внизу и наверху открывались застекленные веранды. Снизу спускались два широких крыльца с двумя белыми изящными балюстрадами, а вверху, с центральной стороны, под окнами половинки таких балюстрад были встроены в стену дачи, и создавалось впечатление балкона. Дача выглядела необычно красивой – сказочный теремок. Она была построена по проекту Федора Григорьевича и отличалась от всех окружающих дач, оставшихся после войны от финнов.
Федор Григорьевич сам следил за строительством дачи, у него был свой прораб Еремеев Емельян Петрович – учитель на пенсии, который помогал ему и следил за работой в отсутствие хозяина.
Емельян Петрович рассказывал, что к нему обращались строители и предлагали часть денег на стройматериалы присвоить себе, поделить на всех, но он возмущенно отказывался: «Как же я смотреть хозяину в глаза буду». Он считал каждую копейку и обо всем докладывал Федору Григорьевичу.
Когда Федор Григорьевич приезжал на дачу, то вникал во все детали, проверял провод и развод труб, укрепление фундамента, размер погреба и прочее. Он хорошо в этом разбирался, особенно в распределении труб от колодца. Это походило на кровообращение человека. Прохождение крови по артериям и венам сходно с прохождением воды по водопроводным трубам, где в кровообращении мотор – сердце, а в водопроводных коммуникациях – водонапорная башня.
Прежде чем строить дом на выделенном лесном участке, Федор Григорьевич с родственниками корчевал деревья и пни, освобождал площадку под строительство. Места было немного, так как старались экономно вырубать деревья и по возможности оставлять сосны. До сих пор осталось на участке 11 сосен и две березы, а за воротами по обе стороны были посажены два клена, которые разрослись и окаймили забор с двух сторон – живая изгородь из молодых кленов.
Березка, которая доходила до колен Федору Григорьевичу, выросла в высокое кудрявое дерево. Дача была построена за четыре года. В 1953 году она уже была готова к заселению.
Дом был красивый, двухэтажный, уютный, с прихожей, выходившей к воротам и во двор, с четырьмя застекленными верандами и просторным двухкомнатным удобным погребом.
Итак, Федор Григорьевич построил дом, посадил сад в Киренске, где он работал.
Вначале верхние веранды не были застеклены, не хватало средств (средства поступали по издании монографий). Но поскольку климат сырой и на веранды всегда падал дождь и снег, то постепенно эти веранды застеклили: заказали рамы односторонние со стеклами. Позже добавили еще вторую сторону рам для утепления, покрыли крышу. Потом, уже при мне, из левой верхней веранды мы сделали кабинет Федору Григорьевичу, установив батареи. Кабинет почти доставал до верхушек сосен, и Федор Григорьевич радовался, что ему так уютно работать.
На даче нас встретил, прежде всего, Акбар, любимый пес – овчарка Федора Григорьевича. Акбар без лая бросился к хозяину, подпрыгнул и, положив свои лапы на его плечи, облизал все лицо, так что Федору Григорьевичу пришлось сказать: «Все, хватит, Акбарушка, у нас гости!» Акбар посмотрел на меня и сразу встал межу мной и хозяином.
Затем на крыльце появилась сестра – Васса Григорьевна, приветливо и радостно улыбалась. Акбар прыгал вокруг хозяина, вилял хвостом, но, видя, что хозяин идет к дому, наконец залаял, стал преграждать ему дорогу, настойчиво предлагал пойти с ним погулять. «Акбарушка, ну подожди, надо нам сначала позавтракать, а потом пойдем гулять», – ласково сказал Федор Григорьевич, поглаживая его спину, и бережно отстраняя от себя. Акбар заскулил и недовольно отошел в сторону. Наконец он обратил на меня внимание, подошел, обнюхал со всех сторон и снова кинулся к хозяину.
Федор Григорьевич представил меня как сотрудницу своей кафедры, и Васса Григорьевна, приветливо улыбаясь, пригласила меня войти в дом. Длинная прихожая открывалась от главного входа с крыльца и уходила к выходу во двор. При входе сразу же поднималась лестница на второй этаж, а при выходе во двор сбоку открывалась дверь в погреб.
На первом этаже большая столовая, очень просторная. Посередине стоял старинный раздвижной стол на четырех толстых ножках. У стены слева – посудный шкаф, а у теплой стены – раскладной диван.
Гостиная выходила с одной стороны, справа, на западную веранду, а с другой – во вторую половину жилища из двух комнат: маленькую и побольше, где часто собирались гости. Из гостевой тоже был выход на юго-восточную веранду.
В кухне была печка, которая отапливалась дровами и обогревала столовую. На железных кольцах плиты можно было готовить еду. Осенью дом отапливался газовым котлом, соединенным с водяными батареями. Котел мог работать до заморозков, после чего газ замерзал и котел не обогревал помещение; вода из системы сливалась, продувались трубы, и до весны дача замораживалась.
Васса Григорьевна угостила нас вкусными блинчиками со сметаной и чаем из обычного самовара, потом сразу перешла к делу: разложила счета и стала отчитываться за коммунальные и бытовые расходы.
Федор Григорьевич не любил вникать досконально в расходы и, не дослушав, тут же спросил: «Ася, тебе сколько еще нужно денег?» Васса Григорьевна, смущенно улыбаясь, сказала: «Федя, подбрось мне еще рублей 100, и мне вполне этого надолго хватит».
Федор Григорьевич вынул из большого кожаного портмоне деньги и дал ей 200 рублей. Я старалась не просить денег, сама работала, и на мелкие бытовые расходы мне всегда хватало, но он периодически спрашивал: «Тебе нужны деньги? Сколько?» И всегда давал в два раза больше того, что у него просили.
После беседы с Вассой Григорьевной он заторопился на прогулку и сказал громко для Акбара: «Сейчас мы поедем в лес за грибами». Акбар, лежавший все это время у ног хозяина, вскочил и громко залаял. Затем он выскочил во двор и стал таскать из сарая корзинки. Притащил штук 5 разных размеров.
Федор Григорьевич сказал, ласково поглаживая собаку: «Акбарушка, нужно еще поводок!» Акбар тут же помчался и вытащил поводок из-под лестницы прихожей, где он обычно спал. Затем, пока мы переодевались и собирались, Акбар много раз прибегал к нам и торопил нас, лаял, досадовал, что мы не можем так быстро собраться, как он.
Наконец мы собрались, уселись в машину, а Акбар вскочил и разлегся на заднем сиденье, покрытом специально для него брезентом.
По дороге Акбар все время тянулся к своему любимому хозяину и мусолил его спину. Мы ехали по приморскому шоссе к тому месту, где Федор Григорьевич всегда собирал грибы. Там было много красных грибов – подосиновиков. Федор Григорьевич хорошо знал грибы и объяснял мне, какие грибы хорошие, а какие поганки. Сам он грибы не ел из-за больного блокадного желудка, а любил собирать.
У нас на Донбассе грибы не растут, там нет лесов, и я плохо разбиралась в грибах. Федор Григорьевич всегда объяснял: «Если ты не уверена, что гриб хороший, то лучше сразу выбрасывай, не рискуй». Он был сибиряк, и в грибах разбирался отлично, радовался, когда попадался ему белый или красный, не срезал его сразу, а звал меня, чтобы вначале полюбоваться, как он растет. Мне понравился лес, сбор грибов, и я до сих пор испытываю желание ездить в лес по грибы. У нас были определенные грибные места, но далеко Федор Григорьевич не любил ездить: «Не оправданно, – говорил, – больше сжигаешь бензина».
Акбар постоянно шел между нами, и, когда мы целовались, гневно лаял. Видимо, ревновал…
Васса Григорьевна была единственная из сестер, которая приняла меня безоговорочно. Она всегда рада была меня видеть, когда мы приезжали с Федором Григорьевичем на дачу, беседовала со мной, ни о чем не расспрашивала, но много рассказывала о себе. Она рассказала мне о своей жизни в Сибири, как после окончания педагогического института она, молоденькая девушка, добровольно уехала в дальнее село работать учительницей в школе, недавно выстроенной, новой, но пустовавшей, так как из-за отсутствия учителя дети не учились.
Жила она при школе, которая только наполовину отапливалась, а вторая половина была холодной. Однажды, после окончания уроков, когда ушли все ученики, Васса Григорьевна открыла ключом дверь в неотапливаемую половину, ей послышались какие-то шаги. И вдруг увидела бородатого мужчину, который бросился к ней со словами: «А я тебя пымаю!» Взгляд у мужика был озверевший. Испугавшись, Васса Григорьевна захлопнула дверь и закрыла на ключ. Стояла зима под минус 40. Утром мужчину нашли мертвым. Это был беглый каторжник. Васса Григорьевна очень потом переживала, что явилась причиной его смерти. Но, если бы она не замкнула дверь, погибла бы сама, так как в школе никого не было до утра. Она и так всю ночь не спала, дрожала от страха.
Вассе Григорьевне было 70 лет, когда я ее впервые увидела. Всегда подтянутая, с короткой стрижкой волос серебристо-белого цвета, приветливая, улыбающаяся. А когда она читала стихи, то с таким выражением, с такой восторженностью, будто артистка выступает. Помню, она читала небольшую поэму в стихах о разводе мужа с женой и разделе их имущества.
Она и пела хорошо. Вместе с ней пели в два голоса ее младшие сестры: Людмила Григорьевна и Татьяна Григорьевна. Их природные голоса в народных песнях не уступали народным артистам, выступавшим по радио.
Васса Григорьевна преподавала русский язык и литературу, а затем много лет работала директором в одной из иркутских школ. Рассказывала она часто о том, как ей удалось сплотить и сдружить коллектив учителей школы. Вначале, когда она только что пришла в школу работать, к ней стали приходить учителя и жаловаться друг на друга.
У Вассы Григорьевны была такая методика: подойдет Мария Ивановна и говорит, что, мол, с Галиной Петровной невозможно работать, она скандалит, сплетничает и т. д. Васса Григорьевна выслушает ее и отвечает: «А вот Галина Петровна только что была у меня, и с таким уважением говорила о вас, хвалила как эрудированного педагога». Удивленная Мария Ивановна затихала, задумывалась. Когда же, в свою очередь, к ней приходила Галина Петровна, Васса Григорьевна то же самое говорила ей о Марии Ивановне. И так работала с каждым педагогом, примиряла несговорчивых, ко всем находила добрые, ласковые слова, учила быть терпеливее и добрее.
Помню свое первое посещение Кировского театра. Давали оперу «Демон» на музыку А. Г. Рубинштейна к 150-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова. Опера мне была известна, я слушала ее в грамзаписи с выдающимися певцами Г. Отсом и С. Я. Лемешевым, но здесь все было вживую, в прекрасном знаменитом театре. Знакомый настрой оркестра мне всегда так нравился, и я вспомнила, как настраивали скрипки, когда я посещала симфонические концерты в Кишиневе и в Донецке. Мы были втроем: Федор Григорьевич, Васса Григорьевна и я. Мы с Вассой Григорьевной сидели в ложе бельэтажа, справа, а Федор Григорьевич сидел в партере один, чтобы не привлекать внимание.
Васса Григорьевна рассказывала мне о своем любимом брате, о том, что он самый талантливый из всех в семье и непревзойденный хирург. Рассказывала, как он прооперировал их маму, когда ей диагностировали опухоль желудка, и эта операция продлила ей жизнь на 10 лет. Васса Григорьевна говорила восторженно, улыбаясь, светилась изнутри. Я смотрела на нее, не отрываясь, она притягивала к себе.
Началась опера. Зазвучала музыка пролога, открылся занавес. На одной из скал в плывущих облаках вырисовывается фигура Демона, изгнанника рая, проклятого Богом и людьми, нигде не находящего себе покоя.
Проклятый мир! Презренный мир!
Несчастный, ненавистный мне мир!
Передо мной веков бесплодных ряд унылый проходит.
Властвовать землей наскучило.
Без наслажденья я сею зло: нигде ему не нахожу сопротивленья, и все покорно моему желанью иль повеленью.
Проклятый мир! Презренный мир!
Несчастный, ненавистный мне мир!
Чем он хорош? Как люди, так же он ничтожен, повсюду все одно и то же, он всюду слаб и ненадежен.
Я захочу – и разнесу леса и рощи ураганом, водой равнины наводню и небо затяну туманом, огнем подземным растоплю я горы, скалы – и долины бесхладной лавой затоплю!
Все, что пред собой я вижу, – все проклинаю, ненавижу!
Демона пел знаменитый бас Борис Штоколов. Я пыталась сравнить образ Демона из поэмы с оперным персонажем, невольно вспоминая строчки Лермонтова:
Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей…
Давно отверженный блуждал
В пустыне мира без приюта:
Вослед за веком век бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землей,
Он сеял зло без наслажденья.
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья —
И зло наскучило ему…
И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал:
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял…
И дик и чуден был вокруг
Весь божий мир; но гордый дух
Презрительным окинул оком
Творенье Бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего.
…И все, что пред собой он видел,
Он презирал иль ненавидел.
В прологе оперы Ангел убеждает Демона покаяться, но тот отвергает мысль о примирении с небом. Ему не нужен покой райской обители, он жаждет борьбы и страстей. Но вдруг, пролетая над вершинами Кавказа, он видит в долине Арагвы княжну Тамару. Пораженный ее красотой, Демон испытывает волнение. Он поет о своей тоске, о жажде любви.
Идет пир в ожидании свадьбы, звучат грузинские мотивы в мелодии музыки. Демон посылает свою злую волю на караван жениха Тамары, и в схватке с врагами тот погибает.
Перед забывшейся сном несчастной Тамарой возникает Демон, и она слышит над собой его волшебный голос, который так нежно звучит у Демона – Штоколова:
Не плачь, дитя! не плачь напрасно!
Твоя слеза на труп безгласный
Живой росой не упадет…
Демон стремится в любви к Тамаре обновиться, его голос звучит искренне. Голос Демона – Штоколова – такой нежный, зазывающий. Тамара, взволнованная, слышит волшебные звуки пения. Я раньше слушала в грамзаписи божественный голос Д. Михайлова, он пел по-своему, тоже проникновенно, взволнованно. Музыка переворачивает, волнует душу.
Демон будто хочет верить добру, хочет любить, хочет молиться, и была минута, когда он готов был оставить умысел ужасный, не нарушать святыню мирного приюта. Но он не в силах побороть в себе гордыню, не в силах погасить злобу на людей. Овладеть чистой душой Тамары он хочет для того, чтобы насытить свою гордыню, свое «я». Он знает, что погубит ее, но это его не останавливает…
И вот звучит трагическая музыка финала оперы.
И проклял Демон побежденный
Мечты безумные свои,
И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во вселенной
Без упованья и любви!..
Закончилась опера, Федор Григорьевич подошел к нам и спросил: «Ну как, понравилось?» Я не знала, что ответить. Я была потрясена постановкой оперы, мистической декорацией, музыкой, голосами артистов, особенно голосом Штоколова. Рубинштейн сумел воплотить в музыке, в ариях и монологах философскую поэму Лермонтова, написать гениальную музыку на гениальные стихи.
А Федор Григорьевич продолжал: «Я слушаю эту оперу второй раз, и она меня каждый раз волнует. Я люблю Лермонтова и знаю наизусть многие главы из этой поэмы. Когда я впервые приехал в Ленинград, то не знал, кто такой Верди. Это имя я услышал впервые от одного из профессоров. Чтобы не быть профаном и не стыдиться своей необразованности, я решил переслушать все оперы, вернее, весь репертуар Кировского театра и Малого оперного, а еще, когда бывал в Москве, то старался попасть и в Большой театр. Таким образом, я пополнил свое музыкальное образование. А в Ленинграде я хожу по нескольку раз на оперы и балеты, так как часто приходится водить сюда приезжих гостей и иностранцев. Так что теперь я должен показать тебе весь репертуар театра. Я не пропускаю также весь репертуар основных драматических театров и концерты в филармонии».
Я была поражена этим открытием, а Васса Григорьевна загадочно улыбалась. Она хорошо знала классику, обожала Лермонтова, любила театр и музыку.
Весной 1966 года Федор Григорьевич подал заявление на развод с женой. При встрече он мне рассказал, что на днях было партийное собрание, и его прорабатывали по этому поводу:
– Представляешь, придрались ко мне за то, что я подал объявление о разводе в газету «Труд». (А тогда члены партии должны были оповещать о разводе в центральной газете «Ленинградская правда»). Выступал секретарь парткома, заведующий кафедрой нормальной физиологии, Кротов: «Почему это, – говорил он, – Углов подал объявление в газету “Труд”, а не в центральную “Ленинградскую правду”? Он боится оглашения, что у него не первый брак?» Говорил Кротов возбужденно, крикливо, почему-то нервничая, выискивал всякие негативные поступки у меня и требовал объяснений. А я, по своей обычной привычке, старался не обращать внимания и прибегал к самозащите: сидел, смотрел в окно и читал стихи Пушкина. Я в это время учил первую главу «Евгения Онегина» по выписанному в блокнот отрывку. Этим я отвлекался, отсиживался от неприятного эпизода и своим невниманием очень злил выступающего.
Федор Григорьевич потом показал мне этого Кротова: низкого роста, лет сорока, такой живчик с характерной привычкой в поведении: частым поворотом головы в разные стороны, будто постоянно кого-то высматривал. Я его часто встречала на территории института, а потом он вдруг исчез. Через 6 месяцев выяснилось, что он отчего-то умер.
До конца этого года мы оба были поглощены работой. Я изучала терапевтические заболевания, много читала, посещала лекции, врачебные разборы больных, дежурила по ночам, а Федор Григорьевич много оперировал на легких, на сердце, готовился к лекциям, ездил в командировки.
От многочисленной работы Федор Григорьевич, конечно, уставал, но никогда не жаловался. Спрошу:
– Ты устал?
– Ничуть, ну, может быть, немного
– А как самочувствие?
– Хорошо. А почему ты спрашиваешь?
– Да вижу, как ты много работаешь в клинике, потом часто ездишь читать лекции, а вечером пишешь статьи или книги. Я поражаюсь, как ты можешь так работать, это же утомительно. Мы с тобой никуда не ходим, ни в музей, ни в театр.
– Ну давай сходим в театр. Куда ты хочешь?
Федор Григорьевич звонил в кассу Кировского театра знакомому кассиру и узнавал репертуар. Так, однажды, 26 июня 1966 года, мы попали на балет «Лауренсия» композитора А. Крейна. Дату я написала неслучайно, она историческая. В этот день на спектакле присутствовали именитые гости: президент Франции Шарль де Голль и Председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин. С большим трудом мы достали два билета, и вот мы в театре. Настроение у всех праздничное, люди прекрасно одеты, улыбаются, возбуждены. Зазвучал настрой музыкальных инструментов в оркестре. Я люблю, когда перед началом спектакля звучит разноголосица – настройка музыкальных инструментов, особенно скрипок. Перед спектаклем были исполнены гимны Советского Союза и Франции. Ведущую партию в балете танцевал Александр Панов. Помню, как виртуозно он парил на сцене, невообразимо взлетая, завораживая нас. Этот балет я видела первый и последний раз. После этого он почему-то много лет уже не шел. Этот спектакль запомнился мне на всю жизнь. В антракте на сцену была принесена большая корзина прекрасных роз от президента Франции.
В театры Федор Григорьевич очень любил ходить. Чаще всего мы ездили в Александринский театр (в то время Пушкинский). Каких великих артистов нам удалось тогда увидеть! Николай Константинович Симонов – это такой самородок! Ему под силу была любая роль. Он создал в кино незабываемый образ Петра Первого и множество других. Но видеть его на сцене было невыразимым счастьем. Мы несколько раз ходили на спектакль «Перед заходом солнца» с его участием. Каждый раз, когда подходил конец спектакля, казалось, что он не уйдет со сцены, останется там навсегда.
Пушкинский театр был у нас самый любимый как домашний. В нем работал заместителем директора блокадный друг Федора Григорьевича – Николай Иванович Потапов. Он всегда информировал нас о премьерах, приглашал в театр. У него было много друзей среди артистов театра.
Однажды мы пришли на день рождения к Николаю Ивановичу. Среди гостей был Игорь Олегович Горбачев. Он много шутил, разыгрывал сцены из различных спектаклей. Мы так увлеклись, что не заметили, как настала ночь. Мосты были уже разведены, и нам пришлось остаться на ночь у Николая Ивановича.
Игорь Олегович с женой однажды встречали с нами Новый год. Было очень весело. Он умел острить, рассказывать истории из своей жизни. В театре на своем шестидесятилетии он сыграл роль Сирано де Бержерака. Как всегда, остроумно, точно.
Часто мы посещали не только Пушкинский, но и Большой театр. Чуть ли не еженедельно Федор Григорьевич ездил в Москву по делам Академии, и я с ним ездила. И каждую поездку мы один-два раза бывали в Большом театре.
Там мы слышали Александра Огнивцева в опере «Игрок» Прокофьева в образе Генерала, в «Хованщине» в образе Досифея. Его голос похож на голос Шаляпина. С Александром Павловичем мы несколько раз встречались у общих друзей в высотном здании на Котельнической набережной на Масленицу. И у нас на даче дважды он бывал. А когда в Москве он пригласил зайти к себе (жил он в доме на Котельнической набережной), мы прослушали у него запись на магнитофоне речь Солженицына, в которой он критиковал действия наших властей. Интересные были времена.
В этом же доме мы часто встречались у наших добрых знакомых, родственников каких-то потомков декабристов – Ольги Владимировны, ее сестры Софьи Владимировны и Ольги Леопольдовны. Эти хлебосольные, талантливые женщины всегда охотно принимали нас у себя дома. Старшая сестра – Софья Владимировна (в прошлом балерина Большого театра) – прекрасно пекла пироги и блины на Масленицу. Я однажды не выдержала и попросила у нее рецепт таких вкусных пирогов. Она с удовольствием рассказала метод выпечки. Это целое священнодействие. Там не только точно нужно соблюдать все ингредиенты состава, но еще необходимо создавать парилку в ванной для поднятия пышного теста.
В один из приездов в Москву мы посмотрели в Большом театре балет Гаврилина «Анюта». В тот же день я купила видеокассету этого балета.
Однажды в Москве мы посетили необычный концерт: оркестр под управлением Константина Иванова исполнял «Прометея» Скрябина со световой партитурой. Это было ново, непривычно и грандиозно.
Новый год прошел в тихой обстановке, на даче среди сосен. Выпавший накануне снег сразу же растаял, туман окутывал залив и поселок Комарово. Насыщенный влагой воздух затруднял дыхание. Елку купили в городе и везли ее на крыше машины. Вокруг дачи был лес с множеством сосен и елей, но Федор Григорьевич не любил рубить елочку в лесу, их ему было жалко, поэтому мы всегда покупали елки, привезенные в наш Петроградский район, и оттуда везли в Комарово. Игрушек елочных не было, телевизора не было. Елку устанавливали в столовой, закрывали все двери и топили печку в кухне, которая отапливала столовую через теплую стену.
На второй день уехали в город, так как на лыжах кататься было нельзя из-за отсутствия снега.
Я из общежития перебралась в частную квартиру на Скобелевском проспекте, где снимала комнату.
Летом, в июле, мы с Федором Григорьевичем ездили отдыхать и лечиться в Ессентуки. Там все напоминало о нашей первой встрече. Снова мы объездили много мест по Кавказским Минеральным Водам.
Помню, однажды за нами приехала машина из Грузии. Наши знакомые попросили приехать Федора Григорьевича в Тбилиси, где собралась группа больных у одного врача, который хотел проконсультировать их по различным заболеваниям.
Федор Григорьевич согласился. Выехали мы рано утром, до наступления жары. Солнца еще не было видно, но верхушки южных снеговых гор начинали окрашиваться в бледно-розовые облака.
Подножие горы окутывалось густым туманом. Едва яркое солнце выплыло из-за горы, туман рассеялся, и стала ощущаться жара. Дорога витиевато тянулась до конца нашего путешествия. Приехали мы к 12 часам дня и, разместившись в гостинице «Иверия», сразу приступили к работе.
Как только больные узнали о приезде профессора Углова, покоя нам не стало ни на один час. Федор Григорьевич осматривал больных, специально отобранных врачами, и направлял к себе в клинику для операции по поводу пороков сердца. Многие были с запущенными болезнями: хронический тонзиллит, ревматизм; чуть ли ни у каждого осмотренного осложнения приводили к пороку сердца.
Обедали мы в семье родственника больного, которого Федор Григорьевич направил на операцию в свою клинику. Хотели было отказаться от приглашения, так как мы должны были обедать у наших друзей – Веры Лоладзе и ее мужа Мамии, но Вера сказала, что отказываться нельзя, будет большая обида, и они не будут уверены, что операция у родственника пройдет успешно. Мы вошли в комнату – столовую. На большом, длинном столе, покрытом белоснежней скатертью, наставлено множество всяких национальных блюд. Здесь были разложены тарелки с отварной курицей, обсыпанной кинзой, экала, тарелки с хачапури, лобио (тушеная фасоль с приправами), чурчхела, сыр сулугуни, приправы из разных трав, соусы: сациви, ткемали – и, конечно, вина: киндзмараули, хванчкара и другие.
За столом по обычаю назначался тамада, который по очереди представлял всех сидящих, рассказывал о достоинствах каждого. Обязательно выделялись положительные черты его характера и таланты в той или иной деятельности.
Федор Григорьевич относился к этому обычаю с большим уважением и даже перенял это застолье для себя. Мы тоже потом старались представлять всех гостей за столом и рассказывать о каждом из них.
После обеда, отдохнув около часа, мы поехали обратно в Ессентуки по Военно-Грузинской дороге. Дорога вилась все время вдоль обрыва, то поднималась вверх, то опускалась вниз. Особенно страшно было, когда приходилось разъезжаться по узкой полосе дороги со встречными машинами. Шоферы ездили быстро, по привычке, а мне было страшновато.
Когда мы вернулись в Ессентуки, был уже поздний вечер. Усталости никакой я не чувствовала, наоборот, было желание что-то делать. Впервые оказалось нормальное артериальное давление 120/70, раньше всегда было низкое. Сказывалось благоприятное влияние высоты горной местности.
Ессентуки – это лучший мировой курорт для лечения болезней желудка, кишечника, печени, поджелудочной железы, почек, урологических заболеваний. Здесь все благоприятствует выздоровлению, восстановлению разлаженного здоровья: теплый климат, красота ландшафта с низменными зелеными долинами, окруженными величественными горами, покрытыми снежными вершинами, сияющими на солнце. Но самое главное – это лечебные источники – Ессентуки № 17, повышающие кислотность желудочного сока при гастритах с нулевой и пониженной кислотностью, и Ессентуки № 4, употребляемой при высокой кислотности, при язвенных болезнях желудка и двенадцатиперстной кишки.
Во всех санаториях лечебный персонал высококвалифицированный. Врачи приветливые, назначают процедуры в полном соответствии с индивидуальными особенностями пациента. Медсестры носятся с раннего утра и до позднего вечера, как пчелки трудятся на своих постах. Везде порядок, чистота, нет никаких конфликтов. Пациенты удовлетворены лечением и отдыхом.
Источники целебные находятся в основном в большом старинном парке. В центе парка имеется летняя танцевальная площадка, где днем обучают танцам, а вечером приходят танцевать.
Такое неизгладимое впечатление осталось у меня от пребывания в Ессентуках с 1964 по 2004 год (с перерывами в 3–4 года). Мы чаще всего лечились в санатории «Шахтер», но потом останавливались в санаториях «Москва», «Министерство обороны», «Металлург» и в последний раз – в «Долине Нарзанов». Путевки мы покупали за свой счет, всегда по 170 рублей, дорога до Кавказских Минеральных Вод стоила самолетом в оба конца 80 рублей. Все вместе обходилось в 500 рублей – одна месячная зарплата Федора Григорьевича.
Отдыхали мы и в Железноводске, и в Пятигорске, но уютнее всего было все же в Ессентуках. Сравнивая Ессентуки с другими курортами: Трускавец, Карловы Вары, «Империал» (Чехословакия), – все же предпочтение надо отдать Ессентукам.
Трускавец на западе Украины хуже был благоустроен, персонал там грубый, процедуры ограничены, минеральная вода «Нафтуся» сильно минерализованная, ее надо пить осторожно, в противном случае она может вызвать обострения.
Санаторий «Империал» в Карловых Варах расположен на высокой горе. Это здание подарило Советскому Союзу чехословацкое правительство в благодарность за освобождение от немецко-фашистских захватчиков. Каждый день, вернее, 3 раза в день нужно было спускаться к источнику и подниматься на гору, отчего у меня болела голова, стучало в висках. Медперсонал грубый, равнодушный к больным. Питание в основном из консервированных продуктов. Были мы в мае, процедуры ограничены. В общем, отдых оказался весьма посредственным. Но сам городок уютный, живописный. Он бы очень подошел для работы художников. Дома лепятся друг к другу на пригорках, не хватает им земли. Посетили филармонию, был какой-то концерт немецких классиков. Люди разодеты изысканно, как на большой праздник, прекрасно звучал орган. Обратный путь оставил яркое и не самое приятное воспоминание: на территории Польши наш поезд сошел с рельсов. Два последних вагона воткнулись в землю, было сильное трясение, но никто не пострадал. Почти все наши туристы везли чехословацкие хрустальные люстры. Ни у кого ни одна люстра не разбилась. В Польше мы простояли несколько часов. По вагонам носились красивые, но холодные полячки, следили за пассажирами, помощь никому не предлагали.
Однажды, когда мы отдыхали в Пицунде, за нами приехала машина. Нас пригласили в село Отобая от имени бывшего пациента, которого когда-то лечил Ф. Г. За нашей машиной ехало еще 9 машин, сопровождая нас. Я подумала, сопровождало ли такое количество машин Н. С. Хрущева, который тоже в это время был в Пицунде. Ехали мы долго, по извилистой дороге вдоль моря. Подъехали к селу и вскоре оказались у ворот большого деревянного дома. Погода была жаркая, и хозяева приготовили обед на несколько сдвинутых столов во дворе. Чего там только не было: цыплята табака с ароматным соусом ткемали, чахохбили из кур, поросенок жареный и т. д. Хозяин дома встал из-за стола и произнес речь. Он говорил о том, что, будучи ребенком, заболел дизентерией в очень тяжелой форме. Истощенный, ослабленный, он умирал. И его спас врач Углов, который после окончания института работал в этих краях. Федор Григорьевич лечил его водой, т. е. основное лекарство было – постоянное питье воды по глоткам. Через 2 недели больной встал на ноги. Конечно, говорили много благодарных слов. Гости с восхищением смотрели на Федора Григорьевича. Хозяева приносили блюда, часто наслаивая одни на другие. Уже было наставлено три этажа тарелок с различной едой. Федор Григорьевич спрашивает: «Куда вы столько несете еды? Все уже сыты». А хозяева отвечали: «У нас такой обычай – гости уходят, а стол заставлен полностью едой, чтобы никто не подумал, что хозяевам больше нечем угощать».