Путевка у меня была в санаторий «Шахтер». Это было красивое двухэтажное полукруглое здание с белыми колоннами, построенное при Сталине. Внутреннее убранство создавало уют и располагало к отдыху. Большие узорчатые лестницы украшены коврами, на стенах картины с натюрмортами и пейзажами.
По углам широких коридоров стояли высокие керамические вазы с крупными, яркими цветами. Вдоль окон на полу было много комнатных цветов. После оформления моего прибытия и осмотра врачом я пошла в выделенную мне двухместную комнату. Меня поселили с молодой женщиной из Львова.
Был обеденный час, и я прошла в столовую, которая находилась в другом здании во дворе санатория. Здание столовой тоже полукруглое, очень больших размеров. Стены расписаны иллюстрациями, разными пейзажами и натюрмортами; столики круглые, покрытые белоснежными скатертями, на 4 человека. Я села рядом со своей соседкой по комнате. Слева от меня сидел высокой мужчина лет пятидесяти, очень приятной наружности. Он улыбнулся, вежливо с нами поздоровался, представился: «Потапов Николай Иванович». Затем он подозвал официантку и сказал: «Я хочу забронировать место рядом со мной до завтра». Потом он еще что-то тихо говорил ей, и, получив удовлетворительный ответ, приступил к обеду. Я решила, что приедет его жена, и порадовалась, что с нами будет семейная пара. Не будет никаких незапланированных знакомств, все внимание сосредоточу на лечении и отдыхе. После длительной дороги и проведенного в беспокойствах дня я сразу уснула, довольная, что так все хорошо складывается и с соседями, и с процедурами, которые мне уже были назначены врачом.
На следующий день я начала принимать лечение и ходила к источнику пить воду. Источник – Ессентуки № 17 – находился далеко, в самом конце парка, до которого мне тоже нужно было идти минут 15.
Парк был большой, старинный, с широкими красивыми аллеями, с многолетними лиственными деревьями, с резными беседками и большой танцевальной площадкой в середине парка.
Прогулявшись по парку и проголодавшись после источника, я сразу же пошла в столовую и села за свой стол. Вдруг вместо жены моего соседа, которую я предполагала увидеть, быстро подошел к нашему столу невысокий мужчина и, поздоровавшись, сел напротив меня за стол. На вид ему было лет около 40. Худощавый, невысокого роста, атлетического телосложения, он вначале не произвел особого впечатления. Лицо монголоидного типа с немного суженным разрезом глаз, волосы темные, с редкой проседью, с косым пробором, зачесанные вправо.
Но как только он улыбнулся – будто осветил своей улыбкой все вокруг, сразу засияли глаза, и приоткрылся красиво очерченный рот с полными губами и блестящими белыми зубами. Движения у него были быстрые, и в разговор он вступил сразу, не затягивая время.
– Меня зовут Федор Григорьевич, – сказал он мягким баритоном. – А как вас зовут?
– Эмилия Викторовна.
– Кто вы по профессии?
– Я врач.
– Так мы коллеги! – воскликнул радостно он. – Я тоже врач. Вы замужем?
Я смутилась и почему-то ответила:
– Сейчас нет.
Я никогда не отвечала на вопросы незнакомых мужчин о себе и сама себе удивлялась, почему, как школьница, отвечала ему, что бы он ни спросил. Возможно, потому, что в его вопросах и движениях чувствовалась какая-то энергия, которая притягивала и привлекала.
– Откуда вы?
– Из Донбасса.
– Где работаете?
Он засыпал меня вопросами из моей биографии, притом не обращал никакого внимания на мою соседку Стеллу из Львова. А напарник его молчал и загадочно улыбался.
– А это мой блокадный друг, Николай Иванович Потапов, – сказал он, быстро повернувшись в сторону Николая Ивановича. – Коля, ты еще не представился?
В ожидании обеда прошло немного времени. Но за тот короткий срок, минут за десять, мой новый сосед успел ознакомиться с моей биографией, успел представить своего друга и заказать меню на завтра.
– Мы оба с Николаем Ивановичем из Ленинграда, и много лет приезжаем сюда оздоравливать наши блокадные желудки.
Когда принесли обед, Федор Григорьевич ел быстро и, покончив с едой, спросил, какие планы у меня на вечер. Я сказала, что мы со Стеллой идем в городской кинотеатр, посмотреть новый фильм. Он встал, пожелал нам приятного аппетита и ушел.
В кинотеатре к кассе была большая очередь, и мы с моей соседкой встали в самом длинном хвосте очереди. Вдруг мы увидели обоих наших соседей по столу почти у самой кассы. «Интересно, – подумала я, – когда они успели так быстро подойти к кассе». Увидев нас в очереди, наши знакомые подошли и протянули билеты. «Мы на вас тоже взяли», – сказал Федор Григорьевич. Я поблагодарила, посмотрела стоимость, напечатанную на билете, и стала отдавать деньги. Федор Григорьевич только улыбнулся в ответ:
– Ну, мы как-нибудь переживем эту потерю.
В кинозал уже стали впускать, и мы сели где-то на возвышении, в конце партера. Было удобно сидеть и хорошо видно. Новый польский фильм был о войне, поставлен скучно, монотонно. Помню, там польский артист Цибульский играл очень неприглядную роль дезертира, который прятался от военных действий у своей возлюбленной.
После окончания фильма мы вышли в темную южную ночь. Федор Григорьевич спросил разрешения взять меня под руку, беспокоясь о том, что в темноте можно споткнуться по дороге.
С утра я поехала на экскурсию в Пятигорск осмотреть лермонтовские места. Экскурсовод с вдохновением читала стихи Лермонтова и в конце с болью рассказала о его трагической гибели.
Когда я вернулась в свой санаторий «Шахтер», то увидела, что на теннисной площадке Федор Григорьевич играл с молодой отдыхающей, симпатичной армянкой. Когда он меня увидел, искренне обрадовался, расспросил, как я провела время, и сказал, что постарается организовать отдельную экскурсию куда-нибудь в горы.
На следующий день Федор Григорьевич сообщил, что он договорился с главным врачом санатория о машине и мы завтра утром поедем к Эльбрусу, и чтобы я была готова к 7 утра и подошла к выходу из санатория.
Утром в 7 Федор Григорьевич был уже в назначенном месте и ходил взад-вперед, ожидая заказанную машину. Он любил точность. Наконец подъехала черная «Волга», и мы сели в машину.
– Мы едем на целый день, поэтому я заказал на кухне кулебяку (пирог с капустой) и еще там, в свертке, какие-то бутерброды, – сказал Федор Григорьевич. – На первой стоянке мы позавтракаем.
Мы ехали одни, с шофером. Опытный шофер хорошо вел машину по извилистой дороге. Я ни о чем не расспрашивала моего спутника, не знала о нем ничего. Я была воспитана так, что неприлично было расспрашивать подробности личной жизни малознакомого человека. По дороге он сам рассказал о себе.
– Мне 60 лет. Это вас не шокирует?
– Нет, я об этом не думала. К тому же вам столько не дашь.
– Да, это так. В Ленинграде я заведую кафедрой госпитальной хирургии. Я хирург. Моя фамилия – Углов.
Да, я где-то слышала об этой фамилии, читала в газетах о профессоре Углове, о том, что он получил Ленинскую премию за разработку операций при различных заболеваниях легких. Но больше я знала по литературе московских терапевтов и хирургов, по их книгам училась.
– Да, я слышала, читала о вас в газетах.
Он удовлетворенно улыбнулся. Какое-то время он молчал. Дорога тянулась извилистой полосой, гладкой, накатанной. Через час пути мы съехали с дороги и остановились, чтобы позавтракать. В машине были свертки и бумажные скатерти. Мы расположились на шелковой, мягкой траве с пестреющими на ней полевыми цветами. Было тепло, уютно и так спокойно на душе, что хотелось, чтобы это состояние продолжалось долго. Кулебяка с капустой была изумительно вкусной. Из большого термоса я разливала в кружки горячий ароматный чай. Было около 9 утра, солнце еще недавно взошло и показалось из-за гор. Я вспомнила строчки Лермонтова:
Еще ленивое светило
Росы холмов не осушило.
После завтрака мы поехали дальше, а у меня вдруг появилась боль и тяжесть в верхней половине живота. «Это от капусты, – подумала я, – а желудочного сока со мной нет». Но я молчала, не признавалась, чтобы не портить настроение Федору Григорьевичу. Я еще мало его знала. Очень плохое состояние, когда заболит живот – это может отравить все настроение, может лишить радости путешествия.
Впереди уже давно был виден Эльбрус во всем своем царском великолепии. Белоснежные вершины отражали солнечные лучи, ослепляли глаза и завораживали. Мы подъехали к подножию Эльбруса. Слева от дороги вытекал источник нарзана, и мы вышли из машины, чтобы напиться. После первого стакана холодной родниковой воды боль в животе начала постепенно проходить. Я выпила второй, затем третий стакан, и боль совсем прошла, будто ее и не было. «Вот чудо! – подумала я. – Оказывается, снимать спастические боли в животе можно нарзаном, конечно, у источника, а не покупным». У самого подножия горы росла густая изумрудная трава и невысокий кустарник. Мы стали подниматься, с нами поднимался и шофер, и еще какие-то люди. Добрались мы по склону горы до заснеженной площадки, где между снежными ложбинками на земле росли красивые невысокие цветы: желтые, голубые, розовые, фиолетовые, белые – они украшали нижний широкий склон горы. Воздух холодный, густой, но такой, что его хотелось пить. Мы рвали цветы, загорали, и поднимались выше.
Не помню, на сколько мы поднялись от земли, но мне тогда казалось, что высоко. Шофер решил спуститься вниз, вернуться к машине. Федор Григорьевич читал стихи, о которых я не слышала. Помню, как он выразительно читал «Христианку» С. Я. Надсона:
Спит гордый Рим, одетый мглою,
В тени разросшихся садов;
Полны глубокой тишиною
Ряды немых его дворцов.
Как он мог помнить такую длинную поэму? С выражением и страстно читал он строки о христианке, которая перед казнью, перед толпой и императором Нероном произнесла:
В последний раз я открываю
Мои дрожащие уста:
Прости, о Рим, я умираю
За веру в моего Христа.
Голос Федора Григорьевича звучал вдохновенно и торжественно, когда он произносил строки, написанные об Альбине, враге христиан, полюбившего христианку:
Вдруг, на арене, пред толпою,
С огнем в глазах, предстал Альбин
И молвил: «Я умру с тобою,
О, Рим, и я христианин!»
Поэма заканчивалась выразительными словами:
Простой народ, тепло и свято
Сумел в преданье сохранить,
Как люди в старину, когда-то,
Умели верить и любить!
Я слушала, как зачарованная, останавливаясь, внимала его талантливому чтению, мурашки бежали по спине. А он, после небольшого перерыва, продолжил читать далее «Иуду»:
Христос молился… Пот кровавый
С чела поникшего бежал.
За род людской, за род лукавый,
Христос моленья воссылал.
Огонь святого вдохновенья,
Сверкал в чертах Его лица,
И Он с улыбкой сожаленья
Сносил последние мученья
И боль тернового венца.
Вокруг креста толпа стояла,
И грубый смех звучал порой…
Слепая чернь не понимала,
Кого насмешливо пятнала
Своей бессильною враждой.
Что сделал он? За что на муку
Он осужден, как раб, как тать,
И кто дерзнул безумно руку
На Бога своего поднять?
Он в мир вошел с святой любовью,
Учил, молился и страдал —
И мир его невинной кровью
Себя навеки запятнал!..
Передо мной развернулась настоящая драма человека, предавшего своего учителя и Бога. Драма на все времена.
Погиб Иуда… Он не снес
Огня глухих своих страданий,
Погиб без примиренных слез,
Без сожалений и желаний.
Но до последнего мгновенья
Все тот же призрак роковой
Живым упреком преступленья
Пред ним вставал во тьме ночной.
Все тот же приговор суровый,
Казалось, с уст Его звучал,
И на челе венец терновый,
Венец страдания лежал!
Боже, какие стихи! Как он читал! Таких стихов я никогда раньше не слышала. Я стояла на склоне красивейшей горы Кавказа, онемевшая, лишенная дара речи. В голове мелькали мысли одна за другой: как же это врач, хирург, ученый может так читать стихи и так любить поэзию? В душе шевельнулось чувство преклонения перед большим талантом. Я всегда восторгалась необыкновенными людьми, и Федор Григорьевич показался мне необыкновенным. А он, не зная моих мыслей, спросил: «Ну как, понравилось?» И, не ожидая ответа, взяв меня за руку, потащил еще выше. Он любил горы – эти величественные, живые монументы.
Когда мы вернулись в санаторий, было уже около 22 часов, ужин давно закончился, но в это время выдавали кефир, и мы выпили по стакану. Я уснула взволнованная.
О последующих событиях лучше всего расскажет мой дневник, который я в те дни пыталась вести, аккуратно записывая свои впечатления и мысли.
02.08.1964, понедельник.
Утром, за завтраком, Федор Григорьевич сказал: «Завтра мы поедем в Теберду, нужно посетить одного больного. Там горы, и воздух звенящий. Больной наш находится на лечении в санатории, в горах. А сегодня мы пойдем в кино под открытым небом. Будет сказка “Два золотых волоска деда Всеведа”». Федор Григорьевич всегда составлял планы заранее и утвердительно объявлял мне о том или ином мероприятии. Видимо, он привык диктовать во всем. Летний кинотеатр был устроен на стадионе. Мы сидели на каком-то верхнем ряду, а большой экран был расположен напротив, в противоположном конце стадиона. Постепенно темнело, и к 21 часу, когда должен был начаться фильм, было уже достаточно темно. Это была сказка, но я до сих пор совершенно не помню ее содержание.
Теплая рука Федора Григорьевича чуть слышно, едва касаясь, скользила по моей руке, и меня переполняло неизведанное до сих пор чувство. В груди возникло тепло, и оно разливалось повсюду, особенно к сердцу и голове. Мне было очень хорошо, и в то же время возникало чувство доверия, которое я испытывала к этому незнакомцу, но уже становившемуся мне все ближе, удивительному человеку. Отношения у него ко мне были настолько нежными и заботливыми, что я пребывала, как в волшебном сне.
03.08.1964
Утром мы вместе с Федором Григорьевичем и Николаем Ивановичем поехали в Теберду, в горы. Оказалось, что больной, к которому ехал Федор Григорьевич, был сын его друга, Потапова Николая Ивановича. Сын лечился по поводу туберкулеза легких, и у него открылось кровотечение. Здесь, у постели больного, Федор Григорьевич был совсем другой – собранный, серьезный, сосредоточенный. Он внимательно просматривал рентгеновские снимки, выслушивал легкие больного и давал советы врачам, которые собрались на консилиум.
Лечащий врач записал все назначения в дневник и попросил осмотреть еще одного больного. К этому времени Федор Григорьевич уже получил Ленинскую премию по разработанным новым методикам операционного лечения легких. Мне было интересно присутствовать при консультации знаменитого хирурга, лауреата Ленинской премии. Интересно было смотреть, как преображался этот простой в общении человек. Лишь только взял в руки рентгеновские снимки – он становился сразу другим, недоступным, возвышенным. На лбу появлялись глубокие складки, отражающее напряжение мысли.
Когда мы ехали обратно, в свой санаторий, было уже жарко, солнце припекало над головой, облака исчезли, и голубое небо поднялось выше. Машина неслась по извилистой дороге, окруженной белыми с голубизной вершинами гор. Прошло несколько минут молчания для перехода от тяжелого напряжения работы ума при решении поставить диагноз у больных, и профессор стал прежним, простым и милым. Он шутил, рассказывал анекдоты и всякие истории из своей богатой событиями жизни.
04.08.1964
О лечении мы не забывали. Федор Григорьевич очень дисциплинирован и не пропускал ни одной процедуры. Я тоже лечилась по назначенному режиму. С утра Федор Григорьевич отслеживал санаторную книжку, подчеркивая или выписывая на отдельные листы назначенные процедуры, и отправлялся их выполнять. Я тоже не пропускала лечение. А после обеда у нас всегда были какие-нибудь культурные мероприятия.
06.08.1964
Играли в теннис и во время игры мячик чаще искали в кустах и реже – забрасывали через сетку. Было очень весело, и мы много смеялись.
07.08.1964
Мы прогуливались по окрестностям Ессентуков, самой низко расположенной площади Кавказа. Гуляли по верхнему и нижнему парку, и, помню, что на каком-то небольшом холме Федор Григорьевич читал Некрасова, большие отрывки из поэмы «Кому на Руси жить хорошо».
08.08.1964
После обеда ездили в Кисловодск. Осмотрели места, где Лермонтов описывал дуэль Печорина и Грушницкого. Это была очень высокая гора, а с нее была видна изгибающаяся дорога, несущаяся в пропасть. Прозрачный и легкий воздух входил в легкие, от чего в них, с непривычки, слегка покалывало. Федор Григорьевич вспомнил поэму Лермонтова «Хаджи-Абрек». Я все больше гипнотизировалась чтением наизусть его стихов и поэм. Я очень люблю поэзию, многое знаю наизусть, но столько, сколько знал он – я себе не могла представить, чтобы все это можно было запомнить. А он все сыпал и сыпал стихи, как из рога изобилия. Время шло к ужину, и мы на него опаздывали. Прогулявшись по «Солнечной поляне», мы спустились вниз, к источнику, напились «Нарзана», и поехали обратно к себе, в Ессентуки. По дороге Федор Григорьевич сказал, что завтра мы поедем в Пятигорск. «Мы поедем на машине и заедем к моему доброму знакомому – главному хирургу Пятигорска», – сказал Федор Григорьевич.
09.08.1964
После завтрака и процедур я была готова ехать в Пятигорск. Я бы поехала куда угодно, куда скажет он, этот необыкновенный, удивительный человек, который с каждым днем становился мне все ближе.
С вечера падал редкий, но крупный дождь, к ночи он усилился, застилая все вокруг, а к утру перестал, только небо было обложено серыми тучами, закрывшими солнце.
В Пятигорске мы быстро отыскали городскую больницу и заведующего хирургическим отделением – Михаила Семеновича Сокольского.
Михаил Семенович уже ожидал нас, так как Федор Григорьевич созвонился с ним заранее. Оказывается, Михаил Семенович раньше звонил и просил Федора Григорьевича приехать и проконсультировать у него в отделении двоих больных с пороком сердца, которых он планировал направить в Ленинград.
Кабинеты в хирургическом отделении хорошо оборудованы современной аппаратурой, палаты для больных широкие, светлые, хорошо отремонтированные. Осмотрев хирургическое отделение, Федор Григорьевич тогда не думал, что ему вскоре придется здесь поработать, оказывать помощь одному из сотрудников санатория «Шахтер» в Ессентуках.
Федор Григорьевич уплотнял график наших мероприятий, и в воскресенье организовал поездку на природу в окрестностях Ессентуков.
10.08.1964
Когда в воскресенье, в 11 часов утра, мы выехали на пикник, солнце уже заливало землю вокруг, вымытую дождем. Небо ярко-голубое поднялось высоко и огромным куполом раскрывалось над землей. В назначенном месте нас уже ждали. На зеленой траве был раскинут стол, состоявший из нескольких скатертей и простыней, на которых было разложено изобилие разных закусок: черная и красная игра, ароматные куски осетрины, розовые пласты ветчины, много-много зелени и овощей, и, конечно, бутылки с хванчкарой, киндзмараули, минеральной водой. В стороне, на каменных подставках, разводился огонь для шашлыка.
День был теплый, ласковый, воздух наполнен какими-то неясными звуками, где-то в траве звенели кузнечики, в перелесье распевали птицы звонкими голосами, и было так хорошо и уютно на душе; несмотря на то, что здесь были малознакомые люди для меня, но главное – был он, улыбающийся, быстрый в движениях и объединяющий всех на этой встрече.
Из всей этой компании я знала только Николая Ивановича Потапова и рентгенолога из нашего санатория – Оганесяна Тиграна Афанасьевича. Мужчины дегустировали кавказские вина, развеселились, шутили, рассказывали разные истории. Федор Григорьевич сам не пил, но не высказывался против употребления вина и коньяка, считая, что в компании об этом говорить неделикатно. Он знал, что мы в дороге, не дома, и могут быть всякие неприятные ситуации от вина. Шоферы – трое мужчин – не пили совсем, а только закусывали. Вскоре появился шашлык, от которого шел тонкий ароматный пар. Он был приготовлен по всем правилам кавказской кухни – из барашка. Молодой местный грузин раздавал шашлык и с удовольствием принимал от всех восторженные слова и похвалу в свой адрес, объясняя, как нужно по-настоящему его делать, чтобы он был мягким и без единой пригаринки.
Во время всеобщего веселья к нам подъехал объездчик леса на лошади. Его угостили шашлыком, и он выпил стакан киндзмараули. Потом он спросил, не хочет ли кто прокатиться на лошади. Мне очень хотелось сесть на лошадь, и я откликнулась на приглашение. Объездчик был худощавый, загорелый мужчина, лет 40. Лошадь стояла спокойно, светло-коричневая ее спина чуть подрагивала. Уши, казалось, были напряжены, но глаза – темно-коричневые, цвета крепкого чая, смотрели на меня в упор, выжидающе. Объездчик помог мне взобраться в седло и скомандовал идти. Меня фотографировали. Лошадь фыркнула, повернула ко мне свою голову, и тихим шагом пошла по поляне в сторону от нашей компании. Когда-то, еще девчонкой, я каталась на лошади, меня учил сосед из нашего двора, он всегда ездил верхом, и я, по памяти, крепко держалась за поводья, и умела сидеть в седле. Пройдя вдоль леса несколько метров, лошадь, по команде хозяина, повернулась обратно и остановилась на том месте, откуда ушла.
Объездчик помог мне сойти с лошади под всеобщее любопытное внимание. Все зааплодировали. Объездчик спросил, кто желает еще прокатиться. Тут же вскочил и подошел к лошади наш рентгенолог, Оганесян Тигран Афанасьевич. Он изрядно выпил, сказал, что во время войны он часто ездил на лошади, развозил почту. Без всякой помощи он вскочил в седло. В это время объездчик (неизвестно, что ему взбрело в голову) с силой хлестнул лошадь, и она понесла. Тигран Афанасьевич, не удержавшись, слетел с лошади, и, не выпуская вожжей, тянулся вслед за лошадью. Ему кричали: «Бросай, отпусти лошадь!» – но он не отпускал повод, а лошадь тащила его по земле. В одном месте лошадь взбрыкнула – хотела оторваться от упрямого седока. Он отпустил вожжи, закрутился, а правый локтевой сустав его погрузился в землю и повернулся вокруг своей оси.
Федор Григорьевич подошел, велел промыть водой оголенный сустав и, смочив водкой кусок марли, велел быстро посадить рентгенолога в машину и везти в Пятигорск, в хирургическое отделение. Самым опытным автомобилистом был Николай Иванович Потапов. К счастью, он не пил вино потому, что страдал язвенной болезнью желудка. Мы сели с ним в машину. С нами была и жена Оганесяна.
Николай Иванович на большой скорости, но плавно и грациозно, быстро довез пострадавшего до городской клинической больницы Пятигорска, к хирургу Сокольскому. У пострадавшего был шок, он не чувствовал боли, смотрел на всех безучастно. Сокольский приказал срочно готовить операционную и стал беседовать с Федором Григорьевичем о методе операции. Федор Григорьевич вышел из операционной уставшим, пришлось немного повозиться с суставом, предупредить возможность нагноения, и провести обработку локтевого сустава так, чтобы потом можно было его разработать.
Беседуя с Сокольским, Федор Григорьевич сказал, что будет каждый день навещать больного до тех пор, пока будет возможным перевести его на амбулаторное лечение в Ессентуки.
11.08.1964
Ежедневно, в течение недели, ездил Федор Григорьевич в пятигорскую городскую больницу осматривать Оганесяна. Первые два дня у больного повышалась температура до 39 градусов. Федор Григорьевич рекомендовал спиртовые высыхающие повязки, внутримышечно антибиотики. В общем, заживление сустава длилось около месяца, а потом пришлось Оганесяну разрабатывать сустав в течение года, чтобы восстановились движения в полном объеме.
12.08.1964
Вечером снова едем в Кисловодск на концерт оперетты. Когда я уезжала в Ессентуки из дома, то взяла с собой самую необходимую одежду, ничего лишнего, никаких нарядов, но с первых же дней, после встречи с Федором Григорьевичем, я поняла, что мне необходима какая-то вечерняя одежда. Я послала маме телеграмму, перечислила необходимые платья, которые нужно прислать мне по почте, и стала ждать. Посылку я получила быстро, в течение недели. В Кисловодске на концерте я была уже в декольтированном черном муаровом платье с белой накидкой из капроновой ткани. Тогда капрон только входил в моду. Не помню программу концерта, помню только, что меня обнимали за плечи нежные руки Федора Григорьевича. Он пытался согреть меня, так как вечера в Кисловодске были очень прохладные, а от него, как от печки, исходило горячее тепло.
13.08.1964
Вечером, после ужина, Федор Григорьевич предложил зайти к нему в номер и посмотреть «индийское чудо», которое он только что привез из Индии. Номер у него был люкс, со всеми удобствами. «Индийское чудо» заключалось в том, что в шкатулке из сандалового дерева, величиной с орех, находился слоник из двух раскрывающихся половинок, а внутри этого слоника помещалось еще 100 слоников, почти прозрачных и прилипавших к пальцу. Это действительно было чудо. Потом мы вышли на балкон, я села в соломенное кресло, а Федор Григорьевич склонился и меня поцеловал.
Удивительно, странно было то, что у меня закружилась голова. Такого состояния никогда не было, будто бы я выпила шампанское, а я была трезвой. Кружились вокруг деревья, стоящие выше балкона. И, когда я пришла в свою комнату и легла спать, легкое головокружение продолжалось, будто я каталась на качелях…
За все время наших встреч я боялась, что Федор Григорьевич как-нибудь проявит себя так, что мне станет за него неудобно, что проявится какая-нибудь негативная сторона его характера или в речи, или в поступках. Но этого не произошло ни разу. Всякий раз его поведение соответствовало наилучшим образцам человеческих отношений, и в каждом случае я думала, что и мне самой следовало бы так поступить. Удивительно, но в поступках, манерах, заботах, деликатном отношении к людям у нас было много общего. И мыслили мы очень схоже. Иногда я только о чем-то подумаю, а он скажет вслух, и наоборот. «Неужели это судьба?» – думала я. Но я ничего не знала о его личной жизни, а спрашивать было неудобно.
Однажды он сказал мне, что с женой разошелся, но не успел оформить развод, что эта вторая его жена на два года старше меня, что она непонятно почему вышла за него замуж, наверное, потому, что это сделать посоветовала ей одна из ее подруг, а он в это время был одинок. «Ну а потом, поскольку любви не было, она стала стесняться моего возраста, разницы в возрасте между нами, отказывалась ехать со мной в санаторий или домой к ее родителям и часто называла меня ласково и шутя: “старенький-трухлявенький”. Я самолюбив, и, если меня обидят, я не остановлюсь ни перед чем, и что бы там ни было, уйду – не вернусь уже никогда», – сказал он. Я эти его слова взяла на заметку, решила, что в спорах или поступках нельзя переступать границу.
Он часто читал мне стихи, которые ему импонировали:
Была любовь. Была сомнений смута.
Надежды были. Молодость была.
Да, молодость была, но почему-то
Она большого счастья не дала.
Она ушла. Но слезы не прольются.
Ушла. Иди. И не зови, трубя.
Нет, не хочу я в молодость вернуться,
Вернуться к дням, где не было тебя.
Глядя на наши развивающиеся отношения, Николай Иванович молча улыбался. Он был очень деликатный, никогда сам не вступал в разговор, глубоко уважая Федора Григорьевича, дорожил его дружбой. А Федор Григорьевич говорил: «Коля, мы с тобой давно ездим вместе в Ессентуки, а ты помнишь хоть раз, были у меня подобные встречи с кем-нибудь из женщин?» «Нет, не помню такого», – улыбаясь, ответил Николай Иванович. Николай Иванович был высокого роста, красивый и очень напоминал артиста Юрия Яковлева.
Дни отдыха в санатории летели быстро, срок пребывания близился к концу и, наконец, настал день – 24 августа, когда Федор Григорьевич поехал провожать меня на вокзал, на поезд домой, в Горловку. Сам он оставался еще на несколько дней в санатории. Расставаясь, он сказал, что хорошо бы мне приехать в Ленинград учиться в ординатуре. Для этого мне надо как можно быстрее собрать все необходимые документы до 1 октября, а поскольку еще летнее время, то хорошо бы мне на работе выпросить еще 2 недельки отпуска за свой счет, и мы могли бы съездить к морю, в Евпаторию. Такая перспектива меня окрыляла, и я уехала с надеждой вскоре встретиться с ним.
На вокзале в Евпатории меня встречал Федор Григорьевич с букетом алых роз. «Я уже успел соскучиться», – сказал он, улыбаясь, и его улыбка осветила все вокруг.
Евпатория! Уютный курортный городок с прекрасной прогулочной набережной и мягким песочным пляжем. Море теплое, ласковое, манило к себе, и я, зачарованная, могла подолгу смотреть, как катятся темно-голубые волны с белой пеной на гребешках и, ударяясь о берег, утрачивают свою силу, откатываются и гаснут в следующей набегающей волне.
Федор Григорьевич меня устроил в клубе военного санатория, а сам жил в маленьком домике, который снимал ежегодно, много лет, на берегу моря. На втором этаже клуба, в коридоре, стояло старое пианино, и я немного, как только выпадало время, играла на нем все, что запомнила во время учебы.
Федор Григорьевич после лечения в Ессентуках постоянно приезжал в Евпаторию отдохнуть у моря, но и здесь он принимал грязи и минеральные ванны для своего позвоночника. Еще во время Финской войны, оперируя в землянках по много часов, Федор Григорьевич простудился. Тогда лечиться не было возможности, так как вскоре началась Великая Отечественная война, и он все 900 дней блокады в Ленинграде оперировал в госпитале, спасая раненых.
Постепенно у него появились боли по всему позвоночнику, появилось скованность в движениях при поворотах и сгибаниях туловища. Образовался анкилозирующий спондилоартроз. Он не мог согнуться, чтобы завязать шнурки туфель. Многие пожилые люди после перенесенной болезни Бехтерева ходят согнувшись, без возможности посмотреть вверх.
Федор Григорьевич, чтобы не остаться скованным в полусогнутом положении, старался ходить прямо, соединяя лопатки, превозмогая боль. Так и окостенел у него позвоночник, хоть и малоподвижный, но прямой.
Он никогда не сдавался, всегда боролся с нападающими на него болезнями. Вначале каждый год ездил лечиться в Саки на грязи – лучшие чудодейственные мировые сакские грязи. Ему становилось лучше, и он затем уже ездил в Евпаторию, чтобы купаться в море.
В Евпаторию его приглашал хороший знакомый, начальник военного санатория, Людвиг Осипович Померанский, и Федор Григорьевич мог совмещать лечение с морским купанием. Купался он до 12 часов дня, а позже принимал грязи, ванны и другие специальные процедуры.
Но для неуемного характера Федора Григорьевича принимать процедуры и купаться в море было бы скучно и недостаточно. Он всегда искал, чем бы ему еще заняться. Конечно, он любил путешествовать, и поэтому придумывал, куда поехать и что мне показать.
Помню, у нас была чудесная морская прогулка на теплоходе из Евпатории в Севастополь. Мы устроились на палубе в укромном месте. Дул слабый теплый ветерок, волны покачивали наш теплоход, доносились морские брызги. Меня потянуло ко сну. Федор Григорьевич прикрыл меня своим пиджаком и стал напевать колыбельную и разные другие народные песни.
Было так хорошо, тепло, уютно, что я вдруг впервые почувствовала, что этот человек стал для меня самым дорогим. Он заменил мне отца, мать, брата, сестру, друзей – всех близких мне людей сразу. Это зародившееся тогда чувство сохранилось на всю жизнь, и я настолько сроднилась душой с ним, что меньше стала уделять внимание маме и сыну, а близких друзей у меня после того не стало. Он стал мне самым близким, родным другом. В Севастополе мы осмотрели город и панораму Севастополя времен Русско-турецкой войны 1853 года, а потом таким же путем отплыли обратно в Евпаторию.
Военный санаторий в Евпатории в основном был организован для больных с заболеваниями костей и суставов, для больных с костным туберкулезом. Людвиг Осипович показал нам все отделения санатория, и мы видели, с каким усердием работали там врачи, медсестры и санитары, выхаживали больных, ставя их на ноги и выписывая их из санатория в удовлетворительном состоянии. Лечение там длилось до 6 месяцев и даже до года, с повторным контрольным поступлением через какое-то время. В основном там лечились молодые люди, чаще – школьники. Они не только лечились, но и учились, проходили всю школьную программу по своим классам.
Чувство во мне разгоралось с большой силой. Ничего подобного я никогда не испытывала. Я была уже не восемнадцатилетней девчонкой, чтобы так страстно влюбиться. Мне тогда было 28 лет. Это была не обычная страсть, не буйство гормонов. Страсть кипела в груди, в области сердца, в голове. Нас переполняли такие возвышенные чувства, которые могли сотворить что-то необыкновенное, что-то взорвать, взрастить, а если понадобится, то и, не раздумывая, отдать жизнь за любимого. Интересно, что эти чувства у нас сохранились до самого конца нашей совместной жизни. Они только окрепли и обрели устойчивость.
Пришло время расставаться. Я должна была ехать собирать документы для поступления в ординатуру, а Федор Григорьевич обещал сразу же после приезда из отпуска съездить в Москву, добиться разрешения для меня учиться в Ленинграде в Первом медицинском институте.