Давно я мечтала побывать на родине мужа – в Сибири. Я много думала об этой огромной, загадочной русской земле, где родился мой муж, куда были сосланы декабристы. Как-то Федора Григорьевича пригласили в Якутск на онкологическую конференцию. Посоветовавшись, мы решили использовать это приглашение, чтобы всей семьей кроме Якутска побывать в Иркутске, где у мужа оставались родственники, и на его малой родине – в Киренске.
До Иркутска мы ехали более четырех суток, дорога очень интересная. К концу вторых суток проехали Тюмень. А когда-то княгиня Трубецкая, путешествуя за мужем в Сибирь, достигла Тюмени только на двадцатый день! Проезжали также Свердловск (теперь Екатеринбург), Пермь, Омск, Новосибирск, Красноярск, Братск.
Когда мы проезжали границу Европы и Азии, там стоял белый пограничный столб у станции «Вершина». Потом тянулись тайга-леса на тысячи километров до самого Иркутска. Природа Сибири из окна купе производила впечатление своей величественностью – бескрайностью таежных лесов и протяженностью степей до бесконечности. Мелькали очень бедные деревни, деревянные полуразрушенные дома, черные покосившиеся постройки не то из камыша, не то из каких-то кустарников, без черепицы, кирпича; даже хорошего дерева не было в постройках деревянных домов. Возможно, эти дома остались еще от XIX века. Один пассажир в поезде рассказывал о казнокрадстве местных секретарей обкома в Сибири да и в европейских областях. В газетах писали, как какой-то секретарь обкома был снят с работы за то, что подарил сыну на свадьбу государственную машину «Волга». Из окон купе обращали внимание на то, что редко мелькали стада коров и овец.
До Иркутска 5450 километров. Приехали поздно ночью, в час. Встретили нас родственники: Васса Григорьевна с сыном и невесткой Эльзой, Людмила Тимофеевна (Любушка, как мы ее называли), писатель Вячеслав Шугаев с супругой. Людмила Тимофеевна Глебова была близкой подругой племянницы Федора Григорьевича – Галины, дочери его родной сестры Вассы Григорьевны. Дружба у них сложилась на редкость необыкновенная, они были как родные сестры. И вдруг Галина тяжело заболела. Подозревали роковой диагноз. Галина, не раздумывая, прилетела в Ленинград к своему дяде Феде. Федор Григорьевич осмотрел ее, провел ряд обследований и направил в онкологический институт на Песочной. Там Галина долго обследовалась и лечилась около шести месяцев. За это время Людмила Тимофеевна дважды брала отпуск за свой счет, прилетела ухаживать за своей подругой, готовила ей диетическую пищу, приносила продукты с рынка, дежурила у постели Галины по многу часов. Жила она у нас на даче в Комарово. Станция Песочная находилась между городом и дачей.
Мы подружились. Любушка добрая, отзывчивая, заботливая и неординарная в отношениях с людьми. Галине становилось все хуже. Химиотерапия, радиотерапия ей мало помогали, болезнь прогрессировала, и мы забрали ее домой к себе на дачу.
В это время Васса Григорьевна жила у нас, а Людмила Тимофеевна уехала в Иркутск навести порядок в квартире Галины, чтобы туда ее привезти. Она сама отремонтировала квартиру изнутри: выбелила, выкрасила, вычистила ее всю и ждала Галину. А Галина уже мало ходила, больше лежала. Однажды, зайдя в ее комнату, я увидела, как изменился цвет ее лица, он стал серым с желтоватым оттенком. Я подумала о метастазах в печень. Федор Григорьевич прощупал увеличенную печень и сказал Вассе Григорьевне, что Галю нужно срочно увозить домой. Васса Григорьевна улетела вместе с Галиной. Любушка их встретила с мужем Галины – Александром Андреевичем, который работал инженером на каком-то заводе. Все они поселились в чистой, отремонтированной квартире, Любушка ухаживала за подругой, всю самую трудную работу брала на себя.
Я восхищалась добротой и трудолюбием этой женщины. С какой заботой и любовью отдавала она свои силы и энергию, старалась возродить к жизни угасающую свою подругу. Три месяца общались они, вели разговоры на философские темы о короткой, недолговечной жизни человека, да еще и прерываемой тяжелыми болезнями. Вскоре Галина умерла. Васса Григорьевна еще десять лет шефствовала над дочерью Галины – Леной, у которой было пятеро детей. Помогала ей во всем опять же Любовь Тимофеевна. Потом Любушка часто прилетала к нам по работе в командировки или в отпуск летом.
Так Галина передала мне свою подругу, и мы с Любушкой были самыми дорогими друг другу людьми до конца ее жизни.
В первую нашу поездку в Иркутск устроила нас Любушка в гостинице «Ангара», в последующие приезды мы останавливались только у нее в квартире. Номер в гостинице был неплохой, но очень маленький, без холодильника, горячая вода подавалась переменно.
После ванны долго не могли заснуть. К тому же к нам в гостиницу пришел главный хирург Иркутска – Евгений Авраамович Пак с сыном, и мы проговорили до трех часов ночи, обсуждали план работы и путешествий в период пребывания в Иркутске. От перевозбуждения и новых впечатлений, конечно, не спалось. К тому же мы еще жили по московскому времени, которое указывало на 10 вечера. В поезде мы сделали ошибку – не переставили часы для постепенного перехода к востоку и не приспособились к резкой разнице иркутского времени. А я еще, как всегда, перед сном читала до четырех часов «Милого друг» Мопассана. В четыре часа внезапно тишину рассек большой, многоголосый хор птиц. Они начали петь все сразу (видно, под крышей была масса гнезд). Напротив засветилась стеклянная витрина окон высотного здания. Казалось, будто внутри горел электрический свет. Вокруг было так светло, что свет от электричества не мог быть таким ярким. Высоко над зданием висели нежно-розовые облака на фоне голубого неба. Налюбовавшись таким рассветом, которого никогда не бывает в Ленинграде в июле, я наконец уснула. Федор Григорьевич уже спал. Он засыпает сразу, как только коснется подушки, и спит непробудным сном до утра.
Утром спали долго, по московскому времени до 8 утра, а по местному было уже 13 часов. Половина дня прошла очень быстро. Обедали у Вассы Григорьевны, у нее были ее родственники – Лена (дочь Галины), ее отчим Александр Андреевич, сын Вассы Григорьевны – Леонид. Вечер прошел в долгой беседе, в конце обсуждали главный вопрос страны – как улучшить жизнь людей. Местные рассказывали о причинах бедности населения: из Сибири вывозят всё, что могут, и все, кто может. Развилось множество концепций, касающихся различных полезных ископаемых. Природные богатства заготавливались для иностранных держав: медь, аллюминий, лес, железо, газ, нефть, уголь, руда, золото, мех, ну и рыба, и, конечно, икра. Эти же разговоры мы услышали и от иркутской интеллигенции: писателей, архитекторов, врачей, которые обо всем этом говорили с болью. Иностранным государствам нравилась вся эта наша система, и они в то время относились к нам благодушно. Из гостиницы, которая располагалась на берегу Ангары, мы в часы нашего короткого пребывания в номере любовались могучей красавицей рекой, плененной Иркутской ГЭС, прекрасным мостом, соединившим районы на манер магистрали. Сорок лет назад здесь был лишь понтонный мост, убираемый на зиму. Сам город значительно разросся в основном за счет окраин, застроенных домами современной архитектуры, а старые улицы изменились очень мало. Днем было так жарко, что в шерстяном костюмчике с короткими рукавами тяжело дышать. Вечером, к пяти часам, сразу же ощущался холод, от которого я ежилась и замерзала. Бродили по набережной Ангары, по улице Подгорной, которая многое напоминала Феденьке о юных годах, о том, как он учился кататься на велосипеде по площади, и о многом другом.
Дома на этой улице деревянные с кружевной резьбой, но очень старые, черные, покосившиеся. Город грязный, захламленный, много мусора на улицах. Новые дома беспорядочно разбросаны среди старых, а старые представляют собой неприглядное зрелище. Дворы заброшенные, со скопищем мух. В каждом старом доме до восьми коммунальных квартир, неремонтированных, убогих, в которых тоже хозяйничают мухи. Прогулялись по парку. Снова легли спать в час ночи.
23 июня в 4 часа утра снова нас разбудил хор птиц, а к пяти часам уж розовел рассвет горящим ярким огнем в окнах противоположного высокого здания. Обедали мы у Леонида – сына Вассы Григорьевны. Вечером слушали в театре оперу «Севильский цирюльник» Томского оперного театра. Сюзанна была хороша: молодая, изящная, игривая, с хорошим сопрано. Остальные голоса слабые, особенно плох был тенор, и Дон Базилио тоже ничем не отличался. В гостинице мы решили зайти в ресторан выпить чаю. Оставался час до закрытия ресторана. Администратор, молодая женщина с жестким профилем и хищным взглядом, отказала нам, сказала, что обслуживает иностранцев и чиновников высокого ранга. Мы поднялись к себе в номер, я заварила чай, открыла консервы с джемом, достала печенье, конфеты. Не заметили, как снова досиделись до часа ночи.
В понедельник утром, пока я спала, Федор Григорьевич уже побывал в больнице, в министерстве, как было у него запланировано, а потом, вернувшись в гостиницу к 13 часам, заявил, что мы завтра уезжаем на Байкал.
Путешествие по озеру предстояло на небольшом катере с командой из трех человек и нас в обществе 5–6 пассажиров. Рано утром мы отправились вверх по Ангаре. Было начало июля. Шестьдесят километров, что отделяли нас от Байкала, прошли незаметно.
Благодаря плотине вода в Ангаре у Иркутска поднялась довольно высоко, и мы шли как по тихому плесу. Только около Байкала течение сделалось быстрее. Посреди Ангары, у самого ее истока, возвышался огромный камень. По легенде, старик Байкал рассердился на свою дочь Ангару, которая побежала навстречу Енисею, и бросил в нее камень. Вода в Ангаре, как и в Байкале, чистая, прозрачная, и мы пили ее, зачерпнув ковшом.
Плыли до позднего вечера, а когда стемнело, завернули в бухту, где уже стояли другие катера. Члены команды сели в лодку и, отплыв немного, забросили несколько небольших сетей.
Легли мы спать очень поздно. Невозможно было рано засыпать. Несмотря на то что холодный ветер пронизывал насквозь, никто не хотел уходить с палубы, и мы подолгу оставались дышать чистым холодным воздухом Байкала. Спалось хорошо. Каюты удобные, одна четырехместная с теплыми одеялами и отоплением.
Проснулись внезапно. Было 4 часа утра. На востоке едва розовели облака. Я разбудила Феденьку встречать рассвет на Байкале. Мы поднялись на палубу. Вокруг тишина. Умывшись холодной байкальской водой, напились ею.
За все время пребывания на Байкале, несмотря на холодный ветер, никто из нас ни разу не простыл. Вокруг расстилалась зеркальная водная гладь. Левый берег окружали высокие, дымчатые горы, покрытые сверху пеной белых облаков. Издали они напоминали торт с кремом из взбитых сливок. Поверхность воды очень прозрачная, через которую видно, как постепенно вокруг появляются целые стаи рыб.
Они начинают выныривать, образуя множество кругов на воде. Рыба просыпается и резвится, встречая солнце. Вслед за плеском рыб тишину нарушают крики чаек. Они низко носятся над водой, быстро, едва коснувшись ее поверхности, ловко подхватывают рыбку и снова взлетают. Их охота за рыбой совсем не заметна, так быстро садятся они и взлетают, что кажется, будто чайки тоже играют перед восходом солнца. Дымчатая полоса облаков вдали медленно раскрывается темно-розовым свечением. Цвет этот меняется на глазах, переходя постепенно в багрово-красный, оранжевый и ярко-желтый.
По воде запрыгали оранжевые блики. Теперь над водой появился, выплывая, ярко-красный шар. Смотреть на него еще можно спокойно, потому что он еще окутан покрывалом серых облаков. Быстро, освобождаясь от них и изменяя цвет на оранжево-желтый, шар, наконец, всплывает над облаками, и сразу же глаза ослепляет первый золотистый яркий луч. Тут же, будто невидимой рукой волшебника, оранжевые блики на воде исчезли и слились в одну огненную дорожку. Рука волшебного дирижера продолжала творить чудеса, белая, взбитая пена облаков, лежащая на вершине гор, розовея, стала медленно подниматься над горами все выше и выше, и, наконец, стала расплываться, образуя причудливые формы. Незаметно, когда появился дружный хор множества разноголосых птиц, солнце уже высоко поднялось над Байкалом. Спать не хотелось, и мы наблюдали, как рыбаки разделывали выловленную в сетях рыбу – ночной улов.
Варили уху из омуля и хариуса. Аромат дразнил и щекотал наши желудки. На палубе соорудили импровизированный стол и нас пригласили завтракать. На второй день плавания мы рассматривали крутые берега Байкала, широту его зеркальных, слегка рябистых вод. Обедали, причалив к берегу. Рыбаки жарили хариуса на вертеле из плотных деревянных прутьев. Такой вкуснятины я ни раньше, ни после не ела, вкус омуля и хариуса запомнился мне навсегда. А тем, кто приезжает из Иркутска, я заказываю омуля, хотя теперь он стал дорогой и продается только в магазинах: рыбакам-одиночкам не дают удить его. Как только они появляются с небольшой поклажей, их встречает рыбнадзор, и всю рыбу отбирают. Недавно ко мне приезжала родственница Любушки и рассказывала о том, что не смогла купить омуля у рыбаков, купила и привезла немного из магазина.
На третий день мы приплыли к острову Ольхон и, пройдя вдоль его берегов, подъехали к поселку Хужер. Оказалось, что там ждала Федора Григорьевича местная учительница Мария Егорова. Она попросила зайти к ним и посмотреть ее больную сестру Екатерину, у которой был митральный порок сердца. Мария узнала, что хирург Углов находится на Байкале, а с ним еще главный хирург Иркутска. Так Мария добилась непосредственной связи с нашим катером и попросила консультации ее больной сестры. В Хужере нас уже ждали семья Марии, соседи и многие друзья, знакомые. Все собрались во дворе за большим деревянным столом. Пока Федор Григорьевич осматривал больную Катерину, родственники ее пошли на пастбище за молодым бычком, чтобы его для нас зарезать. «У нас обычай встречать гостей свежим мясом», – сказала Мария. Пастбище было далеко, и Мария поехала туда на своем мотоцикле.
Осмотрев больную, Федор Григорьевич установил у нее диагноз: митральный порок с выраженным митральным стенозом. Слушать сердце он умел в совершенстве, не уступал фонокардиографу.
Марии он написал направление в свою клинику госпитальной хирургии 1-го ЛМИ для оперативного лечения. Договорились, что больную привезут осенью, в сентябре.
На обеденном столе появилась бурятская водка, похожая на грузинскую чачу. Пили ее даже женщины. Затем принесли блюдо с большими кусками телячьего мяса, от которого шел ароматный пар, мясо очень вкусное, мягкое. Еще было национальное блюдо из крови барана, но мы его только попробовали, вкус напоминает жареную печень. Чай пили из байкальских трав, в основном из чабреца. Затем пели сибирские песни. Оказалось, что местные жители сибирских песен не знают, хотя жители были наполовину из русских, наполовину из бурятов. Пели в основном мы с Федором Григорьевичем, Любушка и Евгений Авраамович Пак.
Хужер насчитывал до двух тысяч жителей. Население рыбачит, трудится на рыбозаводе, обрабатывающем колхозные уловы. Лесов на острове немного, в основном степи, где пасутся стада овец и оленей.
Сообщение с большой землей только летом – катерами, есть даже понтонная переправа, а в распутицу и зимой – самолетами.
До позднего вечера мы пробыли в этой гостеприимной семье, гуляли по острову, подошли к подножию стоящего у воды огромного камня высотой до 30 метров. Его называют Шайтан-камень. Старики буряты считают его священным.
На берегу разложили костер. Кто-то принес свежих омулей, и их стали жарить на рожне. Это заостренная, как штык, палка из крепкого дерева (отсюда выражение «не лезь на рожон»). Получился своеобразный шашлык из рыбы.
В двенадцатом часу ночи мы вернулись на катер и поплыли в обратный путь.
Местные жители никогда раньше не называли Байкал озером, они обращались к нему как к живому существу, ценили, уважали, берегли как чудо природы, дарящее радость, которое было главным поильцем и кормильцем.
Байкальское море окружал песчаный берег, густой лес. За лесом – теплые озера, отдаленные от пляжа песчаными дюнами, покрытые карликовой березой, редкими деревьями, мелкими травами с мелкими цветочками. В лесу ближе к берегу росла сосна, много грибов – маслят, моховиков.
Осенью вызревает брусника. Поселок Хужер – любимое место отдыхающих туристов. Здесь же находится краеведческий музей, второй после Лимнологического в НИИ.
На берегу Байкала представлена богатая фауна озера, экспонаты музея – обломки глиняной посуды, которая изготавливалась 4000 лет назад, в эпоху неолита. В IX, X веке пришли на остров монголы, изгнали местные племена, и в результате ассимиляции пришлых монголов с оставшимися на острове Ольхоне местными племенами появился новый народ – буряты. Ольхонские буряты являются шаманистами, язычниками. Буряты издревле поклоняются духам, и мыс Бурхан считается дворцом небожителей, а поселок Хужер они обходили стороной, чтобы не осквернить это святое место. Поселок заселялся в основном русскими. На острове Ольхон население занималось государственной рыбной ловлей. Ловили до 380 центнеров омуля. В середине 60-х годов стали появляться дикие туристы с палатками. Они варварски рубили деревья в заповедном лесу.
В 90-х годах начался массовый туризм на остров. Самый красивый природный комплекс на Байкале осваивается так, как будто он не является гордостью всей России, а находится в руках сельской и районной администрации: часть красивейшего природного комплекса поделена на куски и продана приближенным, а затем перепродана по рыночным ценам «большому бизнесу».
Обо всем этом рассказывала библиотекарь хужерской библиотеки Любовь Глебовна Кирильчук. Путешествие по Байкалу закончилось посещением Лимнологического института и музея фауны Байкала. Экскурсовод вдохновенно рассказывала нам о подводной жизни озера. Экскурсовод Валентина Ивановна с тревогой говорила о загрязнении Байкала, уничтожении подводной жизни. У нее собралось много об этом разного материала, отчетов. Целлюлозный комбинат сбрасывал в Байкал массу ядовитых веществ, а администрацию комбината поддерживала Академия наук СССР.
Байкал уникален по целому ряду факторов. Прежде всего, по запасам пресной воды, около пятой части мировых запасов. По количеству и вкусовым качествам эта вода изначально не знает себе равных. Байкальскую воду сибиряки привыкли пить не кипяченую. Федор Григорьевич вспоминал, что еще студентом пил сырую воду из озера, и если появлялись до этого какие-то неприятные ощущения в желудке, то все восстанавливалось. Вода в Байкале подвергается непрерывной обработке естественным путем, проходя двойной биологический фильтр, который обеспечивают мельчайшие моллюски и водоросли и который является достоянием Байкала. Но биологическому фильтру угрожают отравляющие минеральные и органические отходы – сульфиды и фенолы. Даже при разбавлении стоков до 10 тысяч раз и после очистки воды изменяется реакция рыб. Лимнологический институт изучает возникающие проблемы и защищает Байкал от загрязнения, чтобы увеличить численность омуля, нерпы, бычков.
Сибиряки рассказывали, что японцы просили разрешения построить завод по разливу воды Байкала, чтобы в Японии продавать ее как первосортный напиток.
«Мы не знаем другого подобного озера на земле, – говорили сотрудники Лимнологического института. – В нем обнаружено свыше тысячи представителей флоры и фауны, которых нет нигде в мире. И сколько бы мы ни изучали Байкал, он таит в себе еще множество загадок».
В Иркутске мы осмотрели музей декабристов, дом, где жили жены декабристов: Волконская и княгиня Трубецкая. Квартиры их были благоустроены. Привезены мебель, посуда, одежда, книги и даже рояль. Посетили церковь и захоронения в ее ограде, среди них увидели могилу Трубецкой и ее маленького ребенка, родившегося в ссылке.
Позже мы узнали, уже уезжая из Иркутска, о судьбе больной женщины Екатерины из поселка Хужер. Как рассказывали, накануне отъезда в Ленинград, в клинику, сестра Марии Катя решила во что бы то ни стало принять ванну. Несмотря на сильную одышку, общую слабость, она села в почти горячую ванну. Одышка усилилась, и она потеряла сознание. Через несколько дней она скончалась от сердечной недостаточности. Известно, что принимать ванну людям с пороком сердца нельзя. Для соблюдения гигиены можно обтирать тело мокрым полотенцем прямо в постели, чтобы больные не остывали и не испытывали физического напряжения.
В Иркутске Федору Григорьевичу предложили выступить с лекцией на студенческой конференции. Накануне по просьбе студентов он направил письмо, в котором старался объяснить все необходимые качества для становления профессии врача. Это письмо и книга «Сердце хирурга» предварительно обсуждались в студенческой газете, а также на различных студенческих собраниях. Поэтому большинство присутствующих на конференции (человек четыреста) знали существо вопроса и вели себя активно.
На конференции присутствовал пациент Виктор с матерью. 28-летним он приехал в Ленинград в состоянии крайнего истощения, с множественными абсцессами левого легкого. У него не было ни направления, ни вызова, было только безысходное отчаяние. Федор Григорьевич провел ему операцию по поводу абсцесса левого легкого, после чего Виктор не болел двадцать лет. Об этом он сообщил на конференции, сказал, что теперь совсем здоров. Все зааплодировали. Конференция по обсуждению книги прошла оживленно.
Во время лекции Федор Григорьевич почувствовал головокружение, его походка стала неустойчивой, и его отвезли домой. Дома у Глебовых улучшения были незначительные. Один из слушателей лекции помог доставить Федора Григорьевича домой, предложил обратиться к его знакомым друзьям – супругам Нееловым – Наталье Алексеевне и Вячеславу Тарасовичу, которые занимались нетрадиционными методами лечения сердечно-сосудистых заболеваний.
Нееловы приехали, побеседовали с Федором Григорьевичем. Татьяна Алексеевна попробовала сделать массаж головы и шеи, но потом решила, что лучший массаж может сделать их знакомая Ирочка Платонова.
Ирина приехала. У нее оказались очень сильные и чуткие руки, и она стала проводить общий массаж. Улучшение шло медленно. Федор Григорьевич позвонил в Ленинград Виталию Александровичу Копылову и рассказал ему о том, что у него повторился приступ синдрома Миньера. Виталий Александрович объяснил по телефону Ирочке, на какие зоны и точки нужно надавливать при массаже. Ирина все поняла, изменила методику массажа, и Федор Григорьевич вышел из серьезного болезненного состояния.
На другой день наши новые знакомые устроили ужин у костра на берегу Ангары. Горы, река, ковер разнообразных цветов завораживали, околдовывали нас. Пели песни. Мы случайно узнали, что у Нееловых в этот день был 21-й день, как похоронили они своего сына, служившего в армии.
Они держались мужественно. Татьяна Алексеевна собирала хворост, раздувала костер, варила кашу. Вячеслав Тарасович часто сидел задумавшись. В разговоре он нам долго внушал философию стойкости и бесстрашия перед ударами судьбы: «Вас пытаются расстроить, оскорбить, унизить, а вы старайтесь этого не замечать, быть спокойным, тогда они отстанут. Если же пасуете, паникуете, то вами будут довольны, так как возмутили вас и выкачали вашу энергию».
Ну а с Ирочкой Платоновой мы стали очень близкими людьми – они с Гришей крестили Любушкиного внука Глеба.
Незадолго до поездки в Сибирь Федор Григорьевич получил письмо от дочери Степана Оконешникова, которого он оперировал в Киренске, будучи молодым хирургом. Писала Екатерина Оконешникова – врач-терапевт, работавшая в бодайбинской городской больнице. Екатерина Степановна благодарила Федора Григорьевича за теплые слова в адрес отца и приглашала по возможности приехать в Сибирь и посетить их благодатный край. «Это письмо меня взволновало, – писал Федор Григорьевич, – напомнило юные годы. К своему стыду, я ни разу не был в Бодайбо, хотя этот край с Киренском считался близким соседом». И когда мы собрались в Киренск, поняли, что другого случая нам не представится. Между городами было авиационное сообщение, и мы решили полететь в Киренск через Бодайбо.
В аэропорту нас встретила семья Оконешниковых: Екатерина Степановна – врач-терапевт, сестра Тина – бухгалтер, и другие родственники. У них еще есть брат Виктор – инженер – защитил диссертацию. Живет в Москве, остался без отца в пять лет, сестра Люба – врач-терапевт. Главное связующее звено семьи – мама Анисья Иннокентьевна, труженица, всю жизнь растила, воспитывала своих детей, дала им высшее образование. Расположились мы у них в квартире (отдельная квартира мамы); Федора Григорьевича сразу же попросили прочесть лекцию о здоровом образе жизни, об операциях, которые он проводил.
На следующий день нас возили на экскурсию по реке Бодайбинке. Золотоносные россыпи на этой реке разбрасываются уже свыше ста лет. Вначале добывали на одной глубине, потом стали рыть глубже, расширяя раскопку. В годы войны Лензолото получило переходящее Красное знамя за трудовой героизм.
Нам очень хотелось посмотреть, как добывают золото. К сожалению, шел дождь, и это помешало слетать на те участки на вертолете, пришлось ограничиться осмотром тех, куда можно было приехать на машине.
Побывали на одной из драг. Драга – это мощный плавучий, комплексно-механизированный горно-обогатительный агрегат. Черпальные ковши драги размером более полукилометра, забирают со дна реки землю, песок, камни и вместе с водой выбрасывают все содержимое на вертящиеся барабаны, которые с помощью центробежных сил распределяют частицы извлекаемых пород в зависимости от удельного веса. Золото, как самое тяжелое, оседает в желобках и в конце смены собирается специальной бригадой.
Драгу обслуживают 7–8 человек, каждые три – пять секунд на барабаны опрокидывается огромный ковш, с разных сторон обрушиваются потоки воды. Все крутится, стоит гром и шум. Впоследствии вблизи Бодайбо было обнаружено горное золото, находящееся в гранитной породе. Добывать его сложнее. Надо разбить до песка целую тонну, чтобы выделить граммы металла. Река золотоносная. Бодайбинка ежедневно до сих пор дает до 2 кг золотого песка в день. Вечером в конторе состоялась встреча. Нам показали дневные выручки драг, которые держат под строжайшим секретом. В качестве сувенира подарили самородки, найденные за последнее время, образцы золотоносных пород, а также альбом, посвященный Бодайбо. Мы сфотографировались у кучки золотого песка.
Очень сложный процесс добывания золота. Над этим трудятся огромный штат рабочих драги, и старателей на реке. Мы подумали, что дороже золота – люди, добывающие его. Утром посетили место расстрела ленских рабочих.
Ленское золотодобывающее товарищество было одним из самых крупных в мире. Владельцы компании получали фантастические прибыли, а горняки жили в нищете, в том числе из-за штрафов, часть жалованья заменялась талонами на продукты в зоне прииска. 29 февраля 1912 года, когда в лавках продали гнилое мясо, забастовал Андреевский прииск. Терпеть рабочие больше не могли. По всему округу были организованы стачки. Это напугало правительство. Были стянуты войска, начались аресты. 4 апреля, когда трехтысячная толпа пришла к конторе, требуя освободить арестованных рабочих, по ней открыли огонь. Было убито 270 человек и 150 ранено, из которых потом многие скончались от ран. На месте расстрела и на месте захоронения ни в чем не повинных жертв террора воздвигнуты памятники.
Бодайбинский район большой, находится в Иркутской области, он равен территории Болгарии, а таких районов в Восточной Сибири много.
Перед отъездом из Бодайбо мэром города Зафесовым был организован для нас пикник на реке Витиме – Угрюм-реке, о которой писал в своем романе Шишков. Это приток Лены, бурный, извивающийся, но местами протекающий спокойно. Вот на таком берегу, над спокойным и плавным течением реки мы и разместились с жителями Бодайбо. Нас угощали разными сортами рыб, балыком холодного копчения, солеными грибочками и огурчиками, копченым окороком.
В Киренск вылететь не могли из-за дождливой погоды, но договорились с капитаном грузового судна, который плыл в Усть-Кут, он взял нас с собой до Киренска, и мы с удовольствием плыли два дня по Витиму. Витим изгибался и поворачивался как бы в обратную сторону к Якутску, и перед тем, как повернуть к Лене, наше грузовое судно село на мель в селе Пеледуй Якутской области. Работа по выведению судна из береговой части в реку была долгой, почти целый день. А мы сошли на берег и гуляли по поселку. Поселок большой, улицы широкие, его отстраивали немецкие пленные. Мне захотелось вдруг вернуться сюда, жить и работать. Даже планы строила, но как же Федор Григорьевич? Вот в этом все дело! Приезжать сюда нужно было после окончания института, но тогда бы и не встретила своего мужа. Плыли мы такими красивыми местами с крутыми поворотами реки, что казалось, конца-края не будет. На катере была хорошая кухня с умелым поваром, нас вкусно кормили. С нами плыли Гриша, Любушка и Екатерина Степановна Оконешникова. Она рассказывала о своей судьбе. Вспоминала, как по этому же пути еще до революции плыли они с отцом в Киренск, в больницу. У отца была пневмония после тяжелой простуды, и благодаря знакомому, который плыл на своем катере в Киренск, они быстро добрались до города, и отец был спасен. Вообще Степану Оконешникову не везло. При советской власти их раскулачивали – забрали шесть сорочек, три кастрюли, восемь кур, швейную машинку. Потом он ездил на лесозаготовку, и по возвращении домой на него напали волки. От стресса возникла язвенная болезнь, которая закончилась прободением язвы через стенку желудка. Попал на операцию к Федору Григорьевичу. Операция была трудная, больной выжил. А потом… потом по навету какого-то мерзавца был расстрелян как враг народа…
Вид Киренска с противоположного берега Лены
Киренск! Как всегда, он был дорог моему мужу! Он говорил: «Где бы я ни был, сколько бы интересного ни повидал, всегда думал: да, здесь хорошо, красиво, но разве может эта красота сравниться с той, что у нас на Лене. Да, здесь прекрасные люди, но разве могут они быть ближе и роднее людей из наших краев. И с годами меня все больше тянуло в Киренск!»
Киренск был основан в 1631 году как острог. 31 января 1775 года Екатерина II утвердила представление сената по Иркутской губернии. Острог был превращен в уездный город Усть-Киренск, ему пожаловали герб. В 1784 году он переименован в Киренск.
Русский историк Г. Ф. Миллер, изучая Сибирь, так описывал внешний вид Усть-Киренского острога: «От реки на левом углу стояла старая колокольня, принадлежащая старинной церкви высотой с 4-х или 5-этажный дом, построенный из лиственничных бревен. Она простояла до 1920 года. Считалось, что ей 300 лет, и это был образец древнего русского зодчества. К сожалению, церковь сгорела. Исчез с лица земли ценный исторический архитектурный памятник». На Руси издавна славились умением возводить деревянные и каменные церкви и выбирать им место. Храмы на крутых берегах рек, стройные колокольни на холмах царили над округой – они волшебно вписывались в синее небо.
Во времена Российской империи Киренск был местом каторги и ссылки. Здесь с 1826 года отбывали свой срок декабристы. Отец Федора Григорьевича в 1888 году был сослан в Киренский уезд на вечное поселение. Там же появилась у него семья. О февральских событиях 1917 года киренчане узнали из телеграммы на имя богача Громова, где говорилось: «Царская власть в центре ликвидирована. Контору распустить, товары распродать».
В советское время в Киренске построен деревообрабатывающий комбинат, судостроительный завод. Но в городе не было водопровода, канализации. Председатель райисполкома – Анна Ивановна Лебедева – приехала из Баргузина, прижилась в суровых местах, полюбила людей и принялась хозяйничать в городе. Она не стала ждать, когда дойдет очередь до благоустройства Киренска, убедилась, что местные власти ей не помогут – отправилась в Москву с ходатайством о проведении водопровода. В Москве ей тоже долго пришлось ждать ответа, ей говорили: «Нет средств, надо подождать». Тогда она добилась приема у Косыгина в Совете министров СССР. На этот раз ее выслушали и помогли. Кроме разрешения провести водопровод, она добилась построить телеустановку с трансляцией через спутник, чтобы киренчане могли смотреть передачи Центрального телевидения.
Киренск раздался вширь за счет новостроек. Это остров, образованный двумя рукавами реки Киренги, впадающей в Лену. До революции по Лене плавало всего с десяток пароходов. Среди них «Каралонец», на нем много лет работал отец Федора Григорьевича.
Мы долго переписывались с Анной Ивановной. В одном из писем она написала о своих переживаниях в связи с весенним наводнением. Наводнение держалось несколько дней. Жители города спасались на крышах домов. Анна Ивановна организовала снабжение продуктами, медицинскую помощь то на катере, то на вертолете. Когда вода пошла на убыль, выяснилось, что никто не пострадал, паники не было.
Приплыли мы в Киренск днем, нас уже ждали киренчане в Алексеевском затоне в школе. Чтобы попасть туда, нужно переплыть на плоту на противоположный берег. Федор Григорьевич прочел лекцию, отвечая на вопросы по книге «Сердце хирурга». Среди присутствующих был и его двоюродный племянник Петр Ильич Бабошин. Потом он проводил нас на катер, чтобы добраться до города.
В Киренске мы остановились в гостинице – небольшое здание, в комнате две кровати и стол, без удобств. Посмотрели дом, в котором жила семья Федора Григорьевича. Дом был построен в 1915 году, куплен уже не новым, но через 60 лет казалось, что его выстроили совсем недавно. А на берегу Лены, недалеко от собора, Федор Григорьевич запомнил два двухэтажных здания. Они стоят вот уже свыше 100 лет. Подрядчик, взявшийся их построить, покупал бревна с условием, что сучок будет не чаще, чем через два метра. Древесину доставляли с противоположного берега, с горы. До сих пор стены этих зданий без изъяна, бревна ровные, толстые, как новые. Нет и намека на разрушение. Такова древесина из лиственницы.
Зашли, попросили хозяев показать нам внутреннее расположение комнат. Хозяева простодушно разрешили нам войти в дом. Федор Григорьевич рассказывал и показывал: «Вот большая комната, мы, дети, все шестеро, спали на полу, на потничках (типа матрасов), спереди, в глубине, за занавеской мамина комната, справа кухонька, а посредине русская печь. Все, как и было раньше, ничего не изменилось». Во дворе стоял погреб с крепкой деревянной дверью и железным кольцом. Дом и погреб были построены из дерева лиственницы, которая никогда не гниет, не рушится. В Киренске все дома сделаны из лиственницы. За домом находился огород, который дотянулся до реки Киренги.
Посетили киренскую больницу, где Федор Григорьевич проработал четыре года, где, по существу, приобщился к хирургии. До боли знакомая больница показалась ему несколько запущенной. Может быть, потому, что в ней не проводились крупные современные операции, которые, как известно, требуют тщательного соблюдения гигиены. Разросся сад, выросли деревья, посаженные полвека назад, и они приятно создавали прохладу в летний день. В 1933 году Федор Григорьевич приезжал сюда на должность межрайонного хирурга с четырехлетним врачебным стажем и двухлетним хирургическим. Все показания к операциям и методики ему пришлось решать самому: на округу – более тысячи километров – не было более опытного хирурга. Хирургическую службу пришлось начать с нуля. Врачей не было. Хорошо, что с ним приехала Вера Михайловна, первая жена – акушер-гинеколог. С сестрами было еще хуже. Не было операционной сестры, а те две-три, которые появились, должны были многому научиться: они в достаточной мере не владели даже внутривенными вливаниями. Ему самому приходилось делать внутривенные вливания, заменяя в этом неопытных сестер.
Прошлись по улице имени Соснова. Это был мэр города в начале века, в 20-х годах, прогрессивный человек, который много сил вкладывал в развитие города, в его процветание, участвовал в социальных преобразованиях для улучшения быта людей, коммунист. Завистники неоднократно писали в ЦК доносы, придумывая разную клевету, чтобы очернить его. В результате он был арестован и расстрелян по доносам.
Анна Ивановна Лебедева повезла нас в село Чугуево, где родился Федор Григорьевич. Там были четыре избы, в которых доживали старожилы. Помню, как Анна Ивановна прошла в поле, подняла горсть черной, жирной, живой земли и с горечью сказала: «Эта земля рожать хочет, а ей не дают».
Мы вернулись в Алексеевский затон к племяннику, Петру Ильичу Бобошину, думали, на часок, а пришлось остаться на ночь. Петр Ильич сказал, что они уже не ожидали нас увидеть и жаловались, что Федор, дескать, зазнался, проезжает мимо и не хочет нас видеть: «Если вы не останетесь на ночь, не сходите в нашу баню, соседи будут над нами смеяться; скажут, что я не сумел принять гостей». Действительно, соседи из ближайших дворов с любопытством смотрели на нас. Пришлось заночевать.
Ночь была белая, белее, чем в Ленинграде. Над Леной в 11 часов вечера нависло яркое солнце. В 12 часов оно зашло на полчаса, и, пока мы были в бане, в 00:30 солнце снова выглянуло и осталось до утра. Улица прямиком уходила в тайгу. Я не уставала восторгаться. Какая красота! И в самом деле, несравненная красавица Лена, окаймленная тайгой, белые ночи, которые тут не культивируют, как у нас на Неве, создают неизгладимое очарование.
Баня небольшая, примерно три на четыре метра, со всеми атрибутами, с парилкой. Баня – обязательный элемент русской семьи, живущей в этих местах. Ночь потихоньку рассасывалась, спать не хотелось. После бани, уже почти к утру, нас пригласили к чаю со свежими пирогами. Около двух часов ночи стало быстро светать, уже всходило солнце. Мы сидели на лавочке возле калитки и с высокого берега любовались природой. Помню, как после поездки во Францию я очень хотела еще раз приехать туда. Но Франция для меня померкла перед красотами сибирского края. «Вот куда нужно возвращаться!» – подумала я.
Одно обстоятельство омрачило наш восторженный настрой – меня искусали комары, прокусив через брюки, впустив свой яд через одежду, и у меня вскоре руки и ноги стали плотные, как доска. Пришлось мужу делать мне внутренние инъекции хлористого кальция.
На катере мы спустились по Лене к деревне Алексеевке. Она находится в четырех километрах ниже затона, на противоположном берегу. Туда в начале века ходил в школу Федя Углов. Лишь во время становления зимнего пути или ледохода приходилось жить 1–2 недели у кого-нибудь, у местных крестьян, а так в любую погоду ходили пешком туда и обратно. Лошадей затон не имел. Тут было тихое и пустынное место. Мы посетили Алексеевскую больницу. Молодой главный врач приехал с юга России. Муж не мог не порадоваться за земляков, видя, что в том самом захолустье, в котором он провел несколько детских лет и в котором было всего пять домов, теперь целый рабочий поселок с квалифицированными медиками.
Из Киренска отходил рейсовый теплоход, на который у нас были приобретены билеты. Предстояло удивительное путешествие по Лене до Якутска. До Витима на всем протяжении тянулись скалистые берега, сплошь покрытые таежными лесами. Ландшафт постоянно менялся. Теплоход входил в район «щек»: опасно маневрируя, вдруг упирается в скалу, которая скрывает русло реки, а когда подходит близко, оказывается, что она под прямым углом поворачивает налево. И если неопытный лоцман заранее не будет это предвидеть, то наскочит на скалу. За поворотом река выпрямляется, но впереди новая скала – новая «щека». И снова под прямым углом поворот вправо. И так много раз. Последняя «щека» наиболее коварная. Течение бьет прямо в скалу, ее основание сильно подточено. По преданию, здесь разбился когда-то корабль с вином и весь груз затонул у подножия каменного выступа, поэтому камень зовется «Пьяный бык».
Проплывали мимо села Витим. Здесь когда-то кипела бурная жизнь, которую описал Шишков в своем романе «Угрюм-река».
Ниже Витима Лена становится шире и многоводнее, местами разливается на несколько километров. Здесь плыть уже спокойнее. У сибиряков есть поговорка, когда кто-то спит спокойно – «на Лену выехал». Медленно проплывали мимо ленских столбов. Это причудливые выветренные скалы, которые с крутых скалистых берегов смотрят на небо, точно идолы. Они различной высоты, но кажутся одинаковой толщины что поодиночке, что собравшись вместе. Еще до столбов мы останавливались в Ленске. Раньше этот городок назывался Мухтуя. От него идет дорога к городу Мирному, где добываются алмазы. В городе Мирный Федор Григорьевич организовал поездку в музей драгоценных металлов. Мы осмотрели витрины с алмазами, бриллиантами, золотом, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями и изделиями из них. Прослушали много интересных сведений от экскурсовода. Рассказ о том, как производятся бриллианты из алмазов и что это за минерал – алмаз, где он употребляется, произвел на нас неизгладимое впечатление.
В магазине сувениров мы купили несколько оленьих шкур. Все они были в некоторых местах повреждены, возможно, от пуль (круглые отверстия), поэтому их продавали очень дешево. Через несколько часов мы снялись с якоря.
Ленск – последняя станция до Якутска, где с корабля бросают сходни и пассажиры спокойно заходят на борт. В остальных ситуациях невозможно подойти непосредственно к берегу, там людей перевозят лодками. На Лене и ее притоках около 300 остановок, но только 30 из них имеют дебаркадеры, то есть такие приспособления вроде баркасов, поставленных на прикол. Использование лодок для посадки создает большие сложности, особенно для посадки женщин с маленькими детьми или для стариков. Мы наблюдали, как из таких лодок высаживались люди, чтобы попасть на теплоход. Они с таким волнением добирались до корабля, чтобы купить там молоко для детей. Ведь в поселках молока нет, и привозят его очень редко.
Команда теплохода отнеслась к нам гостеприимно, внимательно. Нас угощали лучшей рыбой этих вод – нельмой. Нельму едят вареной, жареной, сырой, замороженной, так что ее можно резать ножом в стружку. Это и есть знаменитая строганина.
До Якутска я больше находилась на палубе, загорала, так как температура воздуха была выше +25 градусов. Теплоход двигался к северу, но изменение температуры воздуха не ощущалось, дул переменный ветерок, приятно охлаждающий душный воздух, и я незаметно простудилась. Когда прибыли в Якутск, я сразу же пошла в аптеку и купила набор необходимых средств вместе с антибиотиками. Через три дня я уже была здорова. В Якутске строилось много новых домов и предприятий, хотя строить там очень трудно. Якутск находится в зоне вечной мерзлоты, здания ставят на сваи, трубы центрального отопления и канализации часто проводят по воздуху, а не под землей. Зима в Якутске и его округе очень суровая, температура опускается нередко до минус 50 градусов, а иногда и ниже. На обогрев домов уходит много топлива. Чтобы сохранить тепло, в окна вставляют тройные рамы.
В Якутск мы прибыли с научной целью, на онкологическую конференцию, но оказалось, что нас неправильно проинформировали, и она должна была начаться через восемь дней. Чтобы не терять зря время, Федор Григорьевич оформил документы до Ледовитого океана, до его начала, моря Лаптевых. Как раз в это время отправлялся теплоход до бухты Тикси. Через сутки достигли острова Аграфена на Полярном круге. Течение Лены как бы ударяется о высокий мыс под покровом леса. Реки обходят его с обеих сторон, образуя два рукава. Между ними, как в объятиях, лежит остров с низкими берегами. Весной при полноводье все острова и почти вся Аграфена затопляются. Аграфена, по преданию, шаманка, которая будто бы напускала ветры и топила корабли. Круглые сутки мы плыли при дневном свете. Полная белая ночь. Солнце за горизонт не заходит. Изредка попадались поселки на несколько дворов. Тайга редела, и мы вступили в зону тундры. Чем ближе к дельте Лены, тем беднее растительность. На фоне бесконечной тундры торчат одиночные деревья, как палки. Ближе других к океану подходит лиственница. Она прочна и не боится непогоды. Через несколько десятков километров от дельты Лены, севернее бухты Тикси, поселок Тит-Арь. Вокруг сугробы, снег и лед, дует холодный ветер. На людях теплая одежда. Это в середине лета – июль! Берега голые, сплошная тундра. Подошли к поселку Быково. Здесь небольшой рыбозавод и склад свежезамороженной рыбы. В сущности, это ледник всюду, только припорошен землей. Природа сама создала хранилище, человеку осталось всего лишь продолбить шахты. Здесь хранятся продукты, которые могут пригодиться на случай всяких экстренных ситуаций.
Ледником и рыбозаводом заведуют супруги, приехавшие из Астрахани, где они получили специальное образование, и живут здесь уже четыре года. После южного климата постоянно привыкают к десятимесячной зиме и уезжать не собираются.
В бухту Тикси добирались на вездеходе, а иначе ни на чем и не проедешь. Из-за вечной мерзлоты и неравномерного таяния льда под лучами солнца дорога протяженностью в 12 км представляла собой сплошные ухабы, ямы, наполненные водой. Ямы глубокие, вода в них накрывает иногда даже крыши вездехода. Помню, пока мы ехали, вездеход много раз погружался в эти ямы, и вода на глазах заливала наши окна до крыши. Благодаря герметичности машины, внутрь не проникло ни капельки воды. Берега были переполнены людьми и грузами, дожидавшимися начала навигации. А было 20 июля. Нас встретил главный врач больницы и главный хирург. Он хорошо знал Федора Григорьевича по его научным трудам. Повезли нас в тундру. Недалеко располагалась станция по изучению северного сияния. Мы посмотрели научный фильм, побеседовали с сотрудниками, немного побродили по тундре. Невозможно себе представить, что такое тундра. Кругом зеленая трава, разноцветные мелкие деревья и кустики. Все они стелются по земле, как ковер, но нога в этом ковре увязает и скользит. Под ногами оказалась березка 40–50 см, листики маленькие, ветви тонкие. С горки открылся город. Многоэтажные новостройки с паровым отоплением. Есть школа, больница, вымощенные улицы. В заливе застыли суда. Федора Григорьевича пригласили в больницу.
Больница хорошо оборудованная, операционная хорошо приспособлена для крупных операций. Но врачи молодые, оперируют мало и всех сложных больных отправляют в Якутск.
Возвращались ночью, если судить по часам. Но постоянно ярко светило незаходящее солнце. Рано утром на теплоходе двинулись в обратный путь.
Тундра разбросана по плоскогорьям и высоким холмам. Ландшафты живописные. Река то разбивается на множество рукавов, то сливается в одно русло шириной в несколько километров. После Жиганска стали появляться голые и полуголые деревья, где редко, а где густо – началась лесотундра. Проплыли вверх на 1200 км от Тикси, а все еще не настоящая тайга, сплошь тундра. Впереди виден Верхоянский хребет. На воду и на медленно сменяющийся пейзаж можно смотреть часами, не уставая. Равномерные всплески волн, шум винта, легкое подрагивание корпуса судна успокаивают нервы, приводят в порядок мысли, настраивают на мирный лад.
На республиканскую онкологическую конференцию Федор Григорьевич был приглашен в Якутск, куда съехались ученые и врачи из Иркутской и других областей. Федор Григорьевич жалел, что не было специалистов из центральных учреждений, так как обсуждались очень важные научные вопросы. Выяснилось, например, что в одном из районов Якутской области рак пищевода встречается чаще, чем в любом другом месте. Объяснили это тем, что в районе живут в основном оленеводы, которые питаются мороженой рыбой и мясом, часто едят строганину и любят пить горячий чай. В строганине имеется много мелких косточек, которые при заглатывании ранят пищевод. Резкая смена холодного и горячего при травматизации слизистой оболочки очевидно приводит к злокачественному росту клеток в стенке пищевода. К сожалению, ведущие онкологические учреждения не заинтересовались этим вопросом, и сообщение местного ученого осталось безответным.
На конференции Федор Григорьевич прочел два доклада о ранней диагностике рака легкого и о хронической пневмонии. После конференции, уже перед отъездом, нас нашли дальние родственники, которых Федор Григорьевич даже не знал, и пригласили к себе в гости. Время было под вечер, и уже становилось довольно прохладно, одевались в пальто. А в 12 часов дня было настолько жарко, что я оставалась в блузке с коротким рукавом – таков изменчивый резко континентальный климат.
Родственники наши – двое супругов и трое детей-подростков живут в кирпичном доме с фундаментом на сваях. Как все в основном русские люди, живут скромно. Отец – оленевод, уходит со стадом на несколько дней, мать работает на фабрике по выделке оленьих шкур. Угостили нас супом из свежих грибов, на второе грибы с картошкой – все очень вкусно. Побеседовали о жизни в этих краях. Очень трудная суровая жизнь, но люди привыкают, и мало кто уезжает из этих мест.
Не задерживаясь дальше в Якутске, на следующий день мы вылетели в Ленинград. Интересно, что вылетели в 12 часов дня при ярком солнце, и солнце сопровождало нас до самого Ленинграда. Летели 7800 км. Федор Григорьевич потом говорил: «Поездка в Сибирь, встреча через столько лет с родными местами, знакомства с людьми, влюбленными в свой суровый край, оставили в моем сознании глубокий след. Я – как Антей, прикоснувшись к матери земле, получил очередной запас сил. Захотелось работать с еще большей энергией. Жаль только, что мешают работать препятствия, не зависящие от меня, которые тормозят плодотворно заниматься делом».