Во время учебы в девятом классе я встретилась со своим будущим первым мужем – Владимиром. Он тоже учился в этой школе и в моем 9-м классе, но только в вечернее время. У меня заканчивались уроки, и, когда я выходила из класса, Владимир первый стоял у двери со своими одноклассниками, ожидая, когда можно войти в класс (в вечернюю смену после нас).
Математику у него преподавала моя мама. Часто он пропускал первый урок и шел меня провожать (я жила недалеко от школы).
6 марта 1953 года сообщили о смерти Сталина. Для нас это был удар. Отовсюду на улицах из громкоговорителей звучали симфонии Бородина, Калинникова.
Помню, нас вывели во двор школы на линейку, построили в шеренгу. Перед нами выступала завуч школы – Гущас Бронислава Станиславовна. Вся в слезах, рыдая, она зачитала нам обращение правительства к народу. Мы все плакали. Вечером (я училась во вторую смену) я шла домой и думала: «Что же теперь будет с нами, со страной? Как мы будем защищаться теперь от врагов?» Небо стемнело, усыпалось миллионами звезд, а я все шла и думала о нависшей над нами беде.
Весна вступала в свои права, погода становилась теплее, дни длиннее. Как-то я решила вымыть окна на первом этаже, где мы жили. Мимо проходил Владимир, остановился, позвал на свидание. Я возмутилась: «Как можно сейчас ходить на свидания, если в стране траур». Он ушел обиженный. Настроение у меня было грустное. В поселке, недалеко от стадиона, стояла небольшая деревянная церковь, и мне вдруг захотелось пойти в нее.
За неделю до Пасхи, в Вербное воскресенье, я впервые вошла в церковь. В воздухе чувствовалась свежесть и запах зелени; народ уже теснился, к середине пройти было трудно. Я протиснулась в боковой придел. Было очень душно, хотя были открыты все форточки. Служба шла долго, с хором, с завораживающими песнопениями.
Я чувствовала сквознячок, но выйти обратно не было возможности. Я простудилась. Вечером появилась температура, и я слегла надолго, на месяц. Болезнь затягивалась, на рентгеноскопии была выявлена пневмония. В больницу меня приходил навещать Владимир. Через месяц на рентгене нашли нерассасывающееся затемнение. Я готовилась поступать в институт, нужно было собирать документы, и я рыдала не из-за затянувшейся болезни, а из-за того, что у меня могут не принять документы в институт по состоянию здоровья.
Мама сделала для меня такую смесь: поровну мед, орехи, сок алоэ, яйца – все настаивалось на портвейне 8 дней, а затем я пила этот коктейль по одной столовой ложке 3 раза в день целый месяц. В общем, я выздоровела.
Владимир не переставал за мной ухаживать. Весна согревала землю, покрывала ее зеленым ковром, щебетали птицы, и у меня что-то пробуждалось внутри, растапливалось, оживали замерзшие струнки моего сердца, появилось желание любить. Мне было 17 лет.
Однажды вечером Владимир вызвал меня на свидание. В пустынной тишине недалеко от дома он встал передо мной на колени и сказал: «Не отталкивай меня, я весь твой навсегда». На меня это подействовало, как в рыцарском романе, и я согласилась с ним дружить. Тогда дружили, встречались, а о замужестве сразу не думали. Считали, что, по крайней мере, должно пройти не меньше года встреч. Мне до сих пор странно смотреть, как сейчас молодые люди, едва познакомившись, начинают совместную жизнь на правах мужа и жены, или, не разведясь в первом браке, живут в так называемом «гражданском» браке, не оформляя свои отношения ни юридически, ни церковно. Жаль, что святость супружеских отношений у нас не почитается.
Я понимала, что свидания могут отвлекать от подготовки к экзаменам, и у меня хватило ума не поддаваться своим чувствам, поэтому я уехала в Кишинев готовиться к поступлению в институт. В Кишиневе жили родственники тети Нилы. Я набрала с собой книг и поехала туда с дядей Леней и тетей Нилой. У дяди Лени летом был отпуск, и он каждое лето ездил в Кишинев и отдыхал у родственников тети Нилы в Ниспоренском районе, в селе Кристешты.
Кишинев – красивый зеленый город, летом весь утопает в зелени, климат теплый, мягкий, весна наступает рано, в марте температура сразу поднимается до 18–20 градусов, летом – до 28–30, а зимой – от –3 до –10 градусов; сильные морозы бывают редко.
Мне дядя Леня снял комнату неподалеку от медицинского института, на улице Ленина, от которой перпендикулярно спуску вниз находилась улица под смешным названием – Скулянская Рогатка. Комнату я снимала у пожилых супругов-молдаван – Михаила Георгиевича и Степаниды Григорьевны. Очень симпатичные люди. Степанида Григорьевна была деловая, активная женщина: занималась разведением кур и винограда (у нее был огород на окраине города). Михаил Георгиевич работал кузнецом на заводе и один раз в месяц напивался пьяным, когда получал заработную плату. Домой он приходил не сразу после работы, а через несколько часов, подгуляв с товарищами в заводском буфете. Придя домой, он сразу же набрасывался на жену и начинал ее бить, вспоминал все накопившиеся на нее обиды. Он очень ревновал ее, до смешного. А так, в остальные дни, он был очень смирный, тихо сидел на крыльце и покуривал. Очень он был похож на цыгана: темнокожий, с черными глазами, в черной широкополой шляпе. В эти будничные дни Степанида Григорьевна верховодила, бранила его, говорила, что он ленивый, не помогает ей по хозяйству, и вспоминала побои, которые он наносил ей в пьяном виде. У нее каждый раз от тех побоев были рассечены лоб или щека, и потом долго эти раны заживали.
Сын их, Петр, служил в рядах Советской армии, где-то на Урале. Они ждали его, и мне говорили, что сосватают меня за него, когда он приедет. Я им очень нравилась, как будущий врач, наверное. Но Петр приехал домой с русской женой, которая уже ждала от него ребенка. Михаил Георгиевич плакал после выпивки и всегда говорил одну и ту же фразу: «Ема, пропустил я тебя, как сквозь ушко иголки».
Прожила я у них год, а потом, после зимней сессии, когда я сдала экзамены и получила студенческий билет, мне пообещали общежитие, и к весне я получила место в комнате и переехала туда. При поступлении в институт я сдавала экзамены по физике, химии, русскому языку и литературе. Нужно было набрать 20 баллов. По физике и химии я получила четверки, а по остальным – пятерки. Сочинение я писала на вольную тему о Маяковском. Я любила Маяковского и много стихов его знала наизусть – цитировала и даже точно расставляла знаки препинания: тире, многоточие – стихи расставляла лесенкой, как было у него. Я, конечно, получила пятерку, и у меня вышло 18 баллов. Баллы проходные, но учитывая, что принимали в первую очередь молдаван из сел и деревень с 14–16 баллами, то нам, остальным, нужно было набирать 20 баллов.
Я была зачислена кандидатом в студенты на полгода, до следующей сессии. На первом занятии по анатомии нам внесли в анатомическую комнату труп мужчины. От него исходил резкий запах формалина, разъедавший глаза до слезотечения. Труп положили на длинный анатомический стол для работы над препарированием. От одного вида трупа и слезотечения от формалина многие попадали в обморок. Я приказывала себе: «Держись, это все необходимо выдержать для учебы, для знания анатомии». Оставшиеся учиться в институте (трое ушли из нашей группы) быстро привыкли, и иногда в этой анатомичке приходилось есть завернутые в бумагу бутерброды – так изменилось наше психическое состояние.
На первом курсе мы изучали латинский язык, который я очень любила. Преподаватели – Виктор Петрович Еремеев и Евгений Васильевич Смирнов – в перерыве разговаривали между собой на латинском языке, и я с завистью прислушивалась к их красивому произношению.
У меня по латыни были всегда пятерки, и я не понимала других, получавших часто двойки. Перед лекциями Виктор Петрович зачитывал длинный список должников (двоечников), и этот список каждый раз доходил до 200 и более человек. Я любила записывать мудрые латинские поговорки, как, например, sapienti sat (умному достаточно), sic transit gloria mundi (так проходит слава мира), mea a mecum porte (все мое при мне), tempora mutantur et nos mutanur in illis (времена меняются, и мы меняемся с ними).
После сдачи экзаменов в зимнюю сессию я была зачислена в студенты медицинского института и получила студенческий билет.
С Владимиром я продолжала встречаться. После экзаменов я приехала домой на каникулы, и мы с ним расписались в ЗАГСе города Енакиево. Это небольшой шахтерский городок, всегда окутанный дымом и пылью с терриконов так, что издали его не видать.
На втором курсе института мне предложили тему научной работы на кафедре нормальной анатомии. Название было такое: «Внутриорганная архитектоника артерий сердца». Суть работы заключалась в том, что нужно было на материале плода человека (аборты, выкидыши), найти анастомозы сосудов сердца, соединяющие левую половину с правой через левую и правую венечные артерии. Для этого вынималось сердце плода, помещалось в чашку Петри и протравливалось определенной консистенцией кислоты (не помню какой). В аорту перед этим вводился шприцем застывающий окрашенный раствор, который быстро распределялся по всем сосудам сердца. Затем раствор затвердевал, и когда мышечное покрытие под влиянием кислоты растворялось, то в чашке оставался застывший сосудистый остов, на котором видно было, где имеются анастомозы между правой и левой венечными артериями сердца.
Я ездила по многим анатомическим отделениям больниц и доставала материал по предварительной согласованности. На студенческой конференции я сделала научный доклад, соответствующий серьезному разделу науки. В выводах получилось, что анастомозы сосудов сердца появляются на трех с половиной месячном развитии плода человека. Я получила денежную премию, на которую купила себе платье из натурального шелка, черное в белый горох.
Заведующая кафедрой, Валентина Ивановна, предложила мне продолжать работать у них на кафедре в студенческом кружке, чтобы после окончания института поступить в аспирантуру. Я отказалась.
Анатомия человека мне нравилась лишь для того, чтобы получить необходимые знания, но работать с мертвым материалом всю жизнь я не хотела. Я мечтала работать с живыми людьми, чтобы лечить их. К тому же вскоре, к третьему курсу, я родила сына Володю в 2 часа ночи 1 мая. Муж приехал помочь мне сдать экзамены в летнюю сессию. Он снял домик на окраине города Кишинева, ухаживал за сыном, гулял с ним, ходил за продуктами (его пропускали без очереди). Стояла теплая погода, солнце светило ежедневно, воздух был наполнен запахами цветущих вишен, яблок, каштанов, а я сидела и готовилась к экзаменам. Сессию я сдала на хорошо и отлично. Думала взять на год академический отпуск, но, когда приехала домой, свекровь согласилась взять к себе ребенка, чтобы я продолжала учиться. Мама моя работала в школе, ей еще далеко было до пенсии. Оставив четырехмесячного ребенка на свекровь, я уехала к сентябрю в Кишинев продолжать учебу. В 19 лет я была, конечно, очень легкомысленная. Позже, когда я стала постарше, то поняла, что оставлять ребенка в таком возрасте было рискованно.
Начиная с третьего курса я изучала клинические дисциплины. Нас тренировали ставить диагноз у постели больного. Молдаване учились слабо, но им предоставлялись все условия участвовать в научных кружках, многие из них оставались потом работать на кафедрах, учиться в аспирантуре.
Я училась в Кишиневе 6 лет. Два раза в год ездила домой в Горловку. К 1 сентября я садилась в поезд в Ясиноватой (узловая станция) и ехала сутки до Одессы, там я делала пересадку на вечерний поезд в Кишинев. В Одессе находилась весь день, с утра до вечера; чемодан сдавала в камеру хранения и потом бродила по городу, летом – к морю. Даже нередко бывала в оперном театре, слушала «Свадьбу Фигаро», «Кармен», «Севильского цирюльника» и другие оперы, после чего я успевала на вечерний поезд в Кишинев. Одесса покоряла своей кипучей жизнью.
К сожалению, я тогда была озабочена пересадкой, компостированием билетов, сдачей и получением вещей в камере хранения, и не могла посещать все музеи и театры, ездить по всему городу, старалась пребывать в близости от вокзала. Но в оперный театр, восхитительной полукруглой архитектуры, я попадала каждый приезд (за 3 рубля на балкон).
В начале сентября, когда собирались все к занятиям, в студенческом общежитии стоял аромат от свежих перца, баклажанов, огурцов, помидоров, зелени и других овощей. К зимней сессии готовились в аудитории допоздна, к летней – у озера или в широком зеленом дворе института, сидя на траве на подстилках. Преподаватели – высокопрофессиональные, из Ленинграда, приехавшие в Кишинев перед войной.
Прекрасно и артистично читал лекции по патологической анатомии профессор Головин. К нему на лекции стекались студенты других курсов. Первую лекцию он начинал так: «Все, кто рождаются, – умирают». Читал образно, интересно, запоминаемо.
По терапии читал лекции профессор Старостенко. По акушерству и гинекологии я прослушала цикл лекций у профессора А. А. Бацак, который потом переехал в Санкт-Петербург и заведовал кафедрой во Втором медицинском институте имени Мечникова.
После третьего курса мы ездили работать в село на сбор кукурузы. Там мы прикоснулись к работе колхозников, к их режиму дня. Вставали в 5 часов, завтракали, как в обед (борщ с мясом, картофель с мясом), обед нам привозили в поле (сухомятка), а после захода солнца нас доставляли на ужин, тоже, как обед.
На 6-м курсе нас распределили на практические работы, и я со студентами из других групп уехала в молдавский городок Калараш. Практическая работа в больнице у нас была запланирована на 6 месяцев, и после работы в детском отделении, в последнюю очередь, я перешла на практику в инфекционное отделение. Там я одновременно устроилась работать в качестве медицинской сестры. В инфекционном отделении больницы находились в основном больные с инфекционным гепатитом или болезнью Боткина.
Заведующий отделением, молодая, красивая врач, Белла Семеновна Будницкая, шефствовала над моей практикой. Поскольку 6-й курс – это уже почти врачебная практика, то заведующая отделением передала мне почти все функции по ведению больных и записи наблюдений (дневники) в истории болезни. Там работала еще одна врач, но поскольку отделение было на 40 коек, то, конечно, они с трудом справлялись и поэтому рады были, что я поступила к ним в помощницы. Мне очень хотелось заработать себе на пальто, так как мое было уже сильно поношенное. Я понимала, что работа в инфекционном отделении опасная, в любой момент можно заразиться тем или иным заболеванием – я тщательно соблюдала все правила гигиены, которые мне часто подсказывала старшая медсестра.
Приходила доктор Будницкая к 12 часам дня и проверяла, как я веду записи в истории болезни. Кроме того, на мне лежали функции выполнения всех процедур, назначенных врачом. Нужно было брать кровь из вены, ставить внутривенные капельницы и делать переливания крови. Ежедневные процедуры с капельницами и переливаниями крови помогли мне получить какой-то опыт работы медсестрой.
Работая 2 месяца в инфекционном отделении, имея дело с кровью больных инфекционным гепатитом, я заразилась и заболела болезнью Боткина. Это случилось, когда мы уже приехали в институт и стали готовиться к государственным экзаменам. Как-то накануне экзаменов я зашла в наш студенческий буфет, посмотрела на витрину и вдруг почувствовала, что меня мутит, тошнит от вида лежащих там мясных продуктов. Я ушла, не взяв себе ничего из еды, так как есть мне совсем расхотелось. Подошедшая ко мне сокурсница посмотрела на меня и сказала: «Слушай, Эмилия, да ты пожелтела, у тебя, наверное, гепатит! Скорее иди к врачу!»
В медпункте наш студенческий врач Мария Васильевна осмотрела меня и сразу же вызвала машину скорой помощи, отправила меня в больницу, в инфекционное отделение. Я даже в общежитие не смогла зайти и взять с собой необходимые вещи. Вот так мне обошлась работа в инфекционном отделении. Инкубационный период длился около двух месяцев. Первый симптом – отвращение к мясной пище, а потом пожелтение кожи лица и тела. В больнице я пролежала месяц и там сдала 2 государственных экзамена: марксизм-ленинизм и инфекционные болезни. Учебники мне передавали наши студенты, а обратно передавать не разрешали, их нужно было протирать раствором хлорной извести. Палата была очень большая, с высоким потолком, на 13 человек. Так как отдельной палаты для реабилитации не было, то в каждой обычной палате делали перегородку для тяжелых больных. Помню, у нас в углу за перегородкой, обвешанной простынями, умирал пожилой мужчина после рецидива хронического инфекционного гепатита. У него были сильные боли в области печени, он очень стонал, и было тяжело слышать и осознавать его такое медленное и трудное угасание.
Вскоре меня выписали из больницы, и к остальным экзаменам я готовилась у себя в общежитии. В больнице мне рекомендовали есть мед с лимонами. 2 раза мне передавали эти продукты мои однокурсницы. Лечили меня введением гаммаглобулина несколько раз и сделали несколько капельниц на глюкозе и каких-то лекарствах. В общежитии невозможно было соблюдать диетическое питание. Это мне уже устраивала моя мамочка, когда я приехала домой. Выпускной вечер мне не запомнился, есть мне много нельзя было, я не танцевала, у меня даже не было выпускного платья.
Несмотря на болезнь, я сдала экзамены на хорошо и отлично (было две четверки: по марксизму-ленинизму и детским болезням). Окончивших институт студентов распределяли в основном по областным больницам Молдавии и соседней Украины. Я попросила свободное распределение и уехала к себе домой, на шахту № 19–20 Горловского района.
По приезде домой я сразу же отправилась в Горловку, в горздравотдел за направлением на работу. Я очень волновалась, боялась, что мне не дадут работу поблизости от дома. В кабинете большого длинного серого здания сидела властная дама с маскообразным белым лицом и высокой, зачесанной назад прической – заведующая райздравотделом – Подмогильная Полина Мефодиевна. Меня заранее предупредили, что у нее жесткий характер, что она не терпит возражений и всяких просьб. Ее все боялись. Осмотрев меня строгим, холодным взглядом с ног до головы, она спросила, где и кем я хочу работать. Я почувствовала себя кроликом перед удавом. Боясь, по наивности, что она меня не направит работать на шахту, где я жила, я в волнении ответила: «На шахту № 19–20, терапевтом». Заведующая удовлетворительно кивнула, выписала мне направление и сказала громким и властным голосом: «Будете работать цеховым врачом, а терапевтом после того, как пройдете усовершенствование по терапии». Не знала я, что врачей в поликлиниках не хватает, и работают там врачи, которые живут в этой местности, да и то на две ставки.
Вначале я принимала больных на здравпункте поселка шахты «Глубокая», еще ближе к дому. Там же находилась и школа, в которой работала моя мама. Помню, как долго длился первый день приема больных, их было около 40 человек. Очередь в коридоре, и я принимала чуть ли не до вечера. Когда приходилось выписывать рецепты, я подглядывала в рецептурный справочник. Но постепенно я освоилась, и мне даже начали симпатизировать рабочие шахты, а также начальство.
В течение полугода, как было мне предписано после ухода из больницы, я соблюдала строгую диету. Мама готовила мне паровые котлеты, овощные супы и другие малосоленые и не очень вкусные блюда. Но самочувствие мое было хорошее, и я тоже, как и все другие врачи, стала работать на две ставки: вела прием на здравпункте и посещала больных на дому. Еще мне было положено два суточных дежурства в месяц. Работала я с 9 утра до 9 вечера.
Через месяц, когда на мое место вернулся из отпуска врач, меня перевели на постоянную работу, в здравпункт шахты № 19–20, в трех километрах от дома по степи.
Сыну Володе было уже 4 года, и я отдала его в детский сад. С мужем Владимиром у меня стали складываться сложные отношения. Он хотел, чтобы я не работала, а помогала его матери по хозяйству. Он долго не отдавал сынишку, который уже привык за это время к бабушке, его матери. Мы постоянно ссорились, и, в конце концов, развелись.
Развод сказался на ребенке. У Володи на почве психотравмы возникло заикание. Я решила свозить его к морю. В июне 1961 года я приехала с Володей в Сочи. Там я нашла врача-логопеда, показала ему сына, и стала строго выполнять все назначения: по утрам, с 7 до 12 часов ходила с ним к морю, купались, немного загорали, разговаривала с ним протяжно, нараспев. Он принимал глюконат кальция, витамины, раствор брома с йодом. К приезду домой Володя перестал заикаться.
На работе у меня сложились хорошие отношения с начальством шахты. Ко мне относились с уважением, всегда отпускали медицинский материал по просьбе в достаточном количестве. Рабочие шахты тоже уважали меня, увидев издали, кричали: «Викторовна, когда можно прийти на прием насчет путевки в санаторий?» Дело в том, что распределение путевок для хронических, часто болеющих рабочих я взяла в свои руки. До меня на здравпункте врача не было. Всем заведовала медсестра, Зоя Ивановна, с 5-летним стажем работы, а все путевки в санаторий распределяла администрация в профкоме. Выделяли путевки рабочим в качестве премирования, за хорошую работу – повышенную добычу угля, а больным путевки не доставались. По моему предложению меня ввели в комиссию по распределению путевок на шахте. Я выступила на профсоюзном собрании и объяснила, что за хорошую работу нужно премировать другим способом, а лечебные путевки выдавать хроническим больным, длительно и часто болеющим (ДЧБ). Я составила список больных, поставила их на учет для оздоровления. У кого были очаговые инфекции – просанировала: кого-то отправила лечиться к стоматологу, с хроническим тонзиллитом – к отоларингологу для решения вопросов об удалении миндалин.
Один раз в месяц, на профсоюзном собрании, вместе с начальством, отбирали и устанавливали очередность получения путевок. Теперь от рабочих отбоя не было. Каждый хотел прийти и проверить свое здоровье, выяснить, нуждается ли он в санаторном лечении.
Работа на шахте очень тяжелая, но я об этом не имела представления. Чтобы понять и узнать работу шахтеров, я попросила начальника шахты, Виктора Степановича Воробьева, разрешить мне спуститься в шахту с его помощником, чтобы воочию увидеть, что делает тот или иной шахтер по своей профессии. Но Воробьев решил сам все показать мне. В назначенный день я спустилась в шахту в начале смены. Как положено, в бане мне выдали чистое нательное белье, спецовку, резиновые сапоги, каску, прикрепили лампочку спереди каски, повесили за плечи сумку с необходимым медицинским материалом, и я в клети спустилась в ствол шахты. Ствол – это вентиляционный шурф, по которому идет клеть. По ней когда-то спускался в шахту мой дед…
Какая странная и незнакомая обстановка мне там открылась. В темных коридорах, проложенных для движения вагонеток с углем или породой, только небольшой участок пути освещал передо мной мой фонарь. По ходу освещаешь себе путь сам, своей лампочкой. От слабо освещенной площадки, где остановилась клеть, расходились дороги, как улицы, шириною немногим больше, чем ширина самих вагонеток. Я шла очень долго за начальником шахты, километра три. Сапоги хлюпали по лужам, вода капала на каску, плечи резал рюкзак. Впереди что-то засветилось. Это был подземный здравпункт – маленькая комнатка, оббитая деревянными досками. Дежурная молодая медсестра вышла к нам навстречу и отчиталась перед В. С. Воробьевым за обстановку на ее участке, ответила на его вопросы. Повсюду сверху слышался стук отбойных молотков, было очень шумно. Меня интересовала работа забойщиков, самых главных шахтеров, рубивших вручную уголь. Я попросила попробовать работу отбойным молотком. Штрек находился под небольшим углом, наклоном, идущим вверх от потолка. Шахтер шел по сходням, которые проделал крепильщик, укрепляя ход для забойщика, чтобы не сыпались уголь и порода. Проходчики первые проходили по штрекам, крепильщики с помощью леса крепили ходы, подготавливали работу забойщикам в лаве. Забойщики рубят уголь отбойным молотком при крутом падении.
Проходчик – это шахтер, обязанный проводить прохождение горных выработок и освобождать их буровзрывным методом. Крепильщик проводит ремонт, крепление горных выработок деревянными досками, подготавливая работу забойщика. Мне разрешили пролезть по лаве, чтобы почувствовать, как работают забойщики. На коленках, изгибаясь по узким линиям вверх и чуть наискосок, ползла я долго, минут 20. С помощью лампочки я увидела измазанные углем лица шахтеров, они смеялись и подшучивали, что доктор пришел к ним на помощь, работать. Штрек походил под извитой линией, и, попав в лаву, я прошла не более двадцати минут. Отбойный молоток тяжелый, и его нужно нажимать с силой. От тяжести и вибрации у меня долго дрожало все тело и болела спина. Это здоровая спина! Поднялась я из шахты в огромном потрясении от всего увиденного.
После такой экскурсии в шахту я поняла, что если здоровый человек не может разогнать спину три дня, то каково заболевшему работать, даже если нет температуры, а просто ОРЗ, когда от простуды ломит все тело.
Я стала выдавать больничные листы при жалобах на любые простудные заболевания (ОРЗ, острый радикулит или хронические обострения) даже без температуры, хотя это не разрешалось. Но я все равно выдавала больничные листы, хоть на три дня (отдохнуть). Всех часто болеющих я взяла на учет, отправляла на лечение к отоларингологу с хроническими тонзиллитами для консервативного или оперативного лечения, добивалась получения путевок на санаторно-курортное лечение. Вначале у меня был зарегистрирован всплеск освобожденных от работы (по больничному листу). Заболеваемость у меня по району оказалась самая высокая. Меня вызвала к себе завгорздравотделом Подмогильная. Было какое-то районное совещание. Весь кабинет был забит врачами из разных поликлиник и здравпунктов. Многие стояли в коридоре. Когда я кончила отчитываться за год, Подмогильная стала меня прорабатывать, громко выговаривать мне, называть мою работу самыми нелестными эпитетами. Она говорила: «Ведь эта молодая врач, хороший врач, но она применила неприемлемую методику – освобождать от работы по всякому пустяку». Опытные доктора смотрели на меня и сочувственно улыбались. В следующем году заболеваемость по моему участку снизилась и стала самой низкой среди цеховых врачей Горловского района.
Однажды в Горловке я была на концерте. Филармонии там не было, а приезжие музыканты выступали в музыкальной школе, в большом концертном зале. Исполнялись скрипичные сонаты Грига. Молодой скрипач так вдохновенно извлекал из струн волшебные звуки, что я, зачарованная, слушала его и даже почему-то завидовала. Долго я была под впечатлением музыки Грига. Григ был моим любимым композитором, я слушала его по радио и в филармонии Кишинева, куда часто ходила студенткой на концерты. И вот вдруг у меня где-то в глубине души проснулось что-то знакомое, близкое, связанное с игрой на скрипке. Что это? Может быть, это заложено в генах от моего отца? Он прекрасно играл на скрипке всю жизнь.
В музыкальной школе Горловки было вечернее отделение для взрослых, и я записалась посещать занятия у опытного педагога, скрипача – Василия Федоровича Фетисова. Пальцы у меня были не детские, и ему пришлось много помучиться, чтобы поставить мою руку, как надо.
После гамм и этюдов я постепенно научилась играть «Колыбельную» Моцарта, «Хор охотников» из оперы «Волшебный стрелок» Вебера.
Часто я ездила на попутных грузовиках, не дожидаясь автобуса. Шофер брал в кабину, если там было место. Трудности еще были в том, что у меня не было фортепьяно, и я оставалась заниматься в музыкальной школе допоздна. Обратно тоже ехала на попутках. За все время поездок никаких ЧП не было.
Вскоре я заработала себе на фортепьяно. Купила очень хорошей инструмент черниговской фабрики за 450 рублей, и фортепьянные задания смогла уже выполнять дома.
После того, как обо мне был написан очерк, в котором говорилось, что после работы я спешу в музыкальную школу учиться игре на скрипке, на мой адрес посыпались письма (газета «Известия» была центральная). Люди писали, что это прекрасно: врач учится играть на скрипке, писали, чтобы я не бросала учебу и играла всю жизнь. Но разве можно было сочетать работу врача и учебу в музыкальной школе! Медицина и музыка – это две великие области науки и искусства и не могут соревноваться. Надо научиться играть в детстве, а у меня в детстве – война! Каждая область поглощает все время, не уступая другой, будто ревнуя друг к другу.
Когда меня послали на усовершенствование по терапии в г. Запорожье, там была музыкальная школа, и я получила справку о том, что учусь в третьем классе вечерней школы. Я захватила с собой скрипку и там продолжила заниматься, готовилась к экзаменам третьего класса. Но лекции и практика поглощали все мое время. Я не успевала готовиться к занятиям по скрипке и, конечно, провалилась на экзамене.
Мне нужно было сыграть отрывок из оперы Вебера «Волшебный стрелок», я где-то споткнулась, дальше забыла и не могла закончить игру. Мне было очень стыдно перед комиссией. На этом и закончилась моя учеба. Но все равно я с благодарностью вспоминаю то время, и всегда слушаю скрипичную музыку с волнением. А когда мне придется уходить в мир иной, то больше всего мне будет жаль оставлять здесь музыку великих композиторов, которую больше никогда не услышу.
Мои занятия на скрипке
В июле 1962 года я вернулась к себе на работу с удостоверением по квалификации врача-терапевта. Я продолжала работать заведующей здравпунктом на шахте № 19–20, вела больных в стационаре больницы, 2 раза в месяц дежурила ночью.
Я помню своих двух медсестер, с которыми дежурила ночью по больнице. Это были уже немолодые женщины, побывавшие на войне. Они умели делать все и за сестру, и за врача. Вызывали меня редко, сами справлялись.
Когда позже я дежурила в ленинградской клинике, молодые медсестры вызывали меня по каждому пустяку, например, надо ли дать больному аспирин или нет, хотя в истории болезни были четкие назначения врача. Разница в работе шахтерских медсестер и медсестер ведущих клиник была большая еще долгое время.
Работа на шахте была трудная. Еще несколько раз я спускалась в шахту для оказания помощи травмированным на месте. Помню, однажды был взрыв метана в шахте и как раз в мое дежурство привезли 11 шахтеров, пострадавших от взрыва газа. Четверо там погибли сразу, у двоих было отравление, у них развился психоз, семь человек выписали с разной степенью интоксикации под наблюдение невролога, один из них скончался от перенасыщения метаном, спасти не удалось. Сошелся весь персонал больницы, многих больных выписали из стационара домой, а на их места помещали пострадавших шахтеров, оказывали им помощь до приезда горноспасателей из г. Донецка, которые прибыли через 30 минут после взрыва, снабдили всеми необходимыми медикаментами и аппаратами для искусственного дыхания.
Бывали и курьезные случаи. Однажды молодой рабочий, работавший на поверхности шахты, пришел на прием и стал сразу требовать освобождения от работы, ссылаясь на боли в позвоночнике и невозможность разогнуть спину. «Радикулит обострился!» – сказал он. Я уложила его на кушетку на живот и проверила симптомы натяжения, температуру тела. Признаков болезни не нашла. Поскольку пациент разговаривал грубо и требовал больничный лист, я не выдала ему освобождения от работы, а назначила физиотерапию и витаминотерапию внутримышечно. Но пациент не ушел, стал угрожать, разбил мне стеклянный шкаф для медикаментов, перерезал телефонный шнур, чтобы я не могла позвонить, и стал караулить меня, ожидая конца приема. Мне с трудом удалось найти момент, чтобы выйти и перейти через дорогу в шахтный комитет. К счастью, там все начальство было в сборе. Я объяснила начальнику ситуацию, и он заставил меня написать заявление на хулигана. Потом дал машину, и меня увезли домой. Через две недели я случайно увидела своего обидчика, он крикнул: «Терапевт! Что же ты меня посадила на 2 недели?» А спустя еще некоторое время он пришел ко мне с большим кульком шоколадных конфет, дождался конца приема, вошел и сказал: «Ну, доктор, давай мириться». Таких случаев больше не было. Но однажды вечером я шла на дежурство через степь (около 3 километров), вдруг навстречу идет группа (несколько человек), курят, подошли, обступили меня. Я сразу им говорю: «Ребята, вы меня не задерживайте, я врач, иду на ночное дежурство». «А, доктор, ну ладно, иди, может быть, и мы в эту ночь к тебе попадем», – сказали они и разошлись, уступив мне дорогу. А ведь там жили и работали многие рецидивисты, которым запрещалась прописка в больших городах. Но о каких-либо нападениях или терактах я тогда не слышала, ходить ночью не боялась.
После 6 часов работы на приеме я ходила по вызовам на дом, ходила пешком на большие расстояния по поселку или через степь на хутор. Как-то в дороге почувствовала одышку и боль в сердце. В вечерней музыкальной школе учился со мной игре на скрипке главный терапевт города. Я попросила его дать мне направление на стационарное обследование в городскую больницу. Во второй городской больнице мне поставили диагноз: инфекционный миокардит, хронический анацидный гастрит.
Лечила меня молодая врач, приехавшая из Владивостока. Она с восторгом рассказывала о своем крае, говорила, что туда едут работать люди необыкновенные, романтики. Ее назначение: кордиамин внутримышечно, внутрь желудочный сок, ферменты, витамины – мне помогли, и я почувствовала себя очень хорошо. При выписке она посоветовала мне санаторно-курортное лечение. Легко сказать, полечиться в санатории, а как достать путевку?
Медработникам путевки не полагались, даже врачу, работающему на шахте, выдать путевку ни от горздравотдела, ни от шахткома на курорт не могли. Я не помню случая, чтобы кто-нибудь из медиков вообще получил путевку, даже не покупали за свой счет. Такой практики в Донбассе не было. Но отдыхали на юге все – от врача до санитарки. Приезжали, снимали комнату неподалеку от моря за 1 рубль в сутки и отдыхали. Питались в общественной столовой – про пищевые отравления я не слышала. За этим строго следили; купались, загорали, кто сколько хотел. Но это отдых, а мне нужно было лечиться!
Вот тут я и обратилась к начальнику шахты помочь мне получить путевку на курорт от шахты, хотя бы полностью за мой счет. Начальник шахты Иван Степанович Воробьев был вроде местного князя, влияние его распространялось и на соседние шахты. Небольшого роста, коренастый, властный, с негромким голосом, он умел сразу подчинять себе людей.
В дни повышенной добычи перед днем шахтера (28 августа) он завел такой порядок, что, если хоть один шахтер в бригаде перед работой будет освидетельствован в приеме алкоголя, отвечает вся бригада, и премии лишаются все. Иван Степанович ко мне относился очень хорошо. Мой здравпункт был оснащен лучше, чем наша больница. И перевязочный материал всегда у меня был в достатке, и медикаменты, дезинфицирующие средства, растворы. На мою просьбу о путевке он ответил: «Подождите немного, до лета, когда начнутся отпуска у рабочих, что-нибудь придумаем». Я поблагодарила и стала ждать. 12 июня 1964 года меня вызвал Иван Степанович и говорит: «Мы тут посовещались на заседании шахткома и решили выделить путевку в санаторий одному нашему передовику, он здоров, в лечении не нуждается, да и раньше выделенные ему путевки он отдавал другим. Он всегда в отпуск ездит в деревню к матери. Путевка эта выписана на конец июля на фамилию этого рабочего, иначе нам не разрешили бы ее заверить. В общем, зайдите в профком, возьмите путевку, заплатите 30 % ее стоимости и делайте с ней, что хотите». Я так и сделала. Путевка была у меня на руках, но выписана на чужую фамилию. Как же мне ее переписать на себя? Я попробовала извести написанную чернилами фамилию раствором хлорной извести. Осторожно, намочив ватку в растворе хлорной извести, я провела по чернилам. Надпись побледнела. Я подождала, когда раствор высохнет, и еще повторила действие, и так 3 раза. Чернила исчезли, но осталось светлое пятно. Я написала на этом пятне свою фамилию, имя и отчество, и подумала, что на это неотчетливое пятно под моей фамилией не обратят внимания. И еще я подумала, во имя чего я так борюсь за эту путевку?
Путевка была в Ессентуки с 28 июля, и я стала собираться в дорогу. Взяла самое необходимое из одежды и обуви и поехала поездом на Кавказские Минеральные Воды, чтобы оттуда добраться в Ессентуки. У мамы был летний отпуск, и она осталась дома с моим сыном.