По приезде в Ленинград мы окунулись с головой в работу. Федор Григорьевич много оперировал на сердце и легких. Я оканчивала ординатуру и сдавала экзамены на кандидатский минимум для поступления в аспирантуру. Нужно было сдать три экзамена: по немецкому языку, по терапии и по основам марксизма-ленинизма. Все три экзамена я сдала на отлично и получила об этом удостоверение.
В декабре 1966 года Федор Григорьевич получил развод и сразу же приехал ко мне на Скобелевский проспект, где я снимала комнату за 30 руб. В это время у меня гостила мама. Федор Григорьевич приехал за нами, погрузил наш небольшой багаж в машину, в основном книги, посадил меня и маму и повез на новое место жительства, на улицу Ординарную Петроградского района.
Когда мы вошли в квартиру, то очень удивились: комнаты были пустые, без мебели и вещей. Не было ни кроватей, ни дивана, ни даже нитки с иголкой, но было 6 книжных шкафов. Федор Григорьевич привез их по заказу из Ужгорода, массивные, удобные, с выдвижными застекленными дверцами.
Переехала я в декабре, квартира хорошо отапливалась, так как внизу, под нами, располагался детский сад. В квартире еще остался небольшой стол на тонких ножках и 8 стульев. Из стульев мы устроили с мамой кровать, одеял не было, укрывались пальто. Постепенно мы стали обрастать вещами, купили мебель, а книги, его рукописи и мои конспекты заполнили все комнаты. Интерьера, как у многих наших знакомых и как мне бы хотелось, не получилось – все было приспособлено для удобства жизни и работы.
Федор Григорьевич на вопросы друзей «как жизнь?» часто отвечал в шутку:
– Жизни нет, одна работа.
Новый 1967 год все же мы встретили в хорошем настроении. В старом холодильнике ЗИЛ внезапно появились разные деликатесы: красная и черная икра, разные сорта рыб (сиг, палтус, осетр, угорь), полукопченая натуральная колбаса, буженина, баночки с крабами, паштетом, с селедкой иваси, которая таяла во рту, балык кеты и много еще всякой вкуснятины. Федору Григорьевичу всегда оставляли на праздники так называемые заказы, они тогда были стандартные – из всех деликатесов, которые поступали в продажу. Получал он эти заказы даже не как житель блокадного Ленинграда, а как известный хирург.
Когда я приехала в Ленинград в 1964 году, помню, все эти продукты свободно продавались в Елисеевском магазине, и я покупала красную и черную икру, которая стоила от 3 до 5 рублей за 1 кг. Да еще и на Донбассе, когда я работала, в магазинах многие из этих продуктов продавались свободно, и мы на праздники могли себе покупать хоть и не все, но многое. Но постепенно эти деликатесные продукты стали исчезать с прилавков магазинов, и тогда стали появляться заказы, то есть наборы из того, что в ограниченном количестве поступало в продажу города.
Федор Григорьевич обращался постоянно в один и тот же магазин Петроградского района и в поселке Солнечный по пути на дачу.
Дача была в это время закрыта. Васса Григорьевна еще в ноябре уехала к себе в Иркутск. До нового года оставалось несколько часов. Я все деликатесы разложила на небольшом столике на кухне. Там же появились маленькие, любимые Федором Григорьевичем, пирожки слоеные из «Метрополя» (ресторана на Малой Садовой), и большой яблочный пирог со сливками, которые он привез накануне.
Была и елочка, купленная в городе, неподалеку от дома. Елочных игрушек не было, но аромат от свежей хвои распространялся по всей квартире и создавал праздничное настроение. Мама была довольна, она пела украинские песни, а я ей подпевала…
Весной 1967 года мы с Федором Григорьевичем зарегистрировались в ЗАГСе, длинном красивом старинном здании на Кировском проспекте (теперь Каменноостровский). По этому случаю Федор Григорьевич заказал обед в ресторане «Астория», куда пригласил Николая Ивановича Потапова с женой, Смоленского Юрия Григорьевича и еще нескольких своих друзей. У меня друзей здесь еще не было.
Однажды, будучи на приеме у первого секретаря Ленинградского обкома партии Ивана Васильевича Спиридонова, Федор Григорьевич пригласил его приехать в клинику и посмотреть операцию.
Через 2–3 дня в клинику позвонили и сообщили: «Иван Васильевич придет посмотреть операционную». Федора Григорьевича не смутило, что на операции будет присутствовать секретарь обкома. Он привык оперировать в присутствии студентов, аспирантов, врачей из других клиник, городов, стран. Во время операции он забывал о том, что происходит вокруг. Он говорил, что ему помогает чувство ответственности перед человеком, который доверил тебе свою жизнь. Операция проводилась по поводу митрального стеноза. В тот период обезболивание еще не было безупречным, и все могло кончиться трагически даже на операционном столе.
Спиридонову рассказали об этой пациентке, показали рентгеновские снимки, объяснили сущность операции на наглядных таблицах. На гостя надели халат, белые матерчатые сапоги, и посадили на скамью амфитеатра. Больной вскрыли грудную клетку, обнажили сердце. Иван Васильевич наблюдал молча, не отрывая глаз. Когда же операция закончилась, он так же молча направился в кабинет мужа. Они пили чай, разговаривали о тяжелом труде хирурга. Он был потрясен, что такие сложные операции проводятся в недопустимых бытовых условиях. После операции многие больные лежали в коридоре, так как палаты не могли вместить всех нуждающихся.
И. В. Спиридонов – человек деловой, решительный. На другой день после разговора с Москвой он поручил председателю горисполкома, А. Сизову, спроектировать новое здание для института кардиологии со всем необходимым оборудованием.
В исполкоме ежедневно на летучках стали обсуждать строительство нового здания. Сам Сизов внимательно следил за стройкой, выяснял, что нужно для быстрого ее окончания, какие нужны материалы для оборудования лабораторий, операционных, кабинетов, палат. Федор Григорьевич, со своей стороны, организовал субботники, на которые выходили сотрудники. С самого начала на площадке, расположенной для строительства здания, медики помогали корчевать деревья, расчищать от мусора территорию.
Федор Григорьевич часто посылал сотрудников в Москву выбивать оборудование, бестеневые лампы, различные хирургические приборы и инструменты. Чаще всех ездила в Москву ассистент З. Дегтярева, она любила заниматься хозяйственными делами. Федор Григорьевич оплачивал ей командировки и дополнительно всегда давал определенные суммы для мелких подарков чиновникам. Строительство шло 4 года.
Наконец, в 1967 году было выстроено большое длинное четырехэтажное здание. Федор Григорьевич планировал в этом здании разместить Институт сердечно-сосудистой хирургии и стал хлопотать об этом в Министерстве здравоохранения, неоднократно сам туда ездил. Такого института в Ленинграде не было, и многие нуждались в нем, надеялись, что вновь возведенная клиника станет центром сердечно-сосудистой хирургии в Северо-Западном регионе СССР. С этим согласны были местные власти и Академия медицинских наук. Но министр здравоохранения Б. В. Петровский имел уже у себя в Москве такой институт и был его директором, и не хотел иметь конкурента в лице профессора Углова.
Министр постановил: в Ленинграде будет Институт пульмонологии. Таким образом на базе новой клиники был открыт научно-исследовательский институт, и Федор Григорьевич стал его директором на общественных началах.
Пришлось перестраиваться. Институт пульмонологии был первым в стране. Нужно было ездить по городам, выявлять и направлять больных для лечения в Ленинград. Для этого был создан в институте организационный отдел, сотрудники которого выезжали в командировки по разным уголкам нашей страны.
Федор Григорьевич предполагал, что для такого института необходимо обследование и лечение, то есть 80 % терапевтической работы и только 20 % для работы хирурга. Хотя он и был родоначальником отечественной пульмонологии и получил в 1967 году Ленинскую премию за разработку операций на легких, все же он многого не знал: организационную работу, терапевтическую службу, какие нужны научные изыскания. На все вопросы мог ответить научный медицинский отдел в публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина.
Муж засел за работу в библиотеке. После операционной работы в институте, пообедав, он устремлялся в библиотеку и занимался там 3–4 часа. Я тоже всегда сидела рядом с ним, прорабатывала статьи отечественных и зарубежных авторов по теме своей диссертации. Работа в публичной библиотеке была организована четко и быстро. Заказанные научные труды отыскивались и выдавались часто в тот же день.
Сотрудники библиотеки с большим уважением относились к Федору Григорьевичу. Во-первых, все знали его или слышали о нем как о талантливом хирурге, многие обращались к нему за помощью. Во-вторых, недавно он получил Ленинскую премию за оригинальные разработки операций на легких. Об этом сообщалось во всех журналах и газетах Ленинграда и Москвы.
О том, как вручили награду, Федор Григорьевич потом вспоминал:
– Я был в это время в Америке, читал лекции в одном университете. Однажды меня вызывают в советское посольство. Я думал, что это по поводу полета Гагарина в космос. В большой комнате, в углу, стоял небольшой столик, сервированный всякими деликатесами. Посол приветствует меня, подводит к этому столику, открывает бутылку шампанского и говорит: «Поздравляю вас, Федор Григорьевич с высокой правительственной наградой! Вам присвоили звание лауреата Ленинской премии». Я был удивлен и обрадован, поблагодарил посла и сотрудников, которые собрались здесь по поводу моей награды. Было приятно видеть радостные русские лица. А золотую медаль с изображением Ленина мне дали уже в Москве, когда я вернулся туда. Как оказалось, звание лауреата мне присвоили под давлением со стороны членов академии. Петровский меня не подал в список правительственной комиссии, не любил он меня почему-то.
Назревала культурная революция в Китае. Еще в 1959 году Мао Цзэдун разрывает отношения с Советским Союзом. Мао отрицательно относится к либеральной политике Хрущева и в особенности к его тезисам о мирном сосуществовании двух систем. Антиревизионный лозунг времен культурной революции звучал так: «Люди всего мира, объединяйтесь для свержения американского империализма! Долой советский ревизионизм! Долой реакционеров всех стран!»
Новый министр обороны Китая Линь Бяо занимается активным насаждением культа личности Мао.
Началом культурной революции служили нападки на руководство Пекинского университета, студентов и учеников средних школ, воодушевление революционным настроем и культом «Великого кормчего» – председателя Мао.
Начинают организовываться отряды хунвейбинов – красных охранников (или красногвардейцев). Мао Цзэдун опубликовал свою дацзыбао под названием «Огонь по штабам», в которой обвинял некоторых руководящих товарищей в центре и на местах в том, что они «осуществляли диктатуру буржуазии и пытались подавить бурное движение великой пролетарской культурной революции».
При поддержке народной армии движение хунвейбинов приобрело глобальный характер. По всей стране проводятся массовые судилища руководящих работников, профессоров, во время которых они подвергаются унижениям, часто избиваются. Мао поддерживает и одобряет действия хунвейбинов, из которых создается армия революционного террора. Террор захватывает все области жизни по всей стране. Хунвейбины уничтожают произведения искусства, сжигают миллионы книг, рушат монастыри, храмы, библиотеки. Кроме хунвейбинов организовываются отряды революционной рабочей молодежи цзаофани (бунтари), которые часто ведут кровопролитную борьбу между собой. В Китае назревала угроза гражданской войны.
Мао решает прекратить революционный террор. Он высылает хунвейбинов и цзаофани, наряду с партийными работниками, в деревни. На этом в основном культурная революция закончилась.
По окончании культурной революции на фоне крайне напряженных отношений с СССР (особенно после вооруженного конфликта на острове Даманский) Мао внезапно решается на сближение с США. В это же время назревал крупнейший военный конфликт между США и Вьетнамом.
Война началась как гражданская в Южном Вьетнаме, в дальнейшем в нее вмешались Северный Вьетнам при поддержке СССР и Китая, а также США и ряд других стран. С одной стороны, война велась за воссоединение двух частей Вьетнама и создание единого государства, с другой – за сохранение независимости Южного Вьетнама. Все боевые действия в Юго-Восточной Азии, проходившие с конца 1950-х годов и до 1975 года, известны как Вторая Индокитайская война. В начале 1965 года Советский Союз был вовлечен во Вьетнамскую войну. Советское руководство (председатель совета министров СССР А. Н. Косыгин) предоставило Вьетнаму широкую военно-техническую помощь. Такая помощь обходилась Советскому Союзу в полтора миллиона рублей в день.
Я потому так подробно остановилась на описании событий в Китае и войны во Вьетнаме, что Федор Григорьевич принимал непосредственное участие в этих событиях.
Совет министров СССР и Министерство здравоохранения в лице Б. В. Петровского решили послать с миссией для выяснения нужды Вьетнама в медицинской помощи трех профессоров: хирурга, инфекциониста и профессора по санитарной гигиене.
И, конечно, министр здравоохранения от хирургов послал, в первую очередь, Ф. Г. Углова. Было тревожное время. Лететь надо было через Пекин, а там в это время шла культурная революция. Хунвейбины нападали на наших людей. Было сильное противостояние между странами. Когда наши ученые прилетали в Пекин, вокруг посольства СССР собиралась масса народа. Китайцы размахивали красными книжечками с цитатами Мао Цзэдуна и что-то выкрикивали на своем языке. Вожак крикнет, и все хором отвечают. С большим трудом нашим миссионерам удалось войти в здание посольства, а через некоторое время, чтобы лететь дальше в Ханой, им снова пришлось пройти через строй толпы, слушать крики, ругательства, а некоторые даже получали удары по голове этими красными цитатниками.
В это время Северный Вьетнам подвергался постоянным американским бомбардировкам. Американцы бросали на города и села Вьетнама зажигательные бомбы – напалм. Эти бомбы содержали около 300 снарядов типа гранат. Подлетая к земле, они разрывались на мелкие осколки и наносили множественные раны человеку. Одну такую гранату Федор Григорьевич привез с собой: желтого цвета, пустая, а вокруг нее раскрывавшиеся, как лепестки, металлические пластины. Кому-то она уже нанесла вред. Бомбежки выжигали тростниковые поля, загоняли жителей в подземные сооружения.
Муж рассказывал, как они во время бомбежки заходили в подземелья и были поражены, как там вьетнамцы обустроили свою жизнь. Там были школа, детские приюты, столовые, комнаты-спальни. При встрече с вьетнамскими партизанами наши ученые удивлялись, как маленькие женщины, разбившись на отряды, несли за плечами тяжелую поклажу, в основном оружие, и отвечали: «Мы вернемся из леса, когда победим, а тростник наш вырастет еще гуще».
Самолет, на котором вылетели советские ученые из Пекина в Ханой, возвращался обратно в Пекин. Пилот, управляющий самолетом, был очень взволнован, он не спал ночь, боялся расправы китайцев, так как он не выполнил их приказа на задержку рейса. Пекин самолет не принимал, и пилот каким-то чудом вылетел в сторону Лаоса. Через Лаос было опасно лететь, там сбивали наши самолеты лаосские бандиты.
Когда пилот совершил посадку в Пекине, обозленные китайцы долго не заправляли наш самолет, и пассажиры проходили к посольству через строй толпы с красными книжечками.
А на территории посольства была такая ситуация: не успели советские пассажиры войти в ворота посольства, как толпа развернулась и стала расшатывать ворота. Сотрудники посольства всей группой держали ворота, а китайцы, налегая, раскачивали их. На воротах висели лозунги: «Смерть Брежневу!», «Повесить Косыгина!» Наконец, улучив момент, когда толпа подустала, наши пассажиры снова прошли сквозь нее. Заправку самолета задерживали, и пилоту пришлось заправлять самолет с пассажирами на борту. Когда же был разрешен взлет, летчик повернул самолет задней частью (хвостом) к толпе китайцев и так газанул, что китайцы попадали, а красные книжечки разлетелись в разные стороны.
Очень устал и изнервничался пилот за все это время. Разъяренные китайцы требовали остановить взлет и наказать пилота. Неизвестно, что было бы, если бы пилот вовремя не набрал высоту.
Когда должен был прилететь Федор Григорьевич, я заранее знала, опоздание рейсов исключалось. В назначенное время я приготовилась лететь в Москву встречать мужа. Ежедневные сообщения о бомбежках Вьетнама взвинтили мою нервную систему до предела, я очень волновалась. Хотелось встретить его с цветами, хотя была зима.
В то время директором паркового хозяйства города был блокадный друг Федора Григорьевича – Юрий Георгиевич Смоленский. Я позвонила ему и попросила букет цветов для встречи. Юрий Георгиевич прислал мне в квартиру большой букет белых калл.
Стояли зимние морозы до минус 20 градусов. Я укутала цветы и спрятала их под мутоновую толстую шубу. Прилетела в Москву самолетом на 2 часа раньше. Смотрю на табло, жду, когда оповестят о прилете самолета из Пекина. О прибытии рейса не извещается. Сообщают о прилетах самолетов из разных городов. О Пекине не сообщают. Жду час, два – молчание. Подхожу к справочному бюро. Говорят: «О вылете из Пекина не сообщали». Прождав лишних 3 часа, я звоню в Министерство иностранных дел (телефон у меня был с собой). Мне отвечают: «Приезжайте к нам, мы вам все объясним». Бесчувственные, не могли хоть несколько утешительных слов сказать по телефону.
Я беру такси и еду в Министерство иностранных дел. Всю дорогу у меня текли слезы, я ожидала чего-то недоброго. Сказали сухо, холодным казенным языком, значит, что-то случилось. Приезжаю, захожу в указанную мне комнату. За столом сидит молодой человек лет тридцати, его лицо не выражало ничего, не было ни улыбки, ни тени приветливости. Глаза смотрели на меня устало и равнодушно. Цвета глаз я не рассмотрела, далеко сидела от него на стуле. Кажется, они были размытого синего цвета. Спокойным, равнодушным тоном молодой чиновник стал объяснять мне о сложившемся трудном положении в Пекине, и в связи с этим задержкой рейса.
– Вы же слушаете радио, читаете газеты и, конечно, понимаете, в какую нелегкую ситуацию попали наши пассажиры.
– Когда же их ждать? – спросила я, очень волнуясь.
– А вы поезжайте домой, в Ленинград, и там ждите, звоните нам по телефону, который я вам дал, и не беспокойтесь. Мы сами вам позвоним, когда выяснится обстановка.
Он говорил все это таким тоном, будто я ему очень надоела, и он бы хотел от меня поскорее отделаться. Я это поняла и поскорее вышла. Не ожидала я, что нужно будет уезжать домой, не встретив Федора Григорьевича.
Даже не сразу поняла, думала, ну еще придется подождать несколько часов, а тут, оказывается, ждать дома, уезжать в Ленинград. Самолеты летали через каждый час, я купила билет и улетела домой. В большую хрустальную вазу поставила белоснежные каллы на высоких сочных зеленых стеблях. Они не замерзли, я их сохранила.
Дома меня ждала Васса Григорьевна, она эту зиму оставалась у нас, не уехала домой в Иркутск. Славная, добрая женщина, она утешала меня, как могла, видя мое заплаканное лицо, мои переживания. Говорили о китайцах, о политике, обвиняли во всем Хрущева, он, мол, своей неумелой дипломатией раздразнил китайцев.
Васса Григорьевна рассказала, как в начале установления советской власти в Иркутске было много китайцев и они занимались в основном продажей наркотиков, устраивали притоны, куда приходили молодые люди курить опиум, марихуану, «балдеть» и дремать:
– Федя наш был тогда студентом медицинского института, комсомольцем, и его посылали выявлять эти притоны, раскрывать ядовитые гнезда. Он ходил с группой ребят, таких же комсомольцев, как и он. Одному нельзя, было опасно. Вскоре эти притоны все были закрыты, и город от этой заразы очистили.
Посидели мы с Вассой Григорьевной, поговорили, она испекла свои любимые блинчики, попили чаю и успокоились.
А в это время шла сессия Академии медицинских наук, посвященная в основном выборам в академики. В списках на голосование Федора Григорьевича и на этот раз не было. Когда зачитали список для голосования, кто-то из академиков выкрикнул из зала: «А почему в списке нет профессора Углова? Он ведь выполняет ответственную миссию, да еще в таких опасных условиях». После этого Ф. Г. Углова внесли в список. Наверное, это не входило в желание министра. Но тут уж ничего не поделаешь, требование члена академии было озвучено.
При голосовании Федор Григорьевич набрал почти 100 % голосов. Таким образом, он прошел и стал действительным членом Академии медицинских наук (а до этого был членкором). На второй день по радио и в печати об этом было сообщено. Мы с Вассой Григорьевной очень радовались и ждали возвращения Федора Григорьевича домой.
Конечно, я не надеялась, что мне будут звонить из МИДа, и несколько раз звонила сама. Прошло 11 дней. Задержка рейса на 11 дней! Терпение мое было на пределе. Вдруг получаю телеграмму: Федор Григорьевич сообщает, что прилетел уже в Иркутск и скоро будет дома. Я сразу же помчалась в кассу за билетом в Москву. Как тогда было все просто: можно было быстро и дешево купить билет и через час улететь в Москву.
Пока Федор Григорьевич 6 часов летел из Иркутска, я раньше него прилетела в Москву и еще ждала его там. На этот раз вовремя объявили посадку: самолет из Пекина (с посадкой в Иркутске) не опоздал. Муж, уставший, но счастливый, с милой улыбкой, присущей только ему, радовался нашей встрече. Сколько волнений было пережито нами обоими!
Но домой ехать было еще рано. Нужно было ехать в МИД отчитываться. Но это уже не показалось так долго. И еще надо было заехать за вещами, паспортом и прочими документами к Кудрявцевым, нашим друзьям, у которых Федор Григорьевич всегда останавливался, и у него были ключи от квартиры, которые в свое время хозяева ему вручили. А перед отъездом за границу он всегда оставлял еще и одежду. Приехали мы на улицу Куусинена, открыли квартиру (тогда на охрану не ставили или редко у кого была квартира под охраной).
В квартире никого не было. В кухне, на столе, лежала длинная записка – дневник за все сверхурочные 11 дней. Анна Дмитриевна писала о том, что в холодильнике такие-то продукты, что она уже больше не выдерживает ждать и уезжает на дачу. В один из дней в записке были такие слова: «Какой вы не точный, Федор Григорьевич, так долго не приезжаете. И когда же вы, наконец, приедете? Зря вам дали звание академика, я бы не дала». Юмором Анна Дмитриевна владела в совершенстве.
Когда Анна Дмитриевна позвонила и узнала, что мы находимся у нее, то сразу же вернулась с дачи. Разговорам не было конца. Федор Григорьевич рассказывал о своей поездке, а Анна Дмитриевна рассказывала обо всех событиях в Москве, обо всем прочитанном в газетах и журналах и услышанном по радио.
«Мы очень беспокоились о вас, – говорила она, – единственным утешением для нас было то, что вы похожи на китайца, и они, приняв вас за своего, не тронут, в крайнем случае, оставят у себя». (Прибавлю, что одна из книг мужа была к тому времени переведена на китайский язык.)
Мы смеялись, беспокойства наши уже были позади. Анна Дмитриевна рассказала, что ее сын Миша, которого оперировал Федор Григорьевич, оканчивает физико-математический факультет института и уже есть договоренность работать у Курчатова.
Как познакомился Федор Григорьевич с Анной Дмитриевной и ее мужем Иваном Павловичем – это особая история. Рассказывала Анна Дмитриевна:
«Мой маленький сын Миша, восьми лет, часто простуживался и болел много раз пневмонией. Воспаление легких так часто повторялось, что казалось непрерывно рецидивирующим процессом. Я работала учителем русского языка и литературы, часто отпрашивалась с работы, чтобы ухаживать за сыном. У Миши появилась гнойная мокрота, он очень страдал. Я обращалась ко многим врачам, они отправляли к хирургам, и все хирурги в один голос заявляли мне: “Это бронхоэктатическая болезнь – в одном легком гнойный процесс, и надо удалять все легкое”. Я была в ужасе! Как это удалять все легкое? Миша мечтает быть космонавтом, да и вообще, кем бы он ни был, как он будет жить без одного легкого? Я обходила всех врачей Москвы по протекции и без таковой. Из ответов, полученных от всех, я сложила впечатление, что должна сама изучить это заболевание, и решать, что делать, сама. Я пошла в дом медицинской книги и стала искать подходящую литературу. Вдруг мне попадается монография ленинградского ученого-хирурга Углова “Резекция легких”. Я купила эту книгу и дома внимательно всю ее прочитала, подчеркивая все, что считала важным. Овладев в какой-то степени знаниями, я позвонила в Ленинград и попросила проконсультировать Мишу. Федор Григорьевич ответил, что на днях он сам будет в Москве и сможет приехать осмотреть мальчика, чтобы я подготовила анализы и рентгеновские снимки: рентгенографию и томографию. Я представляла себе маститого ученого, полного, с апломбом. Когда в комнату вошел человек небольшого роста, молодой, лет 40–45 на вид, худощавый, с приятной улыбкой, я разочаровалась. Но, когда он взял в руки снимки и стал их рассматривать, лицо его преобразилось и стало выглядеть старше. Он внимательно изучал фасный и боковой снимки, посмотрел анализы крови, заключения предыдущих врачей и сказал: “Надо еще сделать бронхографию. Приезжайте в Ленинград к нам в клинику”. Посмотрев в записной книжке свой график работы, Федор Григорьевич назначил мне определенный день приезда в Ленинград, сказал, чтобы я не задерживалась, потому что процесс болезни легкого далеко зашел».
Ребенок был очень ослаблен. При обследовании отчетливо вырисовывалась клиническая картина: типичное поражение нижней доли и одного сегмента верхней доли левого легкого. Конечно, проще удалить все легкое, потому что легочная ткань поражена в обеих долях. Но если в верхней доле поражен лишь один сегмент, а остальные три не задеты, можно применить сегментарную резекцию, а это значит, можно сохранить три крупных сегмента верхней доли и оставить почти половину легкого. Оставшаяся часть легкого создаст нормальные условия для работы сердца, оно не сместится, обе половины грудной клетки будут развиваться одинаково, не будет искривления позвоночника.
Такая операция – риск, оперировать нужно вокруг крупных сосудов, но не зря же было проделано столько труда по разработке этого метода, написана монография. Все это для того, чтобы помочь в данный момент тяжело больному мальчику. Да и Ленинскую премию он получил за новую методику в операциях на легких.
Анна Дмитриевна, приехав в Ленинград, остановилась у своих знакомых, но спать не могла ни одной ночи. Каждый день она приходила в клинику и вместе с Федором Григорьевичем рисовала план операции, на расчерченном рисунке легких она выпрашивала экономно оперировать, сохранить по возможности кусочек легкого. И Федор Григорьевич, как с ассистентом, беседовал, объяснял, выверял сам, что можно оставить, чтобы не навредить остальному легкому. Наконец, назначен день операции.
Анна Дмитриевна в 7 часов утра уже бродила под окнами, где должны были оперировать ее Мишу. Вот зажегся свет в операционной, Анна Дмитриевна вся сжалась, как от боли. Затем плохо помнит, как долго она ходила по двору клиники, как она очутилась в коридоре, увидев Федора Григорьевича, замерла, боялась подойти к нему. Он вышел из операционной уставший, бледный и сказал: «Все хорошо, все шло по плану, как мы с вами и предполагали». У Анны Дмитриевны слегка закружилась голова, и она села на придвинутую к стене скамью. Потом были долгие дни ухаживания и выздоровления – окончательного выздоровления.
Когда Миша вырос, окончил школу и стал поступать в институт, то в медицинской комиссии, увидев большой рубец на грудной клетке, спросили: «А это откуда?» Миша ответил: «Это я перелезал через забор и разорвал грудную клетку до глубокой раны. Потом зашивали». Член комиссии сказал: «Разве так зашивают рану на заборе?». На рентгенографии ничего не обнаружили. Так Миша прошел медкомиссию и поступил в институт. После этого случая Федор Григорьевич подружился с семьей Кудрявцевых. Анна Дмитриевна отдала ему запасные ключи от московской квартиры, чтобы он мог останавливаться, когда надо, приезжая из Ленинграда.
А с мужем Анны Дмитриевны, Иваном Павловичем, Федор Григорьевич случайно встретился уже потом, будучи с ним знакомым, в Париже. Иван Павлович исполнял обязанности культурного атташе, они несколько дней общались, вместе обедали в недорогом ресторане. А потом, когда Иван Павлович приехал в Москву, то он рассказал, что вскоре после отъезда Федора Григорьевича из Парижа произошло непредвиденное событие: всю группу наших сотрудников посольства потребовали покинуть Париж в 24 часа. Оказывается, это было связано с делом Пеньковского, которого разоблачили как шпиона, работавшего на зарубежную разведку.
Аспирантуру я проходила на кафедре госпитальной терапии под руководством профессора Пантелеймона Константиновича Булатова. Помню его основательные обходы больных в палатах. Он внимательно выслушивал доклад лечащего врача, а затем тщательно осматривал и выслушивал больного. Он мог поставить диагноз язвенной болезни желудка, надавливая на определенные точки на спине – зоны Захарьина – Геде. Рентген подтверждал предположения профессора П. К. Булатова. Он глубоко знал историю медицины и, когда диагноз с трудом удавалось поставить, Пантелеймон Константинович говорил, что надо очень хорошо собирать анамнез и особенно обращать внимание на историю жизни больного. После обходов Пантелеймон Константинович выходил весь мокрый: пот стекал по лицу, а на спине промокал даже халат.
Я продолжала работать над диссертацией. Уже была написана историческая часть работы. Пантелеймон Константинович направил меня на учебу по фонокардиографии к доктору Ильину, кандидату медицинских наук, – очень знающий и доброжелательный был доктор Михаил Петрович Ильин. Под его руководством я быстро освоила необходимый раздел фонокардиографии для моей диссертационной работы, оформила главы научной работы. Оставалось подытожить все вычисления, полученные при расчетах непрямых методов обследования, сделать выводы, отдать в переплет и напечатать автореферат.
Мне хотелось сделать всю работу досрочно, и поэтому я носилась на нашей «Волге» и в типографию, и к переплетчику, и по другим делам, связанным с диссертацией. Из-за спешки я как-то нарушила правила движения и промчалась почти перед глазами гаишника. Он дал свисток, чтобы я остановилась, но я спешила и, обнаглев, не останавливаясь, промчалась мимо опешившего постового. Мне прислали повестку, вызывали в отделение милиции для оформления нарушения в техническом талоне. Тогда ставили в талоне отметки (проколы), предупреждающие о нарушении. За три отметки лишали прав.
У меня был первый случай нарушения, но, чтобы не ставили отметку в талоне, Федор Григорьевич уладил этот вопрос через свои знакомства с работниками ГАИ. А научил меня ездить на машине сам Федор Григорьевич.
Мы часто выезжали за город и ехали по Верхне-Выборгскому шоссе через участок леса по проселочной дороге. Там мы пересаживались, и я садилась за руль. В первое время мне казалось, что все столбы и деревья летят на меня, и я жутко этого боялась, сердце замирало, и меня бросало в пот. Но благодаря упорству Федора Григорьевича я не оставляла руль и продолжала ездить, каждый раз пересиливая свой страх. За короткое время я научилась водить машину. Потом сдала экзамены и получила права.
Машину я полюбила, часто выходя из нее, я поглаживала ее боковые крылья и с нежностью говорила: «Спасибо тебе, моя дорогая лошадка». Машина меня очень выручала, я выпутывалась из разных ситуаций, особенно зимой. Помню, как я в морозы возила нашу овчарку, Акбара Второго на учебную площадку. Постояв какое-то время на морозе, машина замерзла, и я провела ряд манипуляций, которым научил меня Федор Григорьевич, чтобы завести машину. И она поддавалась мне. А еще я испытывала большое чувство радости, когда ехала за рулем, ощущала, что все вокруг мое: дорога, лес, небо, все постройки.
Летом 1968 года мы полетели самолетом в Сухуми. Федора Григорьевича приглашали на какой-то симпозиум по пульмонологии, а еще ему нужно было провести ряд консультаций для отбора больных в свою клинику. Поездка была незабываемой. Нас поместили в прекрасную гостиницу «Абхазия» с люксовым номером, где после работы Федор Григорьевич мог отдыхать.
Летом, в отъездах в командировки или на отдыхе, он мог один час поспать после обеда. Дома он после работы никогда не спал днем. В Сухуми мы посетили обезьяний питомник, в котором ученые проводили свои исследования. Туда часто приезжал учитель Федора Григорьевича – Николай Николаевич Петров – для проведения своих опытов в онкологии на обезьянах. Был выходной день. Нас встретил старший научный сотрудник Валентин Георгиевич Старцев. Он показал нам обезьяний питомник, проводил по всему НИИ, а потом рассказал о задачах и деятельности института.
«Наш институт в основном изучает причины и развитие опухолевого роста, – рассказывал Валентин Георгиевич, – но мои работы посвящены развитию психосоматических заболеваний, то есть поражению внутренних органов при неврогенных и психических расстройствах. Эксперименты на обезьянах выявили закономерность заболевания независимо от наследственной или ранее приобретенной предрасположенности. Тяжелый стресс возникает от сильных раздражителей: интоксикации, инфекции, ожогов, травм и пр. В результате происходит нарушение функций различных органов, которые мобилизуют свои силы на работу с опасностью».
Валентин Георгиевич в опытах проводил «раздражение» обезьян различными способами: привязывал, лишая подвижности, пересаживал самку к сопернику, прерывал еду каким-либо стрессом. Вследствие нарушения пищевых рефлексов возникали хронические заболевания, вплоть до предраковых. После усиленной двигательной работы с последующей иммобилизацией животного возникала гипертоническая болезнь и инфаркт миокарда. Таким образом, Валентин Георгиевич получил модели гипертонии, ишемической болезни сердца, неврогенной желудочной анемии, предракового состояния желудка или язвы. Выяснилось в опытах, что при стрессах страдает не только желудок, но и вся пищеварительная система, возникают не только ишемические состояния сердечной мышцы, но и расстройство сердечного ритма, и глубокие сосудистые поражения.
Наше сердце и сосуды всегда реагируют на микроклимат в коллективе. Если на работе создана нездоровая обстановка, то любое грубое слово вызовет сердцебиение, а если на таком фоне будет развиваться стресс, то это может развиваться стенокардию, гипертонию или инфаркт миокарда. Гораздо меньше уязвим человек в хорошем настроении.
Работа моя над диссертацией подходила к концу, и в ноябре 1969 года я защитилась. Тема диссертации: «Фонокардиогра-фическая характеристика некоторых показателей центральной гемодинамики при митральных пороках сердца». Все показатели были выверены. На все вопросы я отвечала со знанием своей работы.
Оппонентом у меня была терапевт, профессор Малая Любовь Трофимовна из Харькова. Накануне она прислала мне хороший отзыв, а во время защиты задала несколько вопросов, на которые я убедительно ответила. Защитилась я при 100 %-ном положительном голосовании. Ни одного «черного шара». Кроме того, мне была присвоена премия имени М. В. Черноруцкого за лучшую диссертацию года (защита была в конце года) и денежная премия в 200 рублей, на которые я купила Федору Григорьевичу дубленую коричневую куртку с белым меховым воротником.
На второй день после защиты диссертации я почувствовала себя в состоянии невесомости, и в то же время непривычно было, что не надо с утра что-то писать, что-то считать, куда-то спешить, идти, ехать.
Мы устроили праздник, созвали много гостей, среди которых были артисты нашего любимого драматического театра им. А. С. Пушкина: Игорь Олегович Горбачев с супругой Людмилой Ивановной, Лидия Петровна Штыкан, Вера Николаевна Вениаминова, Николай Иванович Потапов с женой Екатериной Тимофеевной и другие. Помню, как Лидия Штыкан отплясывала на столе «Цыганочку». Было уютно, весело, артисты умели шутить, вызывая много эмоций. Но, к сожалению, я многого не помню, многое расплывалось, как в тумане, из-за продолжавшегося состояния невесомости.
Праздновали мы на даче. Вообще все наши главные события, все семейные праздники отмечались на даче в Комарово, так что дача наша историческая. Там происходило много важных событий, ее посещали знаменитые, интересные люди.