Было безмолвное, настороженное, задумчивое июньское небо. Была самая короткая, тихая и теплая ночь 22 июня. Теплом и ароматом цветения дышали кусты, деревья. На востоке небо начало светлеть, медленно гасли звезды. Еще до восхода запели первые птицы, перекликались проснувшиеся петухи. Стояло полное безветрие. Солнце еще не посылало свои первые лучи. Перед самым восходом все замерло в напряженном, таинственном ожидании первых лучей. Деревья и трава стройнели, готовые встретить солнце. На мгновение все затихло. И вдруг в безмолвном синем небе пророкотали зловещие моторы воздушных бомбардировщиков. Самолеты летели с запада на восток, пересекая государственную границу СССР.

Люди не понимали, не смогли быстро опомниться от надвигающейся беды. Еще на днях они слышали по радио, как пел Марк Бернес «Любимый город может спать спокойно», и верили, что в любом случае нас защитят и не дадут пройти врагу через нашу границу.

В страшном мареве – знойном, едком, необычном для людей как военных, так и мирных – вставал первый день войны – 22 июня 1941 года.

Над нашей местностью еще бомбы не падали, а лишь летали самолеты-разведчики, нагоняя тревогу и страх на людей. Сообщений никаких не было, слухи о нападении Германии на СССР с быстротой ветра доносились от одного человека к другому и сеяли панику.

В 12 часов дня на базарной площади зашипела черная тарелка-радио, а потом раздался мерный четкий голос: «Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза! Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление». Говорил по радио В. Л. Молотов. Все жители поселка собрались у столба с громкоговорителем. Все слушали внимательно и напряженно.

«Сегодня, в 4 часа утра, без объявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие, причем убито и ранено уже более 200 человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также со стороны Румынии и Финляндии. Это неслыханное нападение на нашу страну, несмотря на наличие договора о ненападении между СССР и Германией, является беспримерным в истории цивилизованных народов. Вся ответственность за это нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германское фашистское правительство».

Стоящие у громкоговорителя жители замерли. Женщины плакали, мужчины стояли, понурив головы.

Молотов объявил о войне в 12 часов дня, но война уже шла на Украине 8 часов. Огонь войны проносился через поля спеющих хлебов и людских огородов, через леса и степи, насквозь пересекая города и села. Под ярко-желтым солнцем оставались изуродованные трупы людей, сожженные скелеты машин, столбы с оборванными проводами и руины зданий.

Вражеская лавина двигалась, сметая на своем пути все живое. Танки, орудия, автомашины, мотоциклисты с крестами свастики, цистерны с бензином двигались на восток, на Москву, туда, где вставал новый день. Фашисты уже много часов утюжили бомбами Киев, Харьков, а до Горловки весть об этом не сразу дошла. На улицах заговорили большие черные тарелки-радио. Люди собирались вокруг столбов с репродукторами, слушали, ужасались, а потом внутренне собирались и обсуждали, что делать. Многие тут же решали идти в военкомат записываться на фронт.

Все сразу изменилось. Женщины ежедневно провожали на фронт своих мужей и сыновей.

Сталин выступил по радио на двадцатый день войны. Впервые в советское время в официальном обращении прозвучала фраза «братья и сетры»…

Елена Павловна Якубенко засуетилась поскорее уехать домой в город Сталино.

«Коля, наверное, уйдет на фронт, – говорила она, прощаясь с мамой. – Да и Володя может приехать проститься перед уходом на фронт, ведь Харьков недалеко. Возможно, он уже приехал, а меня нет. Да и Иван как бы с горя не запил», – говорила Елена Павловна, прощаясь с мамой.

Елена Павловна была волевой и мужественной женщиной и никогда не поддавалась панике. Даже когда услышала объявление о войне, она сразу же осмыслила обстановку и тут же составила план действий.

– Я думаю, Леонид приедет скоро, чтобы тебе помочь, Тамара.

Мама растерялась. Произошла тяжелая перемена в жизни. И так трудно было. Виктор в ссылке с неизвестным будущим. Владимир ушел на фронт, и она опять осталась одна. У нее старенькая мать и двое детей: одной скоро пять лет будет, а малышу полтора месяца. Как жить, на что? Она ответственная за жизнь матери и двоих детей.

И здоровая, породистая женщина постепенно стала собирать всю свою внутреннюю энергию, понимая, что надеяться ей теперь не на кого. Разве что Леонид? Если приедет он, то, конечно, будет временная помощь, но теперь она должна все делать и решать сама.

Бабушка моя, Анна Алексеевна, делала все, что могла: следила за детьми, готовила еду, прибирала в комнате, помогала купать внука.

* * *

Мама получила письмо от отчима, в котором он писал:

Пока нет возможности приехать повидать тебя и сына. Сильные мира сего, генералы и весь высший офицерский состав, в срочном порядке бегут из города. Уезжают неизвестно куда, а нас беспомощных заставляют защищать город. А как мы будем его защищать? Город бомбят, связь нарушена. И это письмо я отправляю тебе с оказией, один мой знакомый едет в Горловку по поручению его командира. Мы большей частью сидим в бомбоубежище, изредка выходим, чтобы хоть как-то связаться с другими товарищами, такими, как мы. Когда немцы войдут в город, мы уйдем в глубокое подполье, покидать город нам не разрешено ни при каких обстоятельствах. Вот такая обстановка. Если удастся выжить, сразу приеду к тебе, повидать тебя и сына. Очень соскучился. Передай матери и отцу, чтобы держались мужественно, они у меня сильные. Целую. Твой Владимир.

В июне война еще не подошла так близко к шахтам Донбасса. По радио постоянно звучали призывы: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Мы победим». Сообщалось, что наши войска ведут ожесточенные бои, и все верили пропагандистским заявлениям, что дальше старой границы мы фашистов не пустим.

Но враги продвигались быстро вглубь страны. А земля точно не замечала разразившейся страшной грозы. Она жадно, ненасытно наслаждалась теплом щедрого солнца, золотом его лучей, долгими днями, сверкала красками несметных радуг, наливалась, полнилась и зрела садами, лугами, полями. Урожай как никогда удался. Росла и толстела кукуруза, картофель выдавал спелые, крупные клубни, свекла наливалась соком. Маме помогли убрать урожай с огорода дядя Леня с тетей Нилой. На тачке они перевезли созревшую кукурузу и овощи, а оставшееся дозревать они решили перевезти позже. Вместе с мамой они разложили кукурузу на полу для просушивания, для заготовки на зиму, овощи сложили в холодной земляной кладовке.

Фронт приближался. Была объявлена эвакуация населения. Когда немцы перешли Днепр и стали подходить к Донбассу, военную и авиационную технику с летчиками эвакуировали дальше на восток.

Эвакуировали и совхозное имущество, угнали скот, увезли сельхозтехнику. Закрывались все учреждения. Но в эвакуацию уехали немногие, в основном руководители хозяйств и их семьи. В поселке появилось много беженцев из занятых немцами областей.

В Артемовске оставалась с двумя детьми моя тетя Клава, родная сестра мамы. Старшей ее дочери, моей двоюродной сестре Майе, было 9 лет, а младшему Володе – 4,5 года, как и мне, мы с ним одного года рождения, только он старше меня на 3 месяца. Их отец, Шишко Степан Иванович, находился в это время в городе Сталино. Он работал инструктором Сталинского обкома партии. Недавно его перевели на эту работу из Артемовского горкома партии. Накануне он получил двухкомнатную квартиру в доме для работников обкома партии и собирался перевезти туда свою семью. Но началась война, и Степан Иванович записался добровольцем на фронт.

Обеспокоенный тем, что семья его оставалась на территории надвигающейся немецкой оккупации, он оформил документы на эвакуацию семьи и ордер на получение денежного пособия на них.

По просьбе тети Клавы Степан Иванович оформил эвакуационные документы и на нашу семью. Он принес маме удостоверение и сказал, чтобы она быстро нас всех собирала в дорогу. Удостоверение было от 10.11.1941 года. В нем значилось:

Предъявитель сего тов. Шишко, жена инструктора Сталинского Обкома партии, при ней семья:

Дочь Майя Степановна 1932 г.р.

Сын Владимир Степанович 1936 г.р.

Мать Заварзина Анна Алексеевна

Сестра Заварзина Тамара Федоровна 1908 г.р.

Дочь Заварзина Эмилия Викторовна 1936 г.р.

Сын Якубенко Валерий Владимирович 1941 г.р.

Следуют по линии фронта по эвакуации.

Мама в эвакуацию уезжать отказалась. Сказала: «Что будет, то и будет, останемся все здесь дома. Куда я поеду с полугодовалым ребенком, 5-летней дочерью и престарелой матерью? В дороге нас могут разбомбить». Так мы и остались встречать свою судьбу дома.

Степан Иванович приехал в Артемовск, чтобы проводить семью до железнодорожного вокзала. На вокзале он посадил тетю Клаву и детей в эшелонный вагон – теплушку. Там находилось много других семей, эвакуировавшихся из города. Тетя Клава взяла с собой самое необходимое в дорогу: продукты, теплую одежду и обувь. Степан Иванович переночевал с семьей в ожидании отправления поезда. При расставании плакали. Но Степан Иванович был оптимист, успокаивал жену и говорил, что скоро мы разобьем фашистов и он заберет семью обратно. Еще дома он достал карту и, начертив крест, где была обозначена Германия, сказал: «Скоро Германии будет конец. Победа будет за советским народом».

Семья ехала в Узбекистан около трех месяцев с остановками. Когда эшелон проезжал через город Сталинград, в два задних вагона попали фугасные бомбы и эшелон остановился. Были погибшие и раненые. Создалась паника. Через два часа отсоединили разбитые вагоны, и эшелон двинулся дальше. Так ехали 2,5 месяца с остановками до Узбекской Республики. Наманган, поселок Тюрокурган. Там беженцев распределили по баракам, где жили узбеки. Жизнь была очень трудной. Первое время питались продуктами, купленными на деньги, которые дал семье отец. Майя не училась. По норме все эвакуационные получали по 1 лепешке в день, овощные супы, крупы джугара (белое зерно), маш (меленькая зеленая фасоль). Взрослым дали работу при совхозе – сбор хлопка и созревшего мака.

Тетя Клава устроилась работать учительницей в школе, в специальных классах для эвакуированных детей. Учились не по классам, а все вместе. Затем для эвакуированных открыли столовую и выдавали паек. Люди приходили с котелками и получали порцию супа и лепешку. Кормили один раз – в обед. Люди покупали у узбеков фрукты, курагу, крупы.

Климат был тропический, многие не переносили его и заболевали тропической малярией, переносчиком которой был комар Anophelis (самка), плазмодий. Спорозоиды комаров проникают через кровь в печень. Много людей умерло, особенно школьников. Семья тети Клавы тоже заболела тропической малярией. У детей были тяжелые приступы малярии. Температура доходила до 40 градусов, трясла лихорадка, были явления психоза (бред до потери сознания). В медпункте, куда обращались эвакуированные, назначали акрихин и хинидин (препарат из коры хинного дерева).

Водилось много разных и других болезнетворных насекомых, например, пауки тарантулы и скорпионы, от укуса которых многие быстро погибали. Погибших закапывали в землю без гробов, и собаки растаскивали трупы. Это было ужасное зрелище.

Бомбежка дошла и до Горловки. Репродуктор то и дело вещал: «Воздушная тревога! Воздушная тревога! Всем проходить в бомбоубежище!» А ближайшее бомбоубежище было одно на большую площадь. Мама не знала, сколько человек оно вмещает, и, когда объявляли воздушную тревогу, она забирала бабушку, меня с Валеркой и бежала в поле прятаться в кукурузу. Кукуруза к тому времени выросла очень высокая и могла укрывать людей. Кроме того, кукурузное поле было недалеко, можно было успеть до него добежать. Немцы бомбили в основном фабрики, заводы, шахты. Шахту «Комсомолец» взорвали наши при отступлении. Взорвали мельницу, элеватор, железную дорогу.

Элеватор горел несколько дней, он находился в соседнем поселке Кутейниково. Это было очень большое здание, специально построенное под зерно последнего небывалого урожая. Когда стены рухнули, люди бросились собирать уцелевшее зерно. Многим это спасло жизнь. Люди мастерили ручные мельницы, чтобы молоть зерно. К этому поселку тянулись людские потоки. Голодные люди меняли вещи на горелую пшеницу и кукурузу.

В школу попала бомба, и она сгорела. Дядя Леня и тетя Нила смогли приехать только в конце сентября. Поезда шли загруженные различным инвентарем, оборудованием для военной техники, различной продукцией для фронта.

Люди забирались на крыши вагонов и так ехали до нужной станции или спрыгивали на ходу поезда. Поезда, перегруженные, шли медленно. После приезда дядя Леня и тетя Нила сразу же занялись поисками какой-либо квартиры, чтобы переселить семью из коммунального жилищного кооператива. Ходили по всему руднику. Много было брошенных домов, в один дом хотели уже совсем было вселиться, но почему-то дядя Леня заколебался, там не было погреба. И хорошо, что не вселились, через несколько дней в этот дом упала бомба, и он сгорел.

Через несколько дней поисков обнаружили одноэтажный дом из четырех- и двухкомнатных квартир с кухней и погребом. Каждая квартира через крыльцо выходила во двор с палисадником, отгороженным низеньким забором. Дом стоял через дорогу напротив шахты. Шахта не работала, была взорвана нашими отступающими войсками.

Вокруг шахты была разбросана куча угля, а позади высился огромный террикон из угольной породы. В доме был погреб. Это главное, что хотел иметь дядя Леня для нашей семьи.

После переезда в новый дом дядя Леня занялся перевозом овощей с огорода. Вдвоем с тетей Нилой они собрали кукурузу, подсолнухи, выкопали картошку и на тачке по нескольку раз перевозили в дом собранный урожай. Особенно хорошо удалась кукуруза. Все продукты уложили в вычищенный и побеленный гашеной известью погреб. Силос от кукурузы и подсолнуха высушивали и складывали на чердаке сарая. Дядя Леня хотел купить или выменять на хуторе двух коз, чтобы поить нас молоком.

В 25 км от нашего рудника находился химический завод «Фенольный». Что там производилось, никто не знал, но вокруг было много хуторов, и люди ездили туда за продуктами даже под бомбежками. Немцы завод бомбить не хотели, а бомбы сыпали на большой поток людей с тачками и колясками, которые двигались в двух противоположных направлениях. Мама с тетей Нилой ездила туда менять все, что осталось от довоенной жизни: ложки, вилки, ножи, посуду, отрезы на платья и пальто, что дарил ей мой отец.

Дядя Леня периодически нанимался на поденные работы для получения продовольственных карточек. С нами, детьми, оставалась бабушка, Анна Алексеевна. Валерий рос крепким, упитанным, с налитыми щеками. Ел все подряд, ползал по комнатам очень быстро и тащил в рот все, что попадалось. Бабушка следила в основном за Валерием, чтобы он куда-нибудь не влез. Ей было 70 лет, она недоедала и была слабой, но прирожденная жажда деятельности помогал ей быть всегда чистоплотной, и эту привычку она воспитывала в нас. Водопровода не было, мама натаскивала воду из ближайшего хутора, к которому нужно было идти 1 км от дома. Там протекала из трубы ключевая вода, мама набирала воду и несла домой на коромысле, хватало почти на два дня.

Однажды во время поездки за продуктами немцы усиленно бомбили, и бомба разорвалась совсем близко. Мама с тетей Нилой погибли бы в эту поездку, но Господь сохранил их и небольшую поклажу, которую они везли.

* * *

Несколько дней в поселке было безвластие. Советские войска уже отступили, а немцы еще не пришли. В октябре 1941 года немецкие войска вошли в город Сталино, а затем и в Горловку. После этого бомбежки прекратились, и жизнь замерла в ожидании неизвестных событий.

В поселке появилось много беженцев из занятых фашистами областей. По полям и огородам на руднике бродил бесхозный скот: коровы, овцы, козы, свиньи. Хозяева их либо погибли под бомбежками, либо они потерялись. Люди вылавливали себе скотину, чтобы как-то прокормиться. Дядя Леня тоже пригнал к дому двух коз.

Благодаря тому, что у нас была кукуруза и две козы, мы не очень голодали. Бабушка варила кукурузу, промалывала ее на мясорубке, доила коз, и на завтрак у нас был стакан кукурузы с молоком. Мама часто ездила на хутора, меняла, что могла, на продукты. Бабушка меня далеко от двора не отпускала, и я не помню немцев, не видела их до отступления. Помню только, соседи говорили, что на базарной площади повесили партизана. На хутора немцы набегали, отнимая у людей кур, свиней, хлеб и другие продукты. У нас в поселке всего этого почти не было у людей.

Однажды у нас пропала коза, соседка водила ее пасти вместе со своей, и так случилось, что она не уследила и наша коза исчезла. Для нас это была катастрофа: брат подрастал, и ему надо было все больше молока, но найти козу нам не удалось, а приобрести другую у нас не было возможности.

Некоторые из местного населения приветствовали захватчиков и старались всячески им угождать. Среди них были полицаи, назначенные немцами. Кроме немцев, по улицам Сталино и Горловки маршировали строем румыны и итальянцы. Поскольку шахты и многие заводы не работали, немцев наша территория мало интересовала, и они в этих краях реже бывали.

Немецкая комендатура располагалась в одном из административных зданий в городе Сталино в 45 км от нашей шахты «Комсомолец». Возле входа стояли часовые, а над входом свисали два огромных знамени со свастикой. Немцы начали наводить свой «новый порядок». Расклеивали на русском и немецком языках на стенах домов объявления, в которых сообщалось, что за каждое нарушение приказа полагался расстрел. Жители с наступлением темноты оставались дома. Окна маскировали. Все взрослое население выходило на работу туда, куда укажут фашисты. Женщины работали в садах и на огородах. Зимой молодежь гоняли на очистку дороги вдоль железнодорожного полотна бесплатно, но зимой немцы давали паек – булку хлеба и немного сахара. Оборудовали бойни и колбасные цеха. Скот на мясо и колбасу отбирали у жителей.

Летом 1942 года жителям раздали участки земли и заставили ее вручную обрабатывать. Почти весь полученный урожай нужно было сдавать в комендатуру. На оккупированных территориях деньги не имели большого значения, преобладал натуральный обмен. Дорогой бостоновый костюм стоил полмешка картошки. Особенно ценились продукты, на втором месте были одежда и обувь.

Немцы утверждали в своих лозунгах: «Кто не работает, тот не ест». Работа заключалась в обслуживании немцев: уборка, стирка и т. д.

Вместо сгоревшей школы немцы оборудовали длинное здание, бывшее общежитие, чтобы учить детей и молодежь немецкому языку.

Мама попробовала пойти туда, надеялась получить работу учителя по математике. При входе она увидела большой портрет Гитлера. Мама сразу попятилась назад, вышла и уже больше никогда туда не заходила. Жителей поселков немцы выгоняли из домов и квартир. Люди переселялись в подвалы, сараи, кухни. Маму с детьми и матерью выселили в сарай. Хорошо, что стоял конец мая 1942 года с теплой погодой. Немцы бросали нам в сарай пустые консервные банки, и мы облизывали остатки консервов.

Рядом, в соседнем сарае, люди прятали учительницу, еврейку, рискуя своей жизнью. Потом ночью ее увезли партизаны. Население жило впроголодь. Если удавалось обменять вещи на продукты, то в доме появлялся хлеб, вареный буряк (свекла), морковь, картофель, иногда подсолнечное масло. Чай варили из сушеной моркови. В пищу часто употребляли очистки картофеля, которые оставались у немцев, часто прогнившие. Из этих очистков люди делали оладьи или просто варили.

* * *

Под Артемовском шли активные боевые действия, в них участвовали отряды партизан и подпольных групп. Накануне отступления Красной армии в Сталинской области была создана большая, разветвленная сеть подполья, которая затем осталась на занятых врагом территориях. Его задача состояла в том, чтобы создавать невыносимые условия для оккупантов, уничтожать фашистов.

Условия для партизан были очень трудные. Отсутствовали крупные лесные массивы, вокруг голая степь, приходилось менять фамилии, имена, отчества. При проверке новых документов людей часто арестовывали, а при малейшем подозрении – расстреливали.

Но несмотря на все трудности условий ведения партизанской войны, партизаны совершили пеший путь в 700 км и достигли Брянских лесов. Для Надежды Ивановны Стрельцовой (моей бабушки), матери Виктора Кузьмича Стрельцова, с началом войны не было вопроса, что ей делать и куда идти. Она сразу решила связаться с партизанами и вести подпольную подрывную деятельность против немцев. Это была волевая, несгибаемая женщина.

Пережив гибель мужа, исчезновение двух сыновей, арест и ссылку младшего Виктора, она ни минуты не сомневалась, что должна сражаться с врагами своей страны. Она хорошо знала историю, была политически грамотна и понимала, что в судьбе Виктора сыграли роль вражеские элементы, окопавшиеся внутри страны, ненавидящие Россию и русских, возможно, имевшие связь с иностранными разведками. Она считала, что эти люди, вкравшиеся в наши органы власти, имели влияние на начало и ход войны, были связаны и с немецкой и английской разведкой. И мужа они убили, и войны они развязывают, чтобы убивать как можно больше простых неугодных им людей. Они устраивают заговоры, стоят у руководства всех государств, жиреют и уничтожают всех, кто их понимает и может поставить преграду их зловредной деятельности. Англичане и американцы всегда стремились установить свой мировой порядок, свое мировое правительство. И первую мировую войну они развязали, и вторую тоже. А немцы – марионетки в руках этих воротил, тем более что по природе своей – это грубые националисты, жаждущие захвата чужих территорий, чтобы урвать для себя как можно больше благ за счет чужих, ненужных им жизней.

Скажут, а как же Бетховен, Гёте, Вагнер? Ну, во-первых, гении всегда выходят за пределы национальностей, неизвестно, сколько веков и народов работало над созданием каждого из них. А во-вторых, никто не рассматривал структуру и генетику каждого гениального человека. Вообще, это вопрос сложный, но в отношении немецкой нации хорошо бы хоть когда-нибудь разобрать их природу, понять, отчего все века они всегда воевали и стремились к завоеванию чужих земель.

В Артемовске была сформирована подпольная группа, и Надежда Ивановна стала руководителем подпольщиков. Подпольщики передавали сведения в центр в город Сталино о расположение фашистских группировок, об аэродроме, где дислоцировались фашистские самолеты, которые поднимались в воздух и бомбили наши части.

На территории области было создано 180 партизанских отрядов и групп, в состав которых входило более 4 тысяч человек. Партизанское и подпольно-патриотическое движение помогало боевым действиям на фронте, но больше всего партизаны гибли от рук карателей.

Изменив свою фамилию и имя, Надежда Ивановна собирала своих товарищей в отдалении от города, в заброшенной местности, в перелеске, в одном из полусгнивших домов. Собирались, обсуждали план действий, который получали от связных с центром, и расходились для выполнения специальных заданий. Распространяли среди населения листовки и воззвания. Десятки вражеских эшелонов с боевой техникой, боеприпасами, снаряжением и гитлеровскими солдатами, отправляющимися на восточный фронт, были пущены под откос.

30–31 октября 1941 года немцы вошли в Артемовск и установили там жестокий террор, как и во всем Донбассе. Партизаны вынуждены были тайком пробираться в сторону Брянских лесов. Пробирались малыми группами или поодиночке, чтобы не вызвать подозрение немцев, часто теряли связь между собой. Надежда Ивановна не сумела уйти со всеми, не смогла связаться с подпольщиками и осталась одна в городе. Ей помогали несколько человек из местного населения.

Наступала глубокая осень. Холодела земля, темнели, удлинялись осенние ночи. По утрам стелился холодный густой туман, часто сыпался на землю моросящий дождь. В эту ночь над городом раздались залпы орудий. К полуночи пронесся ветер, за ним потянулась густая прохлада, небо нахмурилось, и из нависшей черной тучи полил дождь, шумом нарушая возникшую на мгновение тишину.

Надежда Ивановна, переполненная ненавистью к захватчикам и их бесчинствам, ходила по знакомым улицам своего города, находила дома, где квартировали немцы, и бросала в окна бутылки с зажигательной смесью. Еще было далеко до утра. Бросив последнюю бутылку в дом, где размещалась комендатура, Надежда Ивановна быстрыми шагами ушла, свернув с главной дороги, и пошла к переулку, где раньше было здание исторического музея. Неожиданно она наткнулась на патрулировавшего немца. Он остановил ее. Увидев, что над зданием комендатуры пылает огонь, фашист отвел Надежду Ивановну к своему начальнику, после чего ее поместили в подвал. Бабушку мою пытали, требовали выдать сообщников – партизан, но она отвечала, что действовала сама, по собственной инициативе, мстила за то, что они пришли в ее родной город, разрушили мирный порядок. Разграбили город, уничтожили жителей.

Не добившись от нее ничего и поверив в то, что она действительно была одинока в своих действиях, немцы бросили ее в алебастровую шахту на заводе шампанских вин. Туда по распоряжению немецкого генерала фон Уобеля завели еще 11 тысяч человек, в основном славян, и пустили газ. Шахту замуровали.

Это произошло 11 января 1942 года. Когда в 1943 году советские войска вошли в Артемовск и вскрыли шахту, то увидели страшную картину. Люди, заживо замурованные в шахте, стояли, тесно прижавшись друг к другу. В 1997 году я ездила в Артемовск, просматривала архивы, в которых были списки погибших, но бабушку свою я в них не нашла, она была под другой фамилией. Весь рассказ о ней я услышала от женщины, которая ее хорошо знала, жила по соседству с ней. До войны бабушка была директором исторического музея, куда перевезла свою великолепную библиотеку. У этой женщины, Галины, муж-инвалид тоже был в партизанах, и она передала мне маленькую фотографию, на которой была бабушка вместе с партизанами в лесу. Других ее фотографий у меня не было.

Отец мой в это время отбывал ссылку на далекой Колыме, арестованный советскими властями, – даже воевать за Родину его не пустили. А когда вернулся из ссылки в 1949 году, узнал о трагедии с его матерью, с трудом перенес это известие. А тут еще у мамы был второй муж и ребенок (Валерию было уже 8 лет). В общем, отец стал пить – заливать свое горе водкой. Какой он талантливый был человек, и как погубили его свои же власти, исковеркали ему всю жизнь. Недолго он был на свободе. Вскоре пришло указание, что всех по той же статье необходимо сослать на вечное поселение, и отца снова отправили на Колыму. Только спустя несколько лет, когда вышел указ об амнистии, отец смог приехать на свою родину со справкой о реабилитации.

Отец приехал в Артемовск, но квартира его была уже занята. Приехал к нам на шахту «Комсомолец». Хотя мама и была одна с двумя детьми и старенькой мамой, отношения у них не сложились. Он уехал в Донецк. Вначале он жил у дяди Лени, а потом устроился на работу на окраине Донецка на химзаводе. Туда он уехал, чтобы больше его не трогали. Психика его была надломлена, он боялся стука в дверь, думал, что за ним снова пришли. На заводе он сделал несколько рационализаторских предложений. Он был на хорошем счету, о нем писали в газете.

…Спустя много лет, в 1972 году, он тяжело заболел, появился неизлечимый рак желудка, и он мне впервые письмо, просил о помощи. А я? Мне до сих пор стыдно вспоминать о своем поступке. Не зная причин, которые препятствовали встрече со мной все эти годы, я, побуждаемая обидой и еще не знаю чем, не пригласила его к себе в Ленинград. Ведь муж мой, великий хирург, смог бы сделать такую операцию, которая продлила бы ему жизнь. Я ответила ему, что в Донецке в Мединституте работает профессор Подоненко Анна Павловна, заведующая кафедрой госпитальной хирургии, специалист по заболеваниям желудочно-кишечного тракта, ученица моего мужа. Я написала ему адрес Анны Павловны, позвонила ей, попросила прооперировать отца. Анна Павловна прооперировала его, но, как она мне потом рассказала, было поздно, болезнь осложнилась метастазами. А я была наказана тем, что не встретилась с отцом, не услышала от него рассказ о его тяжелой жизни в ссылке и об этом так ничего и не узнала.

Умирал он тяжело, когда мама его навещала, он просил ее только об одном – принести ему воды из родника.

Когда было объявлено, что дети репрессированных родителей могут получить удостоверение как пострадавшие от репрессий, я со своей сестрой Майей поехала в Донецк на тот химзавод, на котором работал отец. Мы шли через большую территорию завода, закутав нос и рот от режущего газа, желтого от серной кислоты. Я думала тогда, как же бедный отец ежедневно ходил по этой территории, да еще и работал смену.

В отделе кадров мне выдали справку о том, что в 1972 году он уволился в связи с тяжелым заболеванием. Потом мы еще раз приезжали с сыном Гришей, искали квартиру, где последние годы жил отец. Он жил вместе с женщиной, у которой был репрессирован и погиб в ссылке муж. У них было общее горе. Женщина эта, Надежда Федоровна Кубэ, к тому времени тоже умерла. Хозяева, у которых они снимали комнату, сказали, что место на кладбище они не могут показать из-за болезни ног. Мы с Гришей справились в кладбищенской конторе, но нам ответили, что списки умерших в те годы сгорели и нет возможности найти место захоронения. Мы обошли почти все кладбище, но могилу отца так и не нашли. Многие надписи над могилами были закрашены белой краской. Наверное, так закрашивали надписи на тех могилах, за которыми никто не ухаживал. Мы взяли горсть земли с самого кладбища, чтобы принести ее к могиле мамы, вышли за ограду, разложили привезенные с собой продукты и помянули отца. Воспоминания были короткие, так как я о нем мало знала, лишь кое-что из рассказов мамы.

Так и закончилась жизнь моего отца. И только то немногое, что я о нем помню, написала здесь. Говорят, за грехи Господь накажет, а если будешь просить о прощении – простит. Господь, может быть, и простит, но сама себя я простить могу? Ведь ничего нельзя изменить, и вот в этом, несмотря на покаяние, заключается наказание. Все это уже поздно. Отец, прости меня за все.

…В 1941 году в последнем письме к маме отчим писал, что остается в подполье в Харькове. Но вскоре родители его, Елена Павловна и Иван Константинович, получили от него письмо, в котором он извещал, что завтра (был где-то конец июля) он эшелоном отправится в Киев, чтобы пройти ускоренную военную подготовку и вместе с партизанами будет учиться стрелять, передвигаться по-пластунски, минировать мосты и дороги, бросать гранаты и т. д. Владимир писал, что пока обстановка очень тяжелая и увидеться еще долго не придется.

Известно, что первая схватка частей Красной армии вместе с партизанами состоялась под Киевом в районе села Казанцы. Они разгромили немецкий десант. Затем отряд переправился через реку Тетерев Житомирской области у села Макалевичи и оказался в тылу врага.

В конце августа немцы в боях с партизанами потеряли штаб крупного воинского соединения – 50 солдат и офицеров, но затем от беженцев партизаны узнали, что в середине сентября наши войска оставили Киев. Отряд оказался в глубоком тылу врага, и связь с большой землей была прервана. Писем от Владимира больше не приходило. Под влиянием общего большого горя чувство собственной беды немного притупилось.

Один муж мамы, мой отец Виктор, отбывал ссылку на далекой Колыме, второй муж, Владимир, – на войне, развязанной Гитлером, неизвестно, что с ним и где он. Какие-то странные стечения обстоятельств. Мама старалась не думать о своих бедах: у нее двое маленьких детей и старенькая мать, нужно спрятать все свои чувства, личные переживания и думать о том, как спасти детей и мать. «Дети должны выжить – должны. И я для них сделаю все, что в силах и даже больше. Надо их уберечь, они еще не жили. Нужно сделать все, чтобы дожить до Победы, а потом будет лучше» – так думала мама, такие мысли постоянно носились в ее голове, и она собирала всю свою волю, чтобы мысли могли бодрить ее, помогали бы ей нести трудную ношу, доставшуюся в жизни. Бабушка моя мечтала о том, чтобы свободно, не по карточкам можно было достать хлеба и сахара – поесть вволю, а потом и умирать можно.

Хлеб и сахар выдавался по немецким карточкам тем, кто работал, а мама не работала. Мама не могла работать в школе, где висел портрет Гитлера. Из бывшего состава учителей там работала одна Зинаида Яковлевна – преподаватель немецкого языка. Коллеги осуждали ее. Сами они не хотели работать на немцев и тоже бездействовали. После войны Зинаида Яковлевна куда-то исчезла, и никто о ней ничего больше не слышал.

Февраль 1942 года был очень лютый. Морозы доходили до 40 градусов. По оледенелым степям ветер кружил снежную метель, завывая и запорашивая огороды, дворы и дороги, которые не очищались, и по ним можно было с трудом передвигаться. Ночь наступала рано. В 4 часа дня уже было темно, и в окнах появлялись слабые, бледно-желтые отсветы от зажженных масляных фитилей, которые люди применяли вечером перед сном. Вокруг становилось пустынно, и люди старались не выходить из своих домов, оставаясь в полутемных жилищах. Окна маскировались, иногда слышался лай собак, но и они прятались от холода, где потеплее. Холод сковал улицы, дома, людей. Люди подбирали уголь, который высыпался из вагонеток, медленно проезжавших на толстых канатах в сторону обогатительной фабрики. Подбирать уголь запрещалось, это грозило расстрелом, но топить как-то надо было, и люди выходили каждый день с ведерками.

В один из морозных дней, как только наступил бледный рассвет, мама вышла со мной из дома. Нас пригласили на обед родители одной из маминых бывших учениц. Мы шли через промерзшую степь в сторону хутора. Мама покрывала мое лицо шерстяным платком, чтобы защитить от ветра. Мама сказала, что мы идем в гости, и там нас накормят. Мне было 5 лет, и я молча шла, сдуваемая порывистым ветром, держась за руку мамы и терпеливо перенося морозный ветер, сбивавший меня с ног. Шли около 5 километров, медленно, передвигаясь с трудом…

День был пасмурный, без солнца, рано начинало темнеть, поэтому мама вышла пораньше, чтобы успеть дотемна вернуться назад. Вдали показались слабые огоньки от зажженных свечей. Шли часа три. Наконец показался большой кирпичный дом с высоким забором. Залаяла собака. Навстречу выбежала девочка, укутанная в меховое пальто, ученица 6-го класса, которая продолжала учиться в школе. «Проходите, пожалуйста», – сказала девочка, открывая ворота и придерживая собаку. Замерзшие, мы с мамой вошли в дом и сразу почувствовали тепло и аромат готовившейся пищи. На печке стояла сковорода, а в ней потрескивали шкварки, залитые яичницей, еще пахло свежеиспеченным хлебом и молоком. Постепенно отогревшись и насытившись вкусной едой, я уснула в кресле. Мама не знала, как ей быть. Она понимала, что я устала, ведь мы проделали длинный путь, и как теперь меня будить, чтобы снова идти так долго.

– Да вы оставайтесь, переночуйте, а завтра утром пойдете домой, – сказала гостеприимная хозяйка.

– Спасибо. Мы все же уйдем сегодня, пусть только дочка поспит часок, – отвечала мама.

Мама привыкла всегда спать у себя дома и никогда не оставалась у чужих, чувствуя себя неловко, не могла уснуть.

– А где же хозяин? – спросила она.

– На фронте, – грустно ответила женщина. – Давно не получали от него весточки. Слава богу, пока не голодаем. Сохранилось хозяйство, есть корова, куры, поросенка недавно зарезали к Рождеству.

Затем хозяйка отрезала полбуханки хлеба, кусок сала, взяла несколько яиц и дала маме. «Это для вашей мамы и сыночка, – сказала ласково хозяйка. – Спасибо вам за Лидочку!» Мама запомнила эту встречу на всю жизнь.

После войны ученица ее продолжала учиться, но уже в другой школе и на другой шахте. Девочка училась хорошо, была скромная и добрая. Дедушку ее раскулачили, забрали корову, бычка, лошадь, кур. Но все же оставалось небольшое хозяйство. Была швейная машинка, и хозяйка брала заказы на шитье. Люди они были добрые, делились с другими, чем могли. А немцы их не трогали, потому что девочка ходила в немецкую школу. Отец ее вернулся с фронта домой инвалидом, без ноги.

Зима 1941–1942 года кроме лютой была еще и голодной. Тем, кто работал на немцев, давали карточки, по которым можно было достать хлеб, сахар, подсолнечное масло, полусгнивший картофель, кукурузную муку. У тех, кто устроился работать в столовой, кормление было лучше. Те, кто не работал, голодали. Мама выменяла на продукты все, что у нее было: ложки, ножи, вилки, стулья, табуретки, отрезы на платья и пальто.

До зимы 1943 года выручало козье молоко. Оставшуюся одну козу кормили заготовленными стеблями кукурузы и подсолнуха. Нам бабушка варила зерна кукурузы, затем перекручивала их на мясорубке, насыпала в стакан и заливала козьим молоком. Завтрак у нас был царский. Нам с Валерием доставалось по целому стакану еды, а мама с бабушкой ели то, что оставалось.

Мама и бабушка экономили, берегли еду в основном для нас, детей. Иногда доставали макуху. Это прессованные скорлупки от подсолнуха с добавлением свекольного сахара.

Донбасс под оккупантами был почти два года: с 21 октября 1941 года по 7 сентября 1943 года. В эти годы население Донбасса было подвергнуто жестокому насилию и эксплуатации солдатами гитлеровского вермахта и их союзниками: румынами, итальянцами и другими представителями европейской когорты.

Летом 1943 года, предчувствуя свое отступление, фашисты стали звереть особенно. Жителей хуторов и поселков они угоняли на Запад – в Германию.

Был теплый день. Грело солнце. Небо было по-летнему высокое и синее, плыли на юг барашковые облака, подгоняемые легким ветром. В полдень мама собирала кукурузу в сарае, как вдруг она почувствовала надвигающуюся тень сзади. Она оглянулась, к ней приближался полицейский. Он резко заявил: «Собирайся сама и собирай свою семью. Через два часа приедет автофургон, и вы поедете в Германию». Мама остолбенела. Потом засуетилась, стала одевать нас, собрала остатки какой-то еды. Время шло, а она все думала и думала. Снова появился полицейский: «Ты еще не собралась? Я скоро вернусь, и, если не будешь готова, расстреляю. Так мне приказано».

Как только он ушел, мама, не раздумывая, взяла нас с Валеркой, бабушку, и мы все вместе залезли на чердак сарая, и сидели там очень тихо. Полицейский снова появился, при нем была винтовка, он огляделся, зашел в дом. Увидев впереди отъезжавшие грузовые машины, он ушел. Вдали слышался гром канонады. Мы с мамой просидели на чердаке больше суток, боялись высунуться оттуда. Лишь много времени спустя, когда все стихло и больше не слышно было стрельбы, мама вышла на разведку. Навстречу ей бежала взволнованная соседка. Она кричала: «Наши наступают. Наши уже совсем близко». Мама помогла сойти бабушке и нам с чердака. Мы вышли вместе со всеми высыпавшими неизвестно откуда людьми встречать своих освободителей. Все шли к базарной площади, где еще совсем недавно немцы вешали партизан.

Стоял жаркий июльский день. Дорога дымилась зноем. Под солнцем лежала золотисто-бурая степь. Отряд красноармейцев входил в рудник шахты «Комсомолец». Солдаты шли по раскаленной солнцем дороге, шли уставшие, запыленные, молчаливые. Впереди себя они везли небольшую пушку на колесах. Кто-то из жителей поселка подошел к командиру отряда и указал на полицейского, прятавшегося за углом дома.

Два солдата отделились от отряда, поймали полицая и привели к командиру. Полицай еще был в немецкой форме, не успел переодеться, а немцы, уезжая, бросили его, не взяли с собой. Командир отряда тут же, без суда и следствия, без допроса, на глазах у собравшейся толпы людей расстрелял предателя.

Советские воины видели много горя за время походов, много разрушенных деревень и городов, убитых и расстрелянных мирных жителей. Накопившаяся ненависть к врагу переполняла их истерзанные горем души. К тому же война еще не закончилась. Прошло всего лишь два года войны. Конечно, бывали и такие случаи, когда полицаи, находясь на службе у врага, были партизанами.

Отряд красноармейцев подошел к базарной площади. На небольшое возвышение из каменных плит поднялся командир отряда. Уставшим голосом он сказал: «Граждане! Мы вас освободили от фашистов. Начинайте устраивать мирную жизнь! Открывайте школы и больницы, колхозы и совхозы, фабрики и шахты. Враг больше не придет сюда к вам. А мы пойдем освобождать дальше наши земли». Люди плакали и радовались, подходили к бойцам, приглашали их в дома, чтобы накормить, но освободители спешили выполнять боевые задания и уходили дальше. Тогда многие жители, разбежавшись по домам, принесли хлеб, соль, сало, кукурузу, припрятанные для своих семей, и на ходу отдавали воинам.

Мама, взволнованная от всего увиденного, пошла с нами домой. Дома заговорила радиотарелка (сосед наладил), и теперь можно было слышать сообщения Информбюро о наступлении наших войск на многих участках, захваченных немцами. Повсюду шли жаркие бои и гибли наши солдаты и мирные жители. К сентябрю подготовили здание общежития ФЗО, в котором 2 года размещалась школа и велись занятия детей под контролем немцев. Здание вымыли, вычистили, сожгли портрет Гитлера, у входа повесили красный флаг и надпись: «Школа № 11. Добро пожаловать!»

Мама и еще некоторые учителя, не уехавшие в эвакуацию и оставшиеся жить в поселке, приступили к работе. Директором школы назначили фронтовика, прибывшего из госпиталя после тяжелого ранения.

1 сентября мама привела меня в школу в первый класс. Мне исполнилось 7 лет в августе, и я не потеряла ни одного года учебы.

В школе было много трудностей. Не было тетрадей, писали вначале на газетах. И когда сейчас выбрасывают листы, напечатанные с одной стороны, а с другой чистые, я говорю: «Вы не писали на газетах». Чернила делали из сажи, а затем из каких-то химических веществ. Не было учебников. Их сожгли немцы. Но кое у кого оставались спрятанные учебники и книги. 1–2 учебника приходилось на весь класс. Дети учились упорно, с интересом, им помогали учителя и матери. Отцы у многих были на фронте или погибли. От моего отчима, Владимира Якубенко, уже два года не было никаких вестей.

Наступала холодная осень, пожелтела трава, с деревьев осыпались листья. Часто шли затяжные дожди. Птицы жались к стволам деревьев, ветки были уже голые, и птицы на них не могли долго удержаться, листьев на них уже не было, и тонкие ветви раскачивались от ветра. Над полями властвовали ветры. Приближалась зима. По утрам легкий морозец покрывал лужицы тонкой пленкой льда.

Положение на фронте было очень сложное. Сообщали о том, что повсюду идут кровопролитные бои, о том, что нашим воинам не хватает теплой одежды для наступающей холодной зимы, призывали население по мере возможности помогать фронту. По вечерам, справившись с домашней работой и подготовкой к урокам в школе, мама вязала теплые носки и варежки, вышивала кисеты, подшивала носовые платки. Потом, когда она заканчивала всю работу, собирала вещи в бумажный пакет, укладывала в большой, склеенный из бумаги конверт, надписывала его «на фронт» и относила на сборный пункт. Со сборного пункта такие конверты рассылались туда, где шли бои, и где солдаты в таких вещах очень нуждались. В стране широко развернулось всенародное движение по сбору личных средств на строительство танков, самолетов, подводных лодок. По инициативе трудящихся по всей стране собирали денежные средства на оборону.

В тылу боролись воины-патриоты: они производили оружие, боевую технику, снабжали фронт продовольствием и снаряжением. За годы войны доноры дали фронту 1 млн 700 тыс. литров крови. Это помогло спасти жизни сотням тысяч раненых.

В августе 1943 года шли тяжелые бои за Харьков. Наступление советских войск в районе Харькова все более усиливалось, город был освобожден, противник отступал. Москва салютовала доблестным воинам, освободившим крупнейший город Украины.

Затем начались бои за освобождение города Киев. После ожесточенного сражения под Полтавой в сентябре началось освобождение Донбасса.

Несмотря на поражение под Сталинградом, фашистская армия летом 1943 года была все еще мощной силой, способной к длительной вооруженной борьбе. Немцы сосредоточили огромные силы на Курском выступе, стремясь взять реванш за поражение под Сталинградом. 50 дней продолжалась величайшая битва наших войск с немецко-фашистскими. Красная армия разбила 30 отборных немецких дивизий, в том числе 7 танковых. Действие фронта контролировали Маршалы Советского Союза – Г. К. Жуков, А. М. Василевский. В июле разгорелось беспримерное в истории танковое сражение под Курском.

Враг проиграл это сражение. Победа под Курском сыграла огромную роль для всего хода войны и имела международное значение. Еще выше поднялся авторитет СССР. В газетах цитировали И. В. Сталина: «Если битва под Сталинградом предвещала закат немецко-фашистской армии, то битва под Курском поставила ее перед катастрофой». 6 августа президент Рузвельт писал Сталину: «Советский Союз может справедливо гордиться своими героическими победами». Черчилль в поздравлении назвал поражение нацистов под Курском «вехами на пути к окончательной победе». А. Варт, английский публицист, выразился более определенно: «Выиграв Курскую битву, СССР фактически выиграл войну».

К началу 1944 года обстановка на советско-германском фронте коренным образом изменилась. Боевая мощь Красной армии значительно возросла. Произошли гигантские сражения на Правобережной Украине, в результате вся эта территория и часть Молдавии были очищены от захватчиков.

В январе войска Ленинградского и Волховского фронтов начали победоносное наступление под Ленинградом и отбросили врага на сотни километров. Успехи Красной армии свидетельствовали о том, что она могла разгромить фашистскую Германию без помощи союзников. Понимая, что Красная армия может войти в Берлин самостоятельно, без их помощи, союзники наконец-то открыли второй фронт в Европе 6 июня 1944 года, и американские войска высадились на севере Франции.

Постепенно шло освобождение территории нашей страны от врагов. Освобождена была Белоруссия, Литва, Латвия, Выборг, Петрозаводск. Опасность для Ленинграда была ликвидирована.

В сентябре Финляндия разорвала отношения с Германией и вышла из войны. Вслед за Белоруссией освободили Львов, все западные области Украины и юго-восточные районы Польши. К концу 1944 года от вражеской оккупации была полностью освобождена территория СССР, восстановлена государственная граница СССР от Баренцева до Черного моря. Гитлеровская Германия лишилась почти всех своих союзников и оказалась в полной изоляции.

В газетах и по радио постоянно сообщалось о героических победах нашей Красной армии, об освобождении городов и сел от оккупации врага. Эти сообщения поднимали дух населения, укрепляли уверенность в приближающейся победе и скором окончании войны.

Постепенно восстанавливалась мирная жизнь, населению раздавалась земля для огородов, раздавались и семена овощных культур, чтобы хоть как-то люди могли подкармливать себя и свои семьи. Теплело. С юго-востока вливалась весна. Талая вода с каждым днем понемногу убывала. Оголялась земля, выставляя разбросанные повсюду прошлогодние листья. На тополях уже кое-где разворачивались почки. Все чаще слышался гомон прилетающих птиц.

В конце марта 1945 года приехал с фронта Николай (дядя Коля) – брат отчима Владимира. Он вернулся к себе домой еще в декабре из госпиталя, весь израненный. Воевал танкистом. Под Курском танки попали в огненный смерч. Из танка Николая бойцы вытащили в бессознательном состоянии, еле довезли до госпиталя. Ранение было в грудь (задело правое легкое), в глаз и левую ногу. Левый глаз потерял он сразу. Во время операции натянули его верхним веком и зашили. Нога была ранена пулей навылет, раздроблена до осколков средняя часть левой большеберцовой кости. Еще были ожоги плечевого пояса. Отлежавшись несколько месяцев в госпитале, он приехал домой к матери, которая совсем поседела от горя, не получая вестей от обоих сыновей. Дома он постепенно восстанавливался, только психика была сильно повреждена, ночами он часто кричал от кошмарных снов.

Дядя Коля приехал к нам истощенный, без одного глаза, с рубцами после ожогов, с остеомиелитом левой ноги, опираясь на палочку, он был мало похож на бывшего бойца. Постаревший, с наполовину седыми волосами, молодой еще мужчина был инвалидом. Война, если кого не убила, то покалечила, сделала глубоким инвалидом. Но, несмотря на множественные ранения, дядя Коля был бодр, шутил, рассказывал военные анекдоты и разные истории из своей трехлетней военной биографии.

Он сразу полюбил племянника, дал ему игрушечную винтовку и стал показывать, как надо стрелять и убивать фашистов. Валерий бегал за дядей Колей, не расставаясь с ним ни на минуту, спрашивал его обо всем, смеялся, будто чувствовал в нем свою родню.

Дядя Коля прожил у нас весь апрель, решив остаться до 5 мая, дня рождения Валерия. Ему исполнялось 4 года. В начале мая дни стояли солнечные и теплые.

Травы зеленели густо и темно, вершины их просвечивали на солнце, пырей жадно стремился вверх, вытягивая свою метелку. В один из солнечных дней решили обедать во дворе. Вынесли стол под дерево, разложили еду и, конечно, поставили бутылку водки. Дядя Коля пил одну стопку за другой и быстро хмелел.

Радио у нас молчало. И вдруг мы услышали радостный крик соседей, которые выбегали из домов и кричали: «Победа! Победа! Победа!» Мы вскочили и включили радио. Голос Левитана звучал торжественно: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена… Вечная слава погибшим героям…»

Дядя Коля, неуемный, подвижный, возбужденный, хмельной, влез на стол и, несмотря на увеченную ногу, стал отплясывать, опираясь на костыль, и тоже кричал: «Победа! Победа!» Валерий тоже лез на стол и топал на нем ногами. Вниз со стола полетели тарелки, сковородка, кастрюли. Мама и бабушка смотрели на них и смеялись и плакали.

– Теперь, наверное, вволю будет хлеба и сахара, – сказала бабушка.

Чай все еще пили с сахарином. Дядя Коля засобирался домой.

– Может быть, вернется Володя, или что-нибудь о нем узнаю, – сказал он, прощаясь с мамой.

В один из августовских дней мама решила собирать урожай на огороде, который был в пяти километрах от дома. Стояли теплые, безветренные дни. Лишь изредка в ясном небе проплывали белые пушистые облака. Жарко пригревало солнце.

Неожиданно приехал брат мамы – дядя Леня и нашел нас на огороде. Он привез буханку белого хлеба, сливочное масло и мед. Навсегда я запомнила, как мы резали куски пушистого белого хлеба, намазывали их маслом, а сверху поливали ароматным медом. На солнце мед переливался янтарем и волнистыми изгибами ложился на хлеб. Все мы зачарованно смотрели на эту красивую процедуру и, смакуя, откусывали по кусочку деликатесные бутерброды. Дядя Леня рассказал, что он приехал из дома, из города Сталино, что тетя Нила заболела и лежит в больнице, у нее обострилась бронхиальная астма, часто стали возникать приступы удушья, особенно ночью.

По совету профессора Болотова она курит сигареты, состоящие из двух трав в равных частях: багульник и мелкая жгучая крапива. Приступы надолго снимаются, но болезнь полностью не проходит.

– Это у нее на нервной почве, – говорил дядя Леня. – Она нервничает по всякому пустяку, и до сих пор не может успокоиться, что у нас нет детей. Но еще до того она часто простуживалась, часто у нее были бронхиты и воспаления легких. Мы подумываем о том, чтобы взять на воспитание племянника, кого-нибудь из детей ее сестер и братьев, или моих племянников. Жаль, что это будет на время. Но навсегда никто не отдаст.

Мама подумала о том, что, может быть, отдать им меня на год в третий класс: ей бы легче было хоть немного оставаться с матерью и маленьким сыном. Подумала, но ничего не сказала, постеснялась.

– Что слышно о Владимире? – спросил Леонид.

– Пока ничего. Не знаю, что и делать, сердце подсказывает недоброе, вестей от него нет с августа 1941 года. Сын растет, а отца еще не видел, мне так больно на него смотреть.

– Может, надо сделать запрос? – спросил Леонид.

– Но куда и кому, я не знаю.

– Ну хорошо. Я постараюсь узнать об этом, когда вернусь домой. Зайду к родителям Якубенко, повидаю Николая. Может, он что-нибудь знает? – сказал дядя Леня и заторопился уводить нас домой, так как надвигалась большая темная туча. В густо-синем небе поплыли раскиданные ветром облака. Небо заволокло тучами. Накрапывал мелкий, как сквозь сито, дождь.

* * *

Леонид Федорович Заварзин – родной брат мамы – был статный, красивый молодой мужчина (моложе мамы на 4 года), с темными вьющимися волосами, всегда подтянутый, гладко выбритый, аккуратный, всегда одет в чисто выглаженную рубашку и отутюженные со стрелками брюки.

Нила Васильевна (тетя Нила), несмотря на свою болезнь, очень внимательно ухаживала за мужем. У нее заранее были наглажены стопки сорочек, платков; вычищенные, выутюженные пиджаки и брюки. Когда дядя Леня выходил из дома, соседи смотрели ему вслед и любовались им. Единственное, что мешало чувствовать ему себя комфортно, это то, что с детства он был близорукий и зрение у него годами слабело. Очки он не всегда мог сменить и часто обходился без них, как только мог.

Для службы в армии до 1941 года он был признан негодным, но, когда началась война, призывали всех, невзирая на болезни. Добровольцем на фронт он не пошел из-за плохого зрения, да и помогать нужно было матери и сестре с двумя детьми.

Теперь, когда немцев прогнали, он уже больше боялся своих властей, они могли бы его арестовать за уклон от службы в рядах Красной армии. Фронту постоянно требовалось пополнение, поэтому дядя Леня временно скрывался где мог: ездил в поисках каких-нибудь продуктов. А теперь, когда тетя Нила была в больнице, он решил ненадолго съездить к матери и сестре (давно их не видел), привезти им что-нибудь из продуктов и уехать домой.

Мать, Анна Алексеевна, встретила дядю Леню со слезами, она очень беспокоилась о нем, когда он долго не приезжал. На потрепанном кожаном диване сидел четырехлетний Валерий и грыз кочан кукурузы. При входе дяди Лени Валерий с любопытством уставился на него, но уже через несколько минут они стали играть в прятки. Валерий показал ему оружие – подарок дяди Коли – и стал учить дядю стрелять в фашистов.

Дядя Леня видел бедную обстановку сестры, скромный обед: свекольный суп, пшенная каша и компот из слив, Валерию – молоко. Мяса не было. Мама, смущаясь, сказала брату:

– Я не ожидала, что ты приедешь, а то бы приготовила что-нибудь повкуснее: у нас есть лук, подсолнечное масло, яблоки.

– Да ладно, Тамара, я ко всему привык, и даже к голоду.

Подумав немного, дядя Леня начал издалека:

– Тамара, тебе, наверное, трудно с детьми и мамой. Где ты работаешь?

– Работаю в школе, получаю не много, 400 рублей, но нам часто дают продуктами: хлеб, крупы, иногда молоко. На рынке все дорого, но это временно. Война кончилась, и жизнь теперь улучшится.

– А как мама, как ее здоровье, наверное, трудно следить за детьми?

– Мама, конечно, ослабела из-за недостаточного питания. Все лучшие куски отдает Валерию. Эмма учится, ей тоже нужно лучше питаться, но я стараюсь, как могу, да и в школе каждый день дают бесплатные обеды: гороховый суп, картофельное пюре с подсолнечным маслом и компот из сухофруктов. Так что ничего, живем потихонечку.

– Тамара, а не могла бы ты отдать нам Эмму на год пожить, чтобы она у нас в третий класс пошла?

Мама оживилась, она уже об этом думала:

– Хорошо, я согласна на год. Думаю, что за этот год и у нас улучшится материальное положение.

Так и порешили. Мама отдала меня дяде Лене в город Сталино на жизнь и учебу в третьем классе.

Когда мы с дядей Леней приехали к нему домой, тетя Нила была уже дома, выписалась из больницы. Она нам очень обрадовалась, повела меня в маленькую комнатку, где стояли столик и кровать: «Здесь ты будешь жить».

На кровати с металлическими спинками и серебристыми шариками сидел плюшевый медвежонок в ожидании, что его возьмут на руки. Но я хотела куклу. Мою куклу Майю мама не дала мне с собой, чтобы я не отвлекалась от уроков. Но я сразу же смастерила сама себе куклу из ваты и лоскутков, сделав ей платье, укутав ее в цветной кусок ткани и укрепив нитками (шить я еще не могла).

Потом тетя Нила покормила нас вкусным обедом: щи зеленые из щавеля и крапивы со сметаной и яйцом, жаренная на кроличьем жире картошка, компот их свежих фруктов с очень вкусными коржиками.

Дядя Леня и тетя Нила жили на шахте «Провиданка», на окраине города Сталино. Своей квартиры они не имели и снимали небольшой флигель из двух комнат у хозяйки, которая жила одна в большом высоком деревянном доме. Дети ее со своими семьями жили в другом городе. Престарелая хозяйка собиралась умирать, часто об этом заговаривала с квартирантами. У нее болели ноги, и поэтому она редко выходила из дома. Она даже заказала себе гроб, большой, на ножках, выкрашенный черной краской и отлакированный, оббила его, как полагается, и держала на чердаке.

Двор был большой, с садом, в котором росло много вишневых, яблоневых и сливовых деревьев. Недалеко от флигеля стояли две клетки, в которых находились кролики. Мне нравилось их кормить капустными листьями и морковкой.

Училась я не очень хорошо, на тройки и четверки. Больше всего мне нравилась история. Учительница рассказывала о жизни первобытных людей, и мне это было очень интересно.

Я очень любила кино. Помню, нас повели на новый, только что вышедший в прокат кинофильм «Кащей Бессмертный» режиссера Александра Роу. Я была потрясена увиденным сказочным сюжетом на экране и несколько дней сидела на уроках, только и думая об этом фильме, вспоминала отдельные эпизоды и рисовала их на обложках тетрадей.

В третьем классе я была еще очень маленькой, играла в куклы, прежде чем готовить уроки. Я сделала себе куклу и мастерила ей платья, сидя у стола за уроками, а с куклой играла на коленях.

Однажды тетя Нила увидела, чем я занимаюсь, подошла, отобрала у меня куклу и сделала движение, как будто выбросила ее в печку (а на самом деле забросила ее на шкаф, я потом там нашла игрушку). Для меня этот эпизод был настоящей трагедией, я долго плакала и не хотела учить уроки.

После этого со мной был еще случай. Я отрезала у тети Нилы кусок ткани – замшевые заготовки для туфель, которые она хотела заказать себе в мастерской. Я хотела из этого куска замши сшить платье своей любимой кукле. Помню, я была строго наказана, меня долго не пускали в кино и на прогулки к подругам. В общем, для меня жизнь в этом году казалась не лучше заключения под стражу.

Тетя Нила была всегда раздражительная, неспокойная, и мне доставалось от ее окриков и наставлений. Видимо, болезнь с частыми осложнениями сказывалась на ее нервозности. При обострении бронхиальной астмы она курила травяные смеси или попадала в больницу.

Спокойный дядя Леня не вмешивался в мое воспитание. Он жалел меня, спокойным тихим голосом поучал меня, помогал учить уроки и говорил, что тетя Нила всегда права, что она добрая.

К началу четвертого учебного года я приехала домой. В это время мама получила извещение об отчиме, что он без вести пропал. Маме назначили за отчима материальную помощь – 11 тысяч рублей, и она написала его матери, Елене Павловне, чтобы разделить с ней полученные деньги.

Это было временным подспорьем, но все же у нас тогда появились продукты: кроме кукурузы, еще и сахар, сало, яйца. Бабушка, освободившись от домашних забот, садилась на крыльце на стул с высокой спинкой и читала повести Гоголя, напечатанные крупным шрифтом, с картинками.

Книга была уникальна по своим размерам и крупному шрифту. Бабушка читала без очков. Она сидела стройная, с копной белых однотонных седых волос, и все мимо проходящие смотрели и любовались ею.

В четвертом классе я училась хорошо, без троек, и моя учительница, Вера Кондратьевна, всегда меня хвалила.

В конце июня 1946 года к нам приехала из эвакуации (Узбекистана) тетя Клава с Майей и Володей. После похорон мужа, Степана Ивановича, тете Клаве было очень трудно с детьми, и она решила воспользоваться предложением мамы приехать к нам и жить вместе. На вокзале их встречал дядя Леня, помог добраться к нам на шахту «Комсомолец». Стоял жаркий, солнечный июльский день. Ветер лениво шевелил листья деревьев, обрывал белый пух с тополей. Легкие, почти невесомые хлопья медленно кружились в жарком воздухе и опускались на горячую землю. Под солнцем лежала золотистая бурая степь; под зноем от палящего солнца шли, возвращаясь домой, беженцы, шли медленно, поднимая песок и пыль.

Дядя Леня нес на руках моего двоюродного брата Володю. Исхудавший, желтолицый, страдающий от припадка малярии, Володя почти не мог идти сам. X-образные рахитичные ноги с трудом несли даже легкое исхудавшее тело. Майя была постарше и посильнее, молча несла свой рюкзак. У тети Клавы были отекшие ноги. Она шла медленно, с одышкой, часто останавливаясь. Мама знала по письму, что они придут утром (поезд ходил один раз в неделю), поэтому она ждала их к обеду. Уставшие, запыленные, разомлевшие гости сразу попросили воды попить и умыться.

Мама заранее нагрела бачок воды и стала по очереди их в корыте обливать водой, меняя каждый раз воду. Затем был обед, мама приготовила его из всего, что у нас было: мясной украинский борщ, котлеты с картофельным пюре и томатной подливкой, компот из свежих фруктов. По тому, как наши гости ели, было видно, что они долго голодали.

Мама с учениками

Для проживания мама предоставила тете Клаве с детьми большую комнату – зал, а мы устроились во второй комнате, поменьше, вчетвером: мама, бабушка, я и Валера. В нашей комнате была печка, которую мы топили, и она соединялась железными кольцами – покрытиями – со второй комнатой, откуда можно было готовить. Она же и отапливала обе комнаты через разделяющую их большую стену. Стену вокруг печки я часто белила мелом, смешанным с гашеной известью и кизяком (лошадиным или коровьим навозом).

Не прошло и двух недель, как у наших родственников начались приступы малярии. Их по очереди трясла лихорадка, температура тела поднималась до 40 градусов, но она сопровождалась резким ощущением холода, не хватало одеял, одежды, чтобы укрыть и согреть больных. Лихорадка часто сопровождалась явлениями психоза – следствие как самой малярийной лихорадки, так и от хинина, которым лечили больных. Очень долго, в течении нескольких лет, мучили больных рецидивы малярийной лихорадки и малярийного психоза.

В пятом классе я решила, что буду врачом. Недалеко от дома была поликлиника, мне нравилось смотреть на врачей в белых халатах.

Неожиданно из ссылки вернулся отец. Он был надломлен свалившимися на него бедами: жуткая трагедия с его матерью, разбитая семейная жизнь, сломившая его болезнь. Отец стал понемногу выпивать. Однажды он пошел провожать меня в школу, и по дороге рассказал много интересного, например, как по срезанному стволу дерева можно узнать, сколько ему лет. Предмет, который мне трудно давался, ботаника, стал для меня интересным и необходимым.