Еще учась в школе, Федор Григорьевич четыре года изучал Закон Божий, поэтому к вере он относился с уважением и глубоко. Но с приходом советской власти в Сибирь (она пришла фактически после 1922 года) появилась новая религия, коммунистическая. В храм ходить было все труднее. Люди ходили все меньше и молились дома, а потом церкви стали закрывать и сносить.
Когда Федор Григорьевич вступил в комсомол, то не считал, что это противоречит проповедям Божьим. Ни в каких антирелигиозных мероприятиях не участвовал никогда. В семье его воспитали, что любые насмешки над верой – это грех. Он говорил, что искра веры в его душе всегда теплилась и помогала в трудные минуты.
В Сибири над верующими не насмехались, но постепенно стали утрачиваться религиозные традиции. В первых четырех классах Федор Григорьевич изучал Закон Божий, но в наш безбожный ХХ век нужно было обо всем забыть. А то, что изучается в детстве и в молодые годы, забыть нельзя, это глубоко врезывается в память. И Федор Григорьевич все помнил, только ни с кем не говорил на эту тему, так как сам был коммунистом и находился в коммунистическом обществе. Федор Григорьевич считал, что коммунист это не тот, кто разрушает храмы или добивается для себя привилегий, а это передовой человек, который любит свое отечество и за его защиту готов пойти на смерть.
До конца 80-х годов прошлого века было рискованно открыто выставлять свое чувство веры. Из-за этого можно было подвергнуться наказаниям. Зная все это, видя торжествующее мракобесие, Федор Григорьевич не лез на рожон. Он глубоко таил в своей душе веру в Бога, но не выставлял ее напоказ, держался в стороне от воинствующих безбожников в среде чиновников. А как раз вот от этих «высоких» чиновников зависело повышение по службе и награды.
Мы с сыном Гришей крестились в один день. Ему было семь лет, мне – 40. Это было в Грузии, под Кутаиси, в храме древнего монастыря Моцамета – красивой церкви на холме, видной издалека, окруженной глубоким рвом, где в зеленой низине паслись овцы. Мы тоже пожертвовали овечку для монастыря и пустили ее пастись на лужайку. Крестил нас обоих одновременно пожилой грузинский священник Гиорги, вел службу он на грузинском языке. Мы босыми ногами трижды обошли вокруг купели по цементному полу. Священник окропил нас святой водой, а потом на грузинском объяснял что-то нашей спутнице – Леле Александровне, у которой мы жили в деревне летом. Вернулись мы домой к Леле Александровне, она заранее приготовила угощение и накрыла стол, в центре которого лежал на блюде жареный поросенок с зеленой травкой в зубах. Как обычно, были жареные цыплята, хачапури, лаваш, домашний торт и, конечно, домашнее вино из собственного винограда. Леля Александровна сама ухаживала за виноградником, обрабатывала его медным купоросом от вредителей, поливала, потом собирала урожай и приглашала людей помочь ей отжимать виноградный сок, который по специальной технологии превращался в вино. Муж работал в Тбилиси и приезжал по выходным. Сын плавал на судне рыбнадзора. В общем, ей они не помогали. Она гордо заявляла, что у нее появились силы и энергия после того, как прооперировал ее Федор Григорьевич по поводу двойного аортально-митрального порока сердца.
Федор Григорьевич был удивлен таким обедом и столом, заставленным разными яствами. Спросил: «Это по поводу чего такой обед?» Мы скрыли от него причину, объясняли как-то неотчетливо, то ли по поводу именин ее сына, то ли еще как-то. Федор Григорьевич был в то время директором НИИ пульмонологии, и мы боялись его подвести. Такое уж было время.
В нашей семье были крещеные только бабушка Анна Алексеевна и мама. Мы с Валерием родились уже в условиях атеизма. Валерия убедил креститься сын Гриша уже в 90-м году в Петербурге.
Григорий пришел к вере, когда учился в хоровом училище в Капелле. А в консерватории кафедрой марксизма-ленинизма заведовал педагог, в душе своей скептически относящийся к «научному атеизму». Он и зародил в своих учениках искры веры. Студенты обратились к ректору Петербургской духовной академии за разрешением посещать библиотеку. Многие стали верующими. А поскольку уже проходила настоящая перестройка в умах ученых, то вскоре кафедра марксизма переименовалась в кафедру естествоведения.
А первый пасхальный стол я приготовила еще в начале 70-х годов. Испекла куличи, покрасила яйца и сварила пасху, украсив этим стол. Волновалась, не знала, как отреагирует Федор Григорьевич. Но он оказался растроган до глубины души, вспомнил детство с красивыми и давно забытыми православными традициями. С тех пор мы стали делать пасхальный стол ежегодно и даже постепенно, осмелев, приходить на пасхальный крестный ход. Государственная пропагандистская машина пускала в ход хитрость: чтобы отвлечь людей от храмов, в пасхальную ночь во всех кинотеатрах страны давали лучшие фильмы.
В первый раз (не считая детских лет до революции) Федор Григорьевич причастился в 90-х годах в церкви Дмитрия Солунского. Этому в большой степени поспособствовал друг нашей семьи, о котором говорилось выше, художник Николай Сергеевич Чуков. Он объяснил смысл причастия, подготовки к нему, исповеди. Федор Григорьевич тогда простодушно возразил: «А я безгрешен!» В самом деле, он же никого не обижал, лечил людей, делал добро. Николай Сергеевич улыбнулся и мягко ответил: «Федор Григорьевич, безгрешен только Бог».
После этого мы уже чаще стали ходить в церковь причащаться. В церкви Иоанна Предтечи мы несколько раз впервые соборовались, нас причащал отец Валентин, очень милый, ласковый батюшка. После смерти митрополита Иоанна его и многих других священников, служивших при митрополите, отправили из Петербурга в область.
Федор Григорьевич говорил: «Я всегда откликался сердцем на человеческое несчастье, поэтому Бог дает мне возможность до ста лет заниматься делом, которое составлет смысл моей жизни». Он сказал, что самым дорогим его пациентом был митрополит Иоанн.
За год до ухода из жизни владыка лечился в клинике, руководимой Федором Григорьевичем. Как-то зашла речь о покаянии, и митрополит заметил: «Если каждый без исключения человек нуждается в покаянии и спасении, то почему же нельзя того же сказать о целом народе, нации, государстве?» Далее он развил свою мысль. Он сравнил каждый народ с ребенком со своим неповторимым характером. И стоит только ослабнуть Христовой проповеди, всякий народ может быть ввержен в пучину самоуничтожения и беспорядков. Покаяние – это перевернутое сознание, отступление от греха любого конфликта в семье, которое есть зерно войны.
Мужа тогда восхитила простота и искренность его слов. «Беседуя с владыкой Иоанном, – говорил он, – я понял, что делюсь своими мыслями с наиболее просвещенным собеседником».
Мы встречались с митрополитом Иоанном на заседании Союза писателей, членом которого он являлся. Тихо, смиренно, но твердым голосом он проповедовал о пути России. Россию трудно победить на войне, ее можно победить, только разрушив ее изнутри, разложив нравственно и отняв у нее веру. У него выходили книги, в которых находила выражение его независимая гражданская позиция. Некоторые из них нам удалось вовремя купить. И вдруг нам сообщили, что митрополит Иоанн скончался. Это случилось недалеко от нашего дома на реке Карповке в здании недостроенной гостиницы. Там проходила какая-то презентация, возможно частичное открытие каких-то помещений. В это время там на какой-то презентации находился мэр города А. Собчак с супругой. Неизвестно, по какому вопросу пришел владыка, может быть, с какой-нибудь просьбой. Владыка прождал около часа в вестибюле холодного, неотопленного помещения. Вышли, наконец, Анатолий Собчак с женой и попросили владыку благословить их. Владыка поднял руку для благословения, пошатнулся и упал, потеряв сознание.
Ученик Федора Григорьевича, хирург Сергей Михайлович Лазарев, дежурил в этот день в клинике. Ему позвонили и вызвали к владыке, так как он лечился в этой клинике. Когда хирург приехал, было уже поздно.
Мы присутствовали при отпевании владыки в Троицком соборе Александро-Невской лавры. Но на Никольское кладбище нас не пустили. Прошли только священники и кое-кто из администрации. Народ был оттеснен за ограду. А гостиница на набережной реки Карповки так и осталась недостроенной и простояла мрачная, темная (без электричества) несколько лет. Затем ее стали демонтировать. Года два ежедневно стучали какими-то инструментами типа отбойных молотков. Наконец полностью разрушили здание гостиницы. Теперь уже год как на этом месте строят что-то похожее на гостиницу, но одним зданием, кораблем, нависающим над небольшой набережной реки Карповки. А в разделенном на несколько корпусов, многоэтажном здании все равно нет красоты. Не гармонирует с красиво извитой рекой, над которой в стороне стоит здание ставропигиального (под патриаршим управлением) Иоанновского женского монастыря, который построил Иоанн Кронштадский. В этом монастыре находятся его мощи. Мы с Федором Григорьевичем часто приходили туда по воскресеньям и праздникам, присутствовали при его освящении патриархом Алексием II после восстановления. Исповедовались мы там чаще всего у отца Дмитрия. Это был молодой, красивый священник с голубыми глазами, русыми волосами до плеч и тонкой талией, с расклешенной сутаной. Он чем-то напоминал Д’Артаньяна. А позже нашим духовником стал отец Георгий, человек с широкой душой и добрым сердцем. Как-то мы с ним шли к нам домой причащать мою маму, а при выходе из церкви стояла женщина с отекшим пропитым лицом, просила милостыню. Я часто ей раньше подавала. Отец Георгий остановился и стал искать деньги, чтобы ей дать. Я потом сказала: «Батюшка, ведь пропьет». А он мне ответил: «Это нас не касается, раз просит, нужно всегда давать, не отказывать». Этот урок я запомнила и с той поры всегда подаю, когда просят.
Сколько по всей России было разрушено церквей, соборов, монастырей, часовен! Для меня непостижимо, как можно разрушать такую красоту хотя бы с исторической и эстетической точки зрения.
В Петербурге есть очень известная часовня Ксении Блаженной. Мы тоже были на ее освящении после восстановления. Я там молилась за здравие всех моих родных. В последние годы Федор Григорьевич иногда заходил в храм или часовню перед сложными операциями. А один раз даже попросил помощи в путешествии. Его приглашали в Канаду на съезд кардиохирургов, и эта поездка была бы очень важна для отечественной хирургии, ее престижа, он ее долго ждал. Но были 90-е годы, страна была нищая, и Министерство здравоохранения не могло найти валюту для командировки. И вот на следующий день после молитвы в часовне поступили необходимые деньги из Министерства!
Я каждый год ездила на Донбасс, в Горловку к маме. Вспоминается один случай, возможно, убедивший меня в силе искренней молитвы. К нам в квартиру ворвались пьяные и агрессивные парни, какие-то знакомые брата, и стали требовать с нас с мамой денег за какой-то его долг. На наш отказ они стали угрожать убить его или маму. Мужики были возбужденными, похоже, не только пьяные, но и под наркотиками. Я испугалась, представила страшную картину убийства брата или мамы. Убежала в свою комнату и стала молиться перед иконой Богородицы. Не помню, что говорила, но была очень потрясена. Они долго спорили, угрожали. Один даже размахивал ножом. Но тут вдруг погас во всей квартире свет. Я слышала только крики, шум, потом все смолкло. Я была в ужасе. Когда потом зажегся свет, я увидела на полу и на стене коридора кровь. Валерий сидел на диване, а мама, бледная, стояла, не понимая, что случилось. А оказалось, что в темноте один из них поранил своего напарника. Милиция приехала только к утру и грубо требовала от меня не писать заявление. Я была убеждена, что меня спасла молитва.
В 1998 году я настояла на переезде мамы и брата в Петербург. Возраст мамы приближался к 90, она ходила с трудом из-за перенесенного инсульта. Я приехала, прожила в Горловке месяц, подлечила маму так, чтобы она начала уже вставать. Потом приехал мой сын Володя, помог оплатить за два года все счета за квартиру и оформил ее для продажи. Валерия рассчитали с работы. Квартиру всю вымыли, мебель продали, вещи и книги раздали соседям, но тут вдруг сын Валерия Володя стал проситься уехать с нами, потому что он работал на коксохимическом заводе и стал болеть. К тому же он только демобилизовался из армии и хотел заработать себе на свадьбу.
Я позвонила в Петербург и спросила Федора Григорьевича, как быть. Ведь я и так везу маму с братом, а тут еще и племянник. Муж ответил: «Ну что ж, вези всех».
Так я в поезде всех и привезла, а Федор Григорьевич всех прописал. Маму в городской квартире, а брата и племянника на даче. Племянника Володю устроили на работу по профессии, он окончил машиностроительное училище, но случилась беда. Через год после переезда в Петербург, возвращаясь с работы в дождь, он переходил железнодорожный путь под раскрытым зонтиком и не заметил, как набирал скорость движущийся позади паровоз. Машинист потом объяснял, что не мог уже затормозить и наехал на Володю. Это была трагедия. Такая нелепая смерть! Ему было всего 24 года, впереди была вся жизнь. Так, недалеко от нашей дачи в Зеленогорске была открыта у нас первая могила на кладбище.
Потеряв сына, Валерий с трудом переносил эту трагедию и все больше курил. Еще как-то его отвлекал уход за мамой. Но маме становилась все хуже, она слабела. И как-то, встав с кровати, зацепилась за табуретку, упала и сломала шейку бедра правой ноги. Оперировать ее в этом возрасте нам не советовали, а консервативное лечение мало помогало. И через полгода на 91-м году жизни она умерла.
Похоронили ее рядом с внуком Володей через год после его гибели. Валерий очень переживал и все больше курил. Через полгода у него появилась язвочка в области зуба, которая очень быстро переродилась в рак верхней челюсти.
Госпитализировали его на кафедру челюстно-лицевой хирургии. Оперировать не решились, рискованная была локализация опухоли. Он прошел весь курс положенного лечения, но продолжал курить. И в 60 лет ушел из жизни.
И так мы три года подряд хоронили своих родных на Зеленогорском кладбище и отпевали их в храме Казанской Божьей Матери.
Храм долго был в запустении, вмещал в себя склад с овощами. Федор Григорьевич вместе со своим другом Владимиром Васильевичем Ермиловым много времени тратил на очищение храма и передачу его прихожанам. Организовывали митинги, шествия людей по улицам Зеленогорска. Администрация города тогда была лояльна и уступила требованиям народа.
Помню, как мы пришли в этот храм на первую пасхальную службу. Стены были белые, пустые, без икон, иконостаса не было. По обе стороны стояли две тумбы, покрытые вышитыми дорожками, на которых лежали крест и Евангелие, освещаемые свечами. Но было радостно и спокойно на душе. А потом мы часто приходили в этот храм и на утренние службы, и на всенощную перед Рождеством и Пасхой. Духовник у нас был отец Владислав. Он же венчал нас и сына.
Мы с мужем решили обвенчаться, когда исполнилось 25 лет нашей совместной жизни – серебряная свадьба. Было как-то необычно, но хорошо, уютно на душе. Я заказала мужу черный смокинг с белой трикотажной сорочкой, а себе вышитое белое платье из крепдешина. Оба мы были взволнованы, дома устроили праздничный ужин, на котором присутствовал московский друг Федора Григорьевича с женой.
Когда мы рассуждали о вере, то много было сомнений, особенно у меня, о догматах веры. Как можно верить, если не видишь и не слышишь Бога, не можешь его ощутить и прикоснуться. Спорил со мной сын Григорий. Каждый вечер, придя из училища, начитавшись богословной литературы в духовной библиотеке Александро-Невской лавры, он убеждал меня в том, что не надо ощущать, осязать, надо просто верить, доверять апостолам и Святым Отцам. Кислород разве можно пощупать? А любовь?
А. П. Чехов писал, что человек должен быть или верующим, или ищущим веры, иначе это пустой человек. Но сомнения часто возникали. Это не так просто, вера не в детстве заложена. И только теперь я стала понимать, что всю мою жизнь вел и оберегал меня Господь. Не успев родиться, я уже тяжело заболела коклюшем, но выжила. Вскоре началась война: оккупация, голод, холод, жили под бомбежками. Мама одна, без отца, с маленькими детьми и бабушкой старенькой с трудом добывала еду – выжили. С трудом поступила в институт и сама себе чуть не сорвала учебу. На втором курсе родился сын Володя. Помогла свекровь, взяла на воспитание сына. Пять лет проработав на шахте Донбасса Горловского района, получила направление в ординатуру. С трудом получила путевку в санаторий «Шахтер» в городе Ессентуки. И вдруг судьбоносная встреча с Федором Григорьевичем, подарившая мне 44 года счастливой жизни. Вырастила сыновей, четверых внуков, недавно появилась правнучка. Есть за что Бога благодарить.
А еще я считаю своей заслугой то, что мне удалось воцерковить сестру мужа – Людмилу Григорьевну. Теперь, когда ее нет, мне ее очень не хватает. Бывало, я чем-то огорчена, или какая-то у меня трудная ситуация, я звоню Людмиле Григорьевне, жалуюсь ей, и она дает мудрые советы, утешает, успокаивает. Я умиротворяюсь, и моя нервная система постепенно приходит в равновесие. Мы были с ней как подруги. Она меня очень хорошо понимала.