О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были.

Наступила осень 1974, часто дождило. Разноцветные листья, кружась от ветра, засыпали дороги и все окрестности. На даче стали топить котел. Топили углем. Пока низкой температуры еще не было, поэтому затапливали с утра и поддерживали огонь котла до вечера. Ночью котел остывал. Кочегарами были мама, я и муж. Когда приезжали дядя Леня с тетей Нилой, топили и они. Чаще это было зимой.

Однажды мы шли на дачу по Кавалерийской улице в Комарове. Приехали электричкой, машина была в ремонте. Дойдя до середины улицы, мы увидели впереди двух молодых парней. Один склонился над большим ящиком, похожим на мусоросборник. А другой, обняв его за плечи, старался ему чем-то помочь. Подойдя ближе, мы увидели, что у первого молодого человека правая рука обвисла, и он скорчился от боли. Привычный вывих правого плеча. Федор Григорьевич подошел, расспросил его и, убедившись в своем диагнозе, предложил свою помощь. Парень нехотя согласился, сказав: «Я уже согласился обратно ехать в Ленинград. Какая досада! Приехал отдохнуть на пару дней. И вот, придется ехать обратно в город. У меня нередко бывает такое». Федор Григорьевич подошел к нему поближе, прижал его локоть к себе и быстрым, опытным движением вправил плечевой сустав, который, чуть хрустнув, встал на место. Парень удивился, но узнав, что перед ним хирург, спросил фамилию, поблагодарил, и мы разошлись.

На следующий день в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья под названием «Операция под сосной», где журналист рассказал об этом событии, поблагодарив через газету хирурга Ф. Углова.

Приближался семидесятилетний юбилей Федора Григорьевича. К нам на дачу в Комарово приехали поэты И. Кобзев, А. Марков, С. Викулов, писатель Дроздов с женой, художники Я. Бесперстов, О. Ломакин, председатель Союза художников Е. Мальцев, скульптор А. Мурзин, артисты Игорь Горбачев с женой Людмилой Ивановной. Конечно же, были и блокадные друзья Федора Григорьевича: Николай Иванович Потапов, Юрий Георгиевич Смоленский, Александр Георгиевич Друин. Привез из клиники на своей машине Федор Григорьевич и Сергея Александровича Борзенко. Собралось человек тридцать.

С 1965 года ежегодно на все дни рождения к нам приезжала из Грузии Леля Александровна Парулава, бывшая пациентка, спасенная Федором Григорьевичем. О ней хочется сказать отдельно. У нее был двойной порок сердца: митральный и аортальный стеноз. Была выраженная сердечная недостаточность с одышкой, тахикардией, цианозом и увеличенной печенью.

Когда Лелю Александровну из Сухуми вывозили в аэропорт, чтобы лететь в Ленинград, соседи отговаривали ее: «Зачем едешь умирать в далекий город, лучше остаться здесь, чтобы не везти тебя обратно хоронить». Сыну Руслану было 11 лет. В клинике она долго обследовалась, наблюдалась, лечили ее, чтобы уменьшить симптомы сердечной недостаточности. Каждый раз на обходе Федор Григорьевич говорил, что для операции больная не готова.

Видя, что профессор оттягивает операцию, Леля Александровна подозвала к себе доцента Цакадзе и сказала ему: «Генацвале, я вижу, что профессор не хочет делать мне операцию, позови его, я хочу с ним поговорить».

Цакадзе пригласил к больной Федора Григорьевича, и Леля Александровна стала уговаривать его сделать ей операцию: «Пожалуйста, профессор, не бойтесь, сделайте мне операцию, я выживу, обещаю, не умру».

Такой положительный настрой, желание жить и уверенность в том, что выдержит операцию и выживет, способствовали, конечно, благополучному исходу. После такой тяжелой операции еще долго выхаживала больную Фейруза Александровна, и в удовлетворительном состоянии больную увезли домой.

С тех пор ежегодно Леля Александровна приезжала в Ленинград вместе с мужем, Давидом Несторовичем, а потом, через несколько лет, и сама приезжала к нам. Мы ее всегда встречали, так как она привозила большие дары в тяжелых сумках: хачапури, чурчхелу, целого жареного поросенка, зелень, много фруктов и грузинское вино разных сортов.

Когда мы отдыхали с Федором Григорьевичем на Кавказе: в Ессентуках, Гаграх, Сухуми – Леля Александровна неизменно приезжала с мужем и сыном, находила нас и угощала обилием своих грузинских гостинцев.

Вот и на этот раз она приехала и привезла много различных деликатесов. Федор Григорьевич, хоть и сам не пил, но всегда поднимал бокал вина за ее здоровье, за ее силу воли.

Во время застолья произнес тост Сергей Александрович Борзенко. Он много говорил похвальных слов в адрес Федора Григорьевича, говорил о его стойкости и выдержке, несгибаемости перед нападками со стороны чиновников и завистников. Помню только последнюю его фразу: «Федор Григорьевич, вы должны знать, что большие дубы всегда притягивают к себе молнии».

Потом произнес речь блокадный друг, Николай Иванович Потапов, он рассказал, как они с Федором Григорьевичем отмечали новый, 1942 год: «Я заболел, простудился и лежал в холодном кабинете Пушкинского театра. А было это в последний день уходящего 1941 года. Было холодно и очень хотелось есть. Есть хотелось постоянно, в течение всех блокадных дней. Я укутался в теплое одеяло и стал дремать. Вдруг открывается дверь и входит Федор Григорьевич в пальто из теплого бостона и с каракулевым воротником, завязанным шерстяным шарфом и в шапке-ушанке. За спиной у него мешок с печкой-буржуйкой, а в руках сумка, в которой находилась баночка с гречневой кашей и баночка с бульоном из каких-то костей, еще кусочек черствого хлеба. Увидев меня, лежащего, больного, с температурой, Федор Григорьевич сказал: “Сейчас я тебя, Коля, вылечу”. Он разогрел воду, дал таблетку аспирина из своей аптечки и начал кормить принесенным нехитрым пайком. У меня постепенно улучшилось настроение. Я представил себе, как Федор Григорьевич шел через весь город, пешком, от Таврической улицы, где он жил, к Пушкинскому театру, мне стало даже неудобно за мою болезнь. Потом я вытащил из полки с книгами пузырек со спиртом, разбил его водой, и решил, что будем пить по очереди за встречу Нового года. Федор Григорьевич улыбнулся и сказал: “Я, Коля, пить не буду, у меня в любое время может возникнуть оперативная ситуация. Сейчас меня заменили, чтоб отдохнул немного. А ты, Коля, выпей, тебе надо согреться, и еще одну таблетку аспирина прими”. Я поднял бокал: “Ну, с наступающим Новым годом, Федор Григорьевич! За то, чтобы наши разбили этих фашистских гадов и очистили Ленинград и всю нашу землю от этой нечисти”. Потом мы долго беседовали, и так незаметно встретили Новый год. Уже под утро Федор Григорьевич сказал, что пойдет в свой госпиталь на Суворовском проспекте и немного поспит. Вот так мы встретили 1942 год».

Другой блокадный друг мужа Юрий Георгиевич Смоленский тоже поведал свою историю. Во время блокады он однажды шел недалеко от госпиталя. В это время летели вражеские самолеты. Началась бомбежка, раздался взрыв снаряда, и осколком обожгло ему голову. Он провел рукой по голове, она была в крови. Тогда он быстро добежал до госпиталя и попросил идущего ему навстречу медработника сделать перевязку. Санитар отвел его к хирургу – им оказался Федор Григорьевич. Рана была глубокой. Больного положили на стол. Когда сестра подавала скальпель, раздался взрыв, и скальпель выпал из рук медсестры. Федор Григорьевич скомандовал: «Давай скорее мне опасную бритву, она в спирте». Затем Федор Григорьевич, после обработки раны, стал сбривать волосы на голове вокруг раны. Было больно, анестезии не было. Каждый раз во время взрывов Федор Григорьевич прикрывал больного своим телом. Разговорились прямо во время операции. Юрий Георгиевич сказал, что работает в парковом хозяйстве, куда сейчас во время войны возят трупы, и пообещал после победы доставлять из оранжереи живые цветы. Федор Григорьевич грустно улыбнулся и сказал: «Скорее пришло бы такое время, когда понадобятся цветы». Так они познакомились и стали близкими друзьями.

Художник-портретист Яков Тарасович Бесперстов подарил академично написанный портрет Федора Григорьевича, а также привез и подарил ему небольшой эскиз на бытовую тему. Художник Мальцев привез и подарил свою картину «Сфинкс», которая до сих пор висит у нас над камином.

Скульптор Мурзин привез на машине свою работу – большую гипсовую голову Гиппократа. В течение многих лет дружбы с семьей Мурзина мы много от него получали таких дорогих подарков. И небольшую скульптуру в халате, масляный портрет в медицинском халате и шапочке (к 90-летию). Много у нас акварельных натюрмортов с цветами и овощами. Но самая лучшая его работа – это бюст Федора Григорьевича, который мы позже установили на его памятнике, на Никольском кладбище, а до этого бюст при жизни много лет стоял у камина и очень нравился Федору Григорьевичу. Подперев рукой подбородок, он задумчиво смотрел вперед, философски осмысливая протекающую жизнь.

Олег Леонидович Ломакин в это время тоже писал наши портреты. За портрет Федора Григорьевича Ломакин получил звание заслуженного деятеля искусств. Портрет находился на одной из выставок Олега Леонидовича. Игорь Иванович Кобзев подарил свой пейзаж, кусочек природы из Радонежья, нарисованный на фанере маслом, а на обороте подписал своими стихами:

Федор Григорьевич, мы Вас просим,

Будьте всегда, как сейчас, молодой.

Если ж придет неизбежная осень,

Пусть она будет для Вас золотой.

Разгар нашего застолья был омрачен известием о смерти В. М. Шукшина. Мы с большим огорчением об этом услышали. Недавно вышла в журнале «Наш современник» повесть В. М. Шукшина «До третьих петухов». Федор Григорьевич сказал тогда: «Отрадно знать, что не переводятся на русской земле такие большие таланты». И вот теперь Шукшина нет. Кто виноват в его преждевременной смерти: обстоятельства, непримиримый характер, или он был кому-то неугоден, ему завидовали?

В конце вечера Федор Григорьевич прочитал собравшимся гостям свою любимую поэму Пушкина «Братья разбойники». Вначале он рассказал, как эта поэма в далекие студенческие годы спасла его от конфликта с разнорабочими сплава по реке Лене. Интеллигентный студент казался «белой вороной» в стане крепких парней, среди которых было немало бывших заключенных. Чтение Пушкина на причале заставило компанию другими глазами взглянуть на их спутника. Подробно этот случай описан в книге «Сердце хирурга».

Много раз слушала я «Братьев разбойников» в его прочтении, и каждый раз волновалась, сердце замирало. Он, казалось, с каждым разом читал ее все вдохновеннее и артистичнее. Голос то звучал громко, то затихал до шепота. Когда он говорил от имени второго умирающего брата, то говорил с болью, ослабленным, затихающим голосом. Рассказывал, что так же выразительно читал стихи и прозу его отец, хотя был простым слесарем.

* * *

В начале 70-х годов приехала младшая сестра Федора Григорьевича Людмила Григорьевна с Дальнего Севера, куда два года назад отправилась со своим сыном-подростком Олегом зарабатывать себе прибавку к пенсии. Олег работал в группе золотоискателей, намывал золото. Людмила Григорьевна была единственным почтовым работником, обеспечивающим много операций на почте. В ее ведении были денежная касса, охрана большого здания, вокруг которого на многие километры ничего не было. Вдали – леса, часто слышится вой волков. Особенно зимой.

Однажды к ней стал подбираться какой-то парень, сбежавший из лагеря. Узнал, что здесь работает маленькая, худенькая женщина, да еще одна. Вот он и решил отобрать у нее все деньги, вырученные за день.

Людмила Григорьевна сидела за столом посредине комнаты, хорошо просматривала все, что находилось перед ней. Увидев подкрадывающегося парня, громко сказала: «Я ворошиловский стрелок, бью без промаха». Она подняла пистолет и прицелилась. Решив, что лучше с ней не связываться, беглец попятился назад и вскоре исчез из ее поля зрения. Бесстрашная была она. Одна, вдали от поселка, она не боялась ни людей, ни зверей, знала, что может защитить и себя, и денежную кассу, имея при себе оружие. Вечером деньги увозили инкассаторы, а привозили их из разных отдаленных поселков и деревень.

Людмила Григорьевна единственная из братьев и сестер не захотела получить высшее образование. Федор Григорьевич упрашивал ее учиться дальше после окончания техникума. Откладывал ей деньги на учебу, но она сопротивлялась. Увлекалась спортом, была лучшим буденновским наездником и ворошиловским стрелком.

Заработав себе повышенную пенсию, Людмила Григорьевна приехала помогать брату по хозяйству. Войдя на кухню, она увидела маленького Гришу и строго на него посмотрела. Своих сыновей Мишу и Олега она воспитывала в строгости и трудолюбии. Гриша опешил. Он остановился под ее взглядом, недоумевая, как это она не улыбается ему, не заигрывает с ним, как другие.

Как только Гриша научился писать (в пять лет), то сразу стал сочинять рассказы про себя и тетю Люду, которая всегда являлась отрицательным персонажем. В тетрадке он даже изображал ее интонации и поучительные речи. Позже, когда она возила его в оперный театр, в детский хор, в музыкальную школу, кормила его блинчиками и вкусными биточками, он изменил свое отношение к ней и полюбил ее. Единственное, чего ей не удалось добиться от него, – это заниматься спортом. Пробовала водить его на баскетбол, даже на греблю в клуб на Малой Невке, но он уходил от спорта и тяготел к музыке.

Людмила Григорьевна прожила у нас несколько лет, периодически меняясь с моей мамой и дядей Леней с тетей Нилой, которые приезжали два раза в год, помогая мне с Гришей, когда я вышла на работу.

Несколько раз к нам приезжал Иван Григорьевич – старший брат Федора Григорьевича. Он всегда старался обследоваться у своего брата. На этот раз он приехал на операцию, которую решил доверить только ему, хотя старался не выделять младшего брата. Когда я ему говорила, какой талантливый хирург Федор Григорьевич, он отвечал: «Мы все ребята не без таланта».

Операция прошла гладко и быстро. Федор Григорьевич удалил ему паховую грыжу.

Иван Григорьевич жил на Украине, вдали от больших городов, привык во всем экономить. После операции он прожил некоторое время у нас и как раз в те дни, когда в городской квартире был ремонт. Ремонтировалась ванная. Снимали старую облицовочную плитку. Иван Григорьевич бился за каждый квадрат плитки, возмущался и не давал ее снимать, убеждая нас, что нельзя снимать плитку, если она еще не упала и не разбилась. Он был очень добрый и интеллигентный человек, учитель русского языка и литературы. Говорил, что украинский язык – это хорошо испорченный русский. Худенький, малоежка, следил за своим здоровьем и, если что случалось с ним, обращался к своему брату, приезжал на обследование.

В конце 70-х годов он долго не писал и не появлялся. Мы с Федором Григорьевичем находились в Ессентуках на лечении. Вдруг получаем телеграмму от жены Ивана Григорьевича, Ульяны: «Ваня тяжело болен, хочет проститься».

Август, тепло. Федор Григорьевич собрался ехать налегке, но я ему положила теплый свитер и плащ, и не зря. Уже в дороге погода резко изменилась. Пошел дождь, подул холодный ветер вплоть до бури. Федор Григорьевич не раз вспоминал потом, как его выручили теплые вещи, положенные мною. Прилетел он днем. Иван Григорьевич не вставал, лежал осунувшийся, резко похудевший. При взгляде на брата Федор Григорьевич заметил у него пожелтевшие склеры и кожу лица. Пропальпировав живот, сразу уяснил, что имеется опухоль в районе 12-перстной кишки – фатерова соска, куда впадают протоки желчного пузыря и поджелудочной железы. Но все же решил уточнить диагноз, позвав лечащего местного хирурга. Местный хирург согласился с диагнозом. Решили обсудить возможность оперативного лечения. При обследовании были выявлены метастазы в области печени, желудка и кишечника. В таком случае операция не показана.

Федор Григорьевич объяснил брату, что не надо делать операцию, а необходимо лечиться медикаментозно.

Иван Григорьевич по-видимому обо всем догадывался: «Федя, как же так, ведь я так надеялся, что ты прооперируешь меня. Значит, мое положение безнадежное?»

Через месяц Ивана Григорьевича не стало. Прожил он 80 лет.

В Ленинграде ждало сообщение о том, что нас с Федором Григорьевичем приглашают в Бразилию. Хирург-кардиолог, профессор Болиго приглашал нас посетить клиники Бразилии и ее достопримечательности.

Федор Григорьевич стал быстро оформлять документы. Ну а мне, кроме документов, нужно еще было пройти собеседование в райкоме партии. Там задавали вопросы, касающиеся мировой политики, и проверяли, насколько я патриотична, могу ли я вернуться обратно домой, не останусь ли я за рубежом. Дело в том, что в то время за границу был выслан А. Солженицын, и шла кампания по проверке благонадежности известных ученых, писателей, артистов и других граждан.

К Федору Григорьевичу был даже приставлен работник КГБ, окончивший Ленинградский медицинский институт, – врач. У него была настолько феноменальная память, что после определенного тестирования ему была предложена работа в комитете госбезопасности – курировать медицинский отдел, т. е. медработников. Как-то ненавязчиво, незаметно он стал появляться у нас дома после 22 часов и оставался до часу-двух ночи.

Первое, о чем попросил он Федора Григорьевича, – это написать открытое письмо Александру Исаевичу Солженицину в газету «Правда», воззвать к его писательской совести в отношении издания книг за границей. Федор Григорьевич отказался. Он сказал: «Дайте мне прочесть хоть одну из его книг, ну, например, нашумевший “Архипелаг ГУЛАГ”, и я напишу ему свой отзыв лично». Конечно, из этого ничего не вышло. Хотя нам и доставляли некоторые его книги наши друзья, и мы нелегально читали и «Архипелаг ГУЛАГ» и «Бодался теленок с дубом», но эти книги были запрещены, и признаваться в их чтении было неуместно. А предоставить нам чтение этих книг органами госбезопасности как-то было некорректно, там считали, что мы должны основывать свои знания на прочитанном в газетах, вернее, на цитатах в газетах.

Наш знакомый сотрудник КГБ пытался воспитывать нас в духе стойкости в отношении идей марксизма-ленинизма, прощупывал, насколько Федор Григорьевич был лоялен к действующим властям. Но Федора Григорьевича не надо было воспитывать, он и так был коммунистом, но об издержках, ошибках, о зазнайстве партийных работников, находящихся у власти, он говорил открыто, ему всегда было что сказать, высветить негативные стороны в системе управления. О многом он говорил открыто и товарищу из КГБ, много спорили о роли Ленина, о деятельности вождей революции и партийных работников.

Партийный аппарат питался отдельно от народа, и его элитные сотрудники давно жили при коммунизме. Процветали взятки. Чтобы купить даже такие вещи, как хороший костюм, ковер, предметы бытовой техники, хорошую мебель, нужно было подолгу стоять в очереди, или по знакомству, или предъявить какие-нибудь регалии. В то же время грузины вывозили из магазина «Гостиный двор» все, что только им было нужно. Когда мы отдыхали в Грузии, у одной нашей знакомой в селе близ Кутаиси, то видели, как почти в каждом дворе стояли упакованные стройматериалы: облицовочная плитка, обои, сантехника, и все это в мешках и коробках с надписями «РСФСР». В каждом доме села были музыкальные инструменты: фортепиано и прочее из России. А мы у себя дома могли это достать с большим трудом. Например, в Иркутске, в конструкторском архитектурном бюро (там работала моя подруга), ежемесячно выписывали командировку на кого-нибудь из сотрудников, лететь в Москву. Всем коллективом собирали деньги на покупку колбасы и других мясных продуктов. А в то время в этой области выращивали лучших бурятских бычков, которых закупала Москва.

Однажды Федор Григорьевич позвонил в магазин стройматериалов, попросил купить штакетник для забора. Нам нужно было обновить завалившийся забор. Конечно, ответили, что этого нет. Тогда муж стал обзванивать все другие магазины, а затем инстанции, вплоть до Сестрорецкого райкома партии, спрашивая, где можно купить штакетник. Всюду отвечали, что нет его в городе и вообще не бывает. Федор Григорьевич был упорный и настойчивый. Он часто часами мог звонить по телефону, добиваясь разрешения различных вопросов, и личных, и общественных. Насчет штакетника он, в конце концов, позвонил одному директору хозяйственного магазина в Зеленогорске (этот директор лечился у мужа). Штакетник нашелся. Директор, в свою очередь, звонил и обращался к кому-то из своих знакомых и добился. Но сколько трудов и времени стоило приобрести штакетник.

И так во всем. Эти мелкие бытовые вопросы отнимали много времени, отравляли жизнь. К Федору Григорьевичу обращались люди по многим вопросам, как к депутату, хотя он не был депутатом. Однажды позвонила женщина, инвалид труда из Саратова, просила помочь достать ей инвалидную коляску, чтобы спускаться с седьмого этажа на прогулку. Несколько лет она стояла в очереди, но добиться этого не смогла. Федор Григорьевич позвонил в Саратов секретарю обкома партии, попросил для этой женщины коляску. На его просьбу откликнулись, и женщина приобрела инвалидную коляску. Она написала Федору Григорьевичу письмо, полное благодарности. А ведь чтобы осчастливить человека много не надо, просто нужно проявить к нему максимум внимания.

В результате частых и долгих бесед с товарищем из КГБ Федор Григорьевич повлиял на него так, что беседы с ним стали более доверительные, и он не только соглашался с ним по многим вопросам, но и сам проявил активную деятельность в перестройке некоторой работы в мединституте. В дальнейшем мы стали с ним друзьями.

Все необходимые документы для поездки в Бразилию я собрала, прошла собеседование в райкоме партии, но за границу меня так и не пустили, уехал один Федор Григорьевич. Вернувшись из Бразилии, он написал о своей поездке отдельную статью. Затем он собрал материал о всех своих поездках и создал рукопись «Встречи с зарубежными хирургами США». Но рукопись не опубликовали. Была передача по радио «У бразильских хирургов» – впечатление о поездке по стране. Федор Григорьевич получал много писем от зарубежных коллег. Написал три тетрадки-дневника о зарубежной поездке. Одновременно написал ряд статей, в котором описал свои поединки с издательствами: «Хождение по издательствам», «В чьих руках издательство русской книги», «Что говорит главный судья о книге?», «Издательство или издевательство?» Конечно же, все эти статьи не были опубликованы.

* * *

К Федору Григорьевичу обращались за советом даже по нетрадиционным методам лечения. Приезжал к нам врач-иглотерапевт из Свердловска, специалист по массажу, исправлению искривленного позвоночника и другие. Прежде чем дать свое заключение о методе, Федор Григорьевич всегда просил вначале опробовать метод на себе и своих родных, поэтому подобные методы лечения были проведены на нас, членах семьи. Специалист из Молдавии Туфар (гагауз по национальности) проводил лечебный массаж позвоночника нашему сыну Грише, подростку 10 лет. Заканчивая массаж, этот специалист обеими руками резко ударил по позвоночнику снизу вверх. Гриша встал и сказал, что у него что-то затарахтело в груди. Я прослушала его и услышала частые ритмичные удары сердца, похожие на выраженный акцент второго тона митрального клапана. На следующий день утром ему сделали электрокардиограмму и другие исследования. Федор Григорьевич смотрел его на рентгене и увидел спонтанный пневмоторакс. В результате разрыва мелкой бронхиолы произошло спадание правого легкого, которое, опускаясь, сдавило сердце, и митральный клапан работал подобно искусственному шариковому клапану. Федор Григорьевич сделал сам поддувание легкого, провел ряд процедур, и легкое постепенно расправилось и укрепилось. Все это время Гриша лежал в стационаре и от скуки писал ироничные стихи:

Игла со скрипом входит в вену.

Меня пронизывает дрожь.

Мои качаются колена.

На мертвеца я стал похож…

Этот эпизод повлиял на его дальнейшее здоровье, легкие стали слабым звеном в организме и при любых неблагоприятных условиях Гриша часто простуживался, при появлении пыли, при ремонте штукатурки у него возникало затрудненное дыхание, кашель. Вылечиться Грише помогли два человека: доктор-педагог Александра Николаевна Стрельникова и Виталий Александрович Копылов.

Александра Николаевна Стрельникова – доктор, которая разработала метод дыхательной гимнастики для певцов, вокалистов, но потом этот метод стал признанным для больных, страдающих хроническими заболеваниями легких и носоглотки, бронхиальной астмой, а также для профилактики заболеваний и у здоровых людей. Александра Николаевна вначале предложила комплекс гимнастических упражнений для лечения болезней, связанных с потерей голоса. Ее метод помог артистам, учителям, докторам и другим людям.

А. Н. Стрельникова издала книгу «Исцеляющее дыхание по Стрельниковой», где подробно описывается ее метод и на рисунках показаны все 13 упражнений. Дыхательная гимнастика вылечивает астму, заикание, помогает при головной боли и многих других симптомах и болезнях.

Сын Григорий ездил в Москву к Стрельниковой и прошел весь курс лечения гимнастикой под личным наблюдением еще при ее жизни.

После этого он перестал болеть простудными заболеваниями, а также у него резко снизилось влияние аллергических факторов. Но полного излечения у Гриши не произошло. Иногда ночью появлялись симптомы астматического бронхита. И тогда ему помог Виталий Александрович Копылов.

* * *

С Виталием Александровичем Копыловым мы познакомились в 1981 году. По профессии он инженер – испытатель новых вертолетов, – много лет работал в конструкторском бюро, проектировал вертолеты. Ему даже предлагали стать заведующим отделом конструкторского бюро. И у него было хобби проводить людям, страдающими различными болями (в основном среди своих сотрудников), жесткий массаж. Научился он этому у своего отца, врача, и у матери, медицинской сестры.

Виталий Александрович закончил по стажу свою основную работу, защитил кандидатскую диссертацию и после этого решил заняться лечением больных при помощи болевого массажа. Свой метод он назвал ВБВ – внешне болевое воздействие. Но для этого нужна была лицензия с предварительной апробацией метода. Вначале Виталий Александрович обратился к профессору-хирургу А. В. Амосову в Киеве. Амосов ответил ему запиской, что у него нет времени, чтобы разобраться с этим методом. Затем Виталий Александрович обратился к профессору Ю. Л. Шевченко, который заведовал тогда кафедрой сердечно-сосудистой хирургии в Военно-медицинской академии в Ленинграде.

Юрий Леонидович позвонил Федору Григорьевичу, попросил принять Виталия Александровича и выяснить, что за лечебный массаж он предлагает. Так Виталий Александрович появился у нас в доме. Он долго беседовал, объяснял значение своего метода.

Федор Григорьевич выслушал его внимательно и сказал, что для того, чтобы использовать свой метод на больных людях, нужно иметь хотя бы какое-нибудь медицинское образование, лучше медицинский техникум. А пока он может полечить всех членов нашей семьи, начиная с Федора Григорьевича, затем маму, меня, Гришу.

Виталий Александрович жил в Москве и, чтобы провести 10 сеансов лечения в нашей семье, ему приходилось приезжать из Москвы в Ленинград. Сеансы проводились через день, и приезжал к нам Виталий Александрович тоже через день. После его болевых сеансов у всех улучшилось состояние. У меня перестали болеть плече-лопаточные сочленения, у Федора Григорьевича прекратились головокружения, Гришу перестал беспокоить бронхоспазм на различные аллергические факторы, у мамы перестало болеть ушибленное бедро.

Отмечая положительное влияние процедур при различных заболеваниях, Федор Григорьевич решил обратиться в Совет министров СССР и добиться организации лаборатории для лечения больных методом ВБВ. В 1988–1989 годах по распоряжению Совета министров и приказу Министерства здравоохранения была создана проблемная научно-исследовательская лаборатория немедикаментозных методов лечения. После окончания фельдшерских курсов Виталий Александрович смог работать в клинике у Федора Григорьевича, лечил своим методом больных хронической пневмонией, бронхиальной астмой, а также лечил Федора Григорьевича по поводу синдрома Меньера и анкилозирующего спондилоартроза.

В клинике метод Копылова помог лечить больных, сокращая их пребывание на койке до и после операции. Часто происходили конфликты с лечащими врачами, которые не понимали и не принимали этот метод лечения. Но время шло, отрицательных результатов не было, Виталий Александрович укреплялся в правильности своего метода. Значительные улучшения наступали у больных с бронхиальной астмой, ишемической болезнью сердца и многими другими сосудистыми заболеваниями.

Копылов считал, что в основе метода ВБВ (внешнее болевое воздействие) и в основе подхода к лечению этим методом лежит понимание того, что любая боль возникает не случайно, а когда какой-то орган или организм не могут полноценно выполнять поставленную перед ним задачу, то есть их функция снижена. В организме ничто не возникает случайно, все имеет свой смысл. Именно боль создает в органе нужное напряжение, которое, в свою очередь, создает необходимые процессы для восстановления ослабленной или даже утерянной функции. В результате боль становится универсальным лечебным фактором, способным бороться с различными недугами.

Древние греки недаром называли боль «сторожевым псом здоровья», так как боль не столько «лает», сигналит о возникшей болезни, сколько оберегает, защищает от нее. У здорового человека энергия оптимальным образом распределяется между органами и системами организма. Пока такое распределение сохраняется – мы здоровы, но как только поступление энергии в тот или иной орган по какой-либо причине уменьшается, внутренние процессы в нем начинают идти медленнее, работоспособность снижается, и в итоге развивается болезнь.

Энергооснащенность больного органа всегда снижена и недостаточна, то есть он «не в энергии». Конкретных причин заболевания бывает множество, но все они возникают при одном общем условии – недостаточности напряжения (нагрузок) в заболевшем органе. Все дело в напряжении. Когда мы лечим болевым воздействием, мы задаем программу конкретных напряжений, и организм их выполняет. Следовательно, если вызвать боль в зоне бедствия, то организм не только справится с ослабленной функцией какого-либо органа, но и задаст себе новый гормональный статус и иммунитет. Именно энергооснащенность органа обусловливает его силу. Таким образом, напряжение является распределителем энергии в организме. Если в каком-либо месте возникает боль, судорога, дискомфорт, то нужно найти способ создать напряжение именно в этом месте продавливанием до боли, или физическим упражнением, или стеганьем веником в парной. Можно сказать, что здоровье обусловливается гармоничным и сбалансированным напряжением всех систем организма. Причем духовное напряжение так же необходимо, как и физическое. Вот так Виталий Александрович объясняет свой метод внешнего болевого воздействия и напряжения и с помощью этого метода он избавил мужа от синдрома Меньера.

Единого представления о причине синдрома Меньера нет. Болезнь проявляется приступами головокружения, расстройством равновесия, прогрессирующей глухотой, шумом, звоном в ушах, нарушением координации движений, повышением или понижением артериального давления. Болезнь считается неизлечимой. Возможно лишь симптоматическое лечение, в крайнем случае хирургическая операция по разрушению вестибулярного аппарата внутреннего уха – лабиринтэктомия, последствием которой является полная потеря слуха со стороны прооперированного уха.

У Федора Григорьевича вышеописанные симптомы проявлялись 3–4 раза в год. Лечили его невропатологи. Особенно его беспокоил шум в ушах. Причины могут быть различные, но суть одна – ослабление тех органов и систем, которые привели к возникновению имеющихся симптомов.

После первой же процедуры Копылова были положительные результаты: уменьшился шум в ушах, улучшилось общее состояние. Дальнейшие сеансы были направлены на укрепление органов пищеварительной системы, главным образом желудка, печени. Шум в ушах проходил не сразу, а постепенно. Через 10 процедур шум почти исчез. Несколько лет заболевание совсем не проявлялось.

Через несколько лет, после поездки в Иркутск поездом в течение четырех суток, в результате тряски симптомы болезни Меньера возобновились. Федор Григорьевич позвонил Копылову в Москву и попросил его прилететь в Иркутск. Но все обошлось. Друзья нашли нам массажистку с хорошими энергетическими руками, и она по телефону получила консультацию от Виталия Александровича о том, как провести курс лечения, какие точки и проекции органов обрабатывать руками. Кроме того, Ирина Анатольевна добавила еще движения по своему методу воздействия на нервную систему, и состояние быстро улучшилось. Мы остались в Иркутске еще на месяц. Федор Григорьевич спокойно прочел курс намеченных лекций.

После этого Копылов провел еще три курса лечения, направленного на повышение работоспособности органов пищеварения (в основном желудка, печени) и правого уха. В последующие годы (целых 25 лет) наблюдения Федора Григорьевича симптомов болезни Меньера уже больше не возникало.

Еще один интересный случай был у Виталия Александровича. Инна Рахман эмигрировала из России в США и прожила там 30 лет. Через пять лет после приезда в США у нее стала развиваться болезнь Меньера: возникали периодически головные боли, головокружения, шум в ушах, ухудшение слуха, повышалось артериальное давление до 180. Затем появилась неустойчивая походка и, наконец, она перестала нормально ходить, из-за приступов головокружения она падала вперед, сильно разбивала лицо с большой потерей крови. Возникали серьезные проблемы на работе и в быту. За руль садиться она не могла, а в США без машины, по ее словам, жизнь очень усложняется. Медикаментозная терапия положительных результатов не принесла. Назначенный курс гормонального лечения ухудшил состояние, и она его прекратила. Пришлось ей согласиться на операцию, удаление лабиринта внутреннего уха слева. Это привело к полной глухоте на это ухо. После операции неустойчивость походки, потеря равновесия не наблюдались в течение пяти лет, но потом признаки болезни Меньера появились снова. Положение было отчаянное. Она понимала, что врачи-аллопаты ей помочь не смогут. И вдруг летом 2012 года из русскоязычной прессы она узнает, что в Санкт-Петербурге есть лаборатория немедикаментозных методов лечения, где лечат болезнь Меньера со стойкими результатами. Ее муж позвонил Копылову, спросил, можно ли помочь жене. Узнав, что больная перенесла операцию, Виталий Александрович хотел было отказаться, но, подумав, согласился провести ей курс лечения ввиду крайне тяжелого состояния больной, предупредив, что его метод лечения может оказаться безрезультатным.

Инна приехала в Санкт-Петербург и в ноябре 2012 года прошла курс лечения (11 процедур). Пациентке было предложено повторить курс лечения через год-полтора, но больная не приехала, позвонила, поздравила с Новым годом и сообщила, что у нее со здоровьем все нормально, приступов болезни нет. Еще через год сообщила, что у нее теперь все в порядке. Очевидно, что в этом случае главным фактором, вызывавшим приступы, были патологические процессы в органах слуха.

Скорее всего, приступы возникали при ухудшении кровообращения головного мозга, вследствие повышения артериального давления до 150. Таких пациентов с синдромом Меньера у Виталия Александровича было пролечено более ста человек.

Восточная медицина в соответствии со своими философическими представлениями воспринимает человека как часть мироздания и рассматривает организм человека как единую систему: все органы у человека взаимосвязаны между собой и окружающим внешним миром. Основным фактором в этой взаимосвязи является энергия. Лечить надо не отдельный орган, а весь организм. Жизнедеятельность организма определяется потоками энергии «тонкого мира». Копылов раскрывает принцип взаимодействия органов и систем живого организма и механизм реализации этого принципа.

Изучением влияния «тонкого мира» на физическое и психическое состояние человека занималась Н. П. Бехтерева в НИИ мозга. Большинство таких исследований имеют закрытый характер, поэтому многое о нем неизвестно. В течение почти 20 лет Федор Григорьевич находился у Виталия Александровича под наблюдением и профилактическим лечением внешнеболевым методом. В основном лечение было направлено на профилактику болезни сердца, так как у Федора Григорьевича после ленинградской блокады была миокардиодистрофия, а в последние годы и гипертония. Сеансы лечения проводились четыре месяца в году. Состояние его значительно улучшилось, он не принимал никаких лекарств, даже ацидин-пепсин (желудочный сок), которым пользовался все годы, начиная с послевоенных лет. Повышенное артериальное давление Виталий Александрович снимал быстро своим методом, и надолго устанавливалось нормальное давление (130/80).

Виталий Александрович – неутомимый труженик. Все годы он без перерыва три раза в неделю лечил больных по девять сеансов индивидуально. Иногда он принимал по 80–100 больных, часто до 24 часов, если больной издалека не мог приехать к нему раньше. Я спрашивала его, каким образом он восстанавливает свою энергию. Он говорил, что два раза в неделю парится в бане, хлещет себя веником березовым или крапивным, по воскресеньям и праздникам ходит в церковь причащаться, бегает или быстро ходит, приезжает часто на Ладогу заряжаться ее массивной энергией. По вечерам читает специальную литературу, изучает основы немедикаментозных методов лечения и много пишет статей по разработке своего метода. Несколько лет он работал в Тольятти, на автомобильном заводе, проводил профилактику и лечение сотрудников завода. Оплата ему проводилась в счет стоимости автомобилей, а он эти деньги перечислял на расселение коммунальных квартир первого и второго этажа многоквартирного дома, затем отремонтировал комнаты этих квартир и приобрел себе офис для приема и лечения пациентов. Это редкий случай, когда человек своими руками, своей энергией, без всякой помощи от кого-либо, создал себе условия для работы с больными.

В последние годы Виталий Александрович лечил в основном детей-инвалидов. Трудные, но хорошие результаты получаются у детей с ДЦП (детским церебральным параличом), у детей с послеродовой травмой.

Помню, как он помог девочке Ире с синдромом Дауна. Мать с ребенком жила в Москве, отец умер. Девочка самостоятельно не ходила, передвигалась на коляске, и мать привозила ее в Санкт-Петербург, устраивалась в гостинице и через каждый месяц (кроме летних) проводила лечение у Виталия Александровича. У этой четырехлетней девочки, кроме невозможности ходить, ограничения мышления, был еще комбинированный митрально-артериальный порок сердца. Виталий Александрович своим методом укрепил мышцу сердца больной девочки. После этого я договорилась с профессором Военно-медицинской академии (ВМА) Юрием Леонидовичем Шевченко прооперировать ребенка.

Юрий Леонидович тогда был заведующим кафедрой госпитальной сердечно-сосудистой хирургии. Талантливый хирург и добрейший человек, он безвозмездно прооперировал девочку. После определенного периода реабилитации Копылов продолжал лечить ее своим методом и добился положительных результатов. Ира к пяти годам стала ходить сама, а к семи годам пошла в первый класс в школу для умственно отсталых детей и была там одной из первых. Цель, которой добивался Виталий Александрович, – научить Иру самостоятельно себя обслуживать в будущем. Таких больных на лечение никто не брал, слишком много лет терпеливой работы. Но все же кто-то должен лечить таких больных и помогать им, помогать несчастным матерям. Это очень благодарная работа – учить таких детей самостоятельному обслуживанию самих себя. Мы с Федором Григорьевичем всегда восхищались результатом работы Виталия Александровича.

Однажды он оказал помощь своему сотруднику, который утром шел на работу, но из-за внезапно возникшей сильной боли в области сердца чуть не потерял сознание. Врач скорой помощи зарегистрировал на ЭКГ острый инфаркт миокарда и решил больного госпитализировать. Но больной от госпитализации отказался и попросил отвезти его к Копылову, то есть к себе на работу. Виталий Александрович положил его в стационарную палату (на втором этаже у него было несколько палат для реабилитационных больных) и выходил его без лекарств. Это, конечно, чудо! А объясняет он это тем, что своим методом он заставляет поднять на борьбу с болезнью иммунную и гормональную систему. Меня этот один случай еще не убеждает, нужна статистика, нужно много случаев, но такую статистику собрать невозможно.

Федор Григорьевич лечился у Копылова до 101 года своей жизни, а я ходила к нему на процедуры до пяти раз в год, поддерживая свое сердце и позвоночник. А позвоночник свой я долго разрушала, носила часто тяжелые сумки, тяжелые чемоданы в отпуске, выносила строительный мусор за несколько ремонтов и прочее. Однажды зимой мы с Федором Григорьевичем и сыном Владимиром были в оперной студии при консерватории, слушали «Иоланту». Дирижировал наш сын Григорий. Машина была в ремонте, и мы долго ждали троллейбус, замерзли, особенно у меня замерзли ноги. В театре ноги не согрелись, потому что я переобулась в холодные туфельки. После окончания оперы в раздевалке у меня появилась резкая боль в области пояснично-крестцового отдела позвоночника, переходящая по всей ноге до стопы. После целого комплекса мер боль не проходила, а усиливалась, и я не могла наступить на ногу. Виталий Александрович был в Москве. Приступ ущемленных и отечных нервных корешков могли снять только блокады этих нервных окончаний. Мы обратились к знаменитому нейрохирургу Виталию Александровичу Хилько. Для проведения курса блокад нужно было лечь в больницу, где он работал по совместительству. Хилько сделал мне 20 блокад с лидокаином и еще рядом обезболивающих и противоотечных лекарств, после чего боли прекратились надолго. Как-то раньше, после трудной дороги в санаторий в Крым, у меня впервые возник приступ радикулита, и мне тогда его снял нейрохирург с помощью иглотерапии – трех процедур. Но на этот раз приступ болей был очень сильный и длительный. Помогли блокады.

Виталий Александрович Хилько – удивительный специалист – нейрохирург. Он по просьбе Федора Григорьевича прооперировал одну молодую женщину, у которой выявилась аденома гипофиза. Диагноз долго не смогли установить врачи, у которых она обследовалась и лечилась, и только случайно на рентгенографии турецкого седла мозга была распознана аденома гипофиза. К тому времени женщина потеряла зрение на один глаз. Операция была проведена блестяще, и женщину удалось спасти. Отец этой женщины, талантливый художник, потом нарисовал хороший портрет Виталия Александровича и выставлял его. На своем юбилее в Военно-медицинской академии Хилько прочел интересную лекцию, в которой была подытожена очередная его работа по удалению тромбов в крупных артериях, идущих к головному мозгу. Лекция демонстрировалась слайдами, где было показано, как артистически нейрохирург удалял крупные тромбы в сонных и позвоночных артериях. Впечатление было потрясающее. Открытия в нейрохирургии сродни чуду.

* * *

Еще в 70-х годах мы познакомились со знаменитым певцом Борисом Тимофеевичем Штоколовым. На его концерт нас пригласила Клавдия Никитична Лазарева, которая приходилась ему дальней родственницей. Мы, конечно, обрадовались, так как знали Бориса Тимофеевича давно заочно. Ему, выдающемуся басу мира, принадлежит одно из первых мест среди знаменитых певцов. Борис Тимофеевич – человек легендарной судьбы, прошел путь от юнги до ведущего певца мира. Народный артист СССР вызвал восхищение слушателей и критиков разных стран. У Бориса Тимофеевича удивительная красота голоса совмещалась с актерским мастерством. На оперной сцене он создал таких могучих трагедийных персонажей, как Мефистофель, Борис Годунов, Иван Сусанин, Руслан, Досифей.

На концертной эстраде психологически тонко и достоверно отображал русские романсы и песни русских, советских и зарубежных композиторов. И вот мы на его концерте! Взволнованно мы слушали этого необыкновенного артиста, этот уникальный бас. Запомнилось, как нежно, по-шаляпински он исполнил романс Рахманинова «Не пой, красавица, при мне». После концерта мы подошли к нему, познакомились, разговорились, обменялись телефонами. После этого знакомства Борис Тимофеевич часто стал приглашать нас на свои концерты и оперы. Особенно потрясающе был создан образ царя Бориса в опере «Борис Годунов». О предсмертной сцене он рассказывал: «Я представлял царя в последние минуты жизни с криком бегающим по сцене, хватающимся за сердце. Но мне подсказал один врач, который слушал эту оперу и смотрел на мое поведение на сцене. Он сказал: “Ведь у царя приступ тяжелой стенокардии. Он не может бегать в это время. Представьте, что вам кинжал вонзили в сердце. Вы замрете и не только бегать, а двигаться не сможете!” Я его понял и кардинально изменил поведение в последней сцене».

И действительно, образ царя Бориса был выполнен у Бориса Тимофеевича до последнего движения. И здесь, как он говорил, не нужно было думать о пении, о голосе. Это было уже все отработано профессионально. Нужно было стараться создавать драматургию образа. Образ царя Бориса был доведен до совершенства. Слушали его в «Руслане и Людмиле», «Хованщине», «Демоне», «Иване Сусанине», «Мефистофеле», «Фаусте» – везде голос Бориса Тимофеевича звучал завораживающе. Слушали его в концертных исполнениях. Он создал большой цикл церковных песнопений. Исполнял эти произведения к тысячелетию крещения Руси.

Встречи наши с Борисом Тимофеевичем были частыми и в жизненных ситуациях. Он пригласил нас к себе на 60-летний юбилей в свою квартиру на Петровской набережной. Жена Надежда Петровна по-хозяйски хлопотала за праздничным столом. Русская красавица, добрая, приветливая, она уделяла внимание каждому гостю. А гостей было много, и среди них были не только ученые и артисты, но и простые люди: плотник, сантехник, строитель и другие. Мы подружились с Борисом Тимофеевичем, бывали друг у друга в квартире и на даче. Помню, мы однажды приехали к нему на дачу в Солнечное. Он показывал нам большой, еще не достроенный двухэтажный дом, говорил, что каждый построенный угол дачи (а их было восемь) стоил отдельного концертного выступления на гастролях. Неожиданно на втором этаже в бильярдной в простой домашней одежде он взял гитару и стал петь. Пел он старый бульварный романс:

Из-за пары распущенных кос, Что пленили своей красотой, С оборванцем подрался матрос, Подбиваемый шумной толпой.

Разыгрывалась драма. В драке один убивает ножом другого, более слабого, и вдруг в убитом матросе хулиган узнает своего родного брата. А девушка стояла рядом и играла равнодушно распущенной косой. Но как Борис Тимофеевич проникновенно пел, сколько души вкладывал в эти трагические строки. Мы зачарованно слушали. Просили его потом еще спеть, внести этот романс в свой репертуар, но он больше его не пел, во всяком случае при нас. Считал этот романс «блатным», не для филармонической публики.

Борис Тимофеевич был не только великий певец, но и талантливый артист. Он мог художественно рассказывать интересные случаи из жизни, пересказывать запоминающиеся фильмы. Как-то он позвонил нам вечером, поздравлял с каким-то праздником и случайно сказал, что вчера посмотрел впечатляющий фильм «Знахарь», и стал его пересказывать. Рассказ затянулся за полночь. Он подробно передавал все увиденное, да так четко, что потом, когда я смотрела этот фильм, мне казалось, что я его уже видела. Каждый год в конце декабря Борис Тимофеевич поздравлял нас с Новым годом, он поздравлял и всех своих друзей и с каждым подолгу беседовал, как бы подводя итог прошедшего года. Мы часто приглашали его на дачу. Он приезжал с Надеждой Петровной и сыном Тимофеем, рассказывал много интересных эпизодов из своей жизни, а Федору Григорьевичу хотелось услышать его пение. Но просить спеть артиста в гостях – это все равно что попросить хирурга-гостя прооперировать или хотя бы проконсультировать. Муж это хорошо понимал, и начинал петь сам. Помню, поет он песню «Вниз по матушке по Волге». Борис Тимофеевич слушает и морщится от искаженного звука, а затем начинает подправлять мелодию и постепенно втягиваться в пение. Ему понравилось слово «братцы», которое повторяется в каждом куплете. Он пообещал исполнять эту песню на концерте с добавлением слова «братцы». Как-то Борис Тимофеевич простудился, и у него возникло осложнение – пневмония. Из-за частых командировок он не долечился. Процесс затягивался, длительная субфебрильная температура, кашель, общая слабость тяжело сказывались на пении. Ему нужно было ехать с концертом в Германию, а голос пропал, было чувство тяжести в грудной клетке. Он обратился к Федору Григорьевичу. Дело было летом, клиника закрывалась, и Федор Григорьевич предложил лечиться на своей даче в Комарово, приезжать ежедневно на процедуры. Расстояние было не слишком далекое: от Солнечного до Комарово около 10 км. Процедуры состояли из массажа грудной клетки и внутривенных введений хлористого кальция, витамина С. 10 процедур Федор Григорьевич проводил сам. Состояние у больного улучшилось, температура нормализовалась, кашель исчез, дыхание стало свободным, и Борис Тимофеевич спокойно уехал на гастроли. Потом он все интересовался, как работает диафрагма во время пения и попросил Федора Григорьевича посмотреть этот процесс под рентгеном. Сотрудники кафедры были очень удивлены, а Борис Тимофеевич объяснял, что у него во время пения диафрагма работает парадоксально обычному движению, и что он самостоятельно натренировал это движение.

Он говорил, что учился петь по методу Карузо, по его небольшой брошюре, где он излагал свой теоретический метод пения. Но Борис Тимофеевич пошел еще дальше, он тренировал свою глотку, раздвигая ее пальцами до крови, надавливая ложкой на язык, расширяя глотку – появилась видимость белых голосовых связок.

Однажды мы пригласили Бориса Тимофеевича на пельмени. Тогда в магазинах пельмени продавались редко, и были они невкусные. Лепили пельмени мы сами на даче по методу Федора Григорьевича так, как у них делали в семье в Сибири. Фарш делался из отборного мяса пополам свиного и говяжьего, добавлялся лук, соль, перец и чистый снег для мягкости (тогда за оградой не было отопительной котельной). Тесто месилось из расчета: одно яйцо на полскорлупы воды. Мука замешивалась так, чтобы тесто было эластичным.

Во время приготовления пельменей Федор Григорьевич пел сам и заставлял петь других. Он любил петь народные песни: «Запродала меня мать царю-государю служить…» и т. д. Пел сибирские песни: «По диким степям Забайкалья», «Славное море, священный Байкал» и другие.

Я стряпала на кухне пельмени. Все было уже готово, оставалось только бросить их в бульон из говяжьей мозговой косточки – иногда таким бульоном заливали уже отваренные пельмени.

Слышу, в кабинете муж с гостем разговаривают на повышенных тонах. Захожу в кабинет и слышу – Борис Тимофеевич спорит о коммунистах: «Всех коммунистов нужно повесить».

– Всех? И меня тоже?

Штоколов на минуту смутился, но дальше пошел такой спор, что все это доходило до скандала. Борис Тимофеевич встал и пошел в прихожую надевать пальто. Я пришла в ужас.

– Борис Тимофеевич, у меня уже готовы пельмени, я старалась, а вы уходите, – стала его уговаривать, говорить разные добрые слова, убеждать, что спор о политике не стоит ссоры великих людей.

Федор Григорьевич сидел за письменным столом и даже не оглянулся. Наконец, я уговорила гостя, накрыла стол в кабинете, принесла закуску, полагающуюся к пельменям, – селедочку, потом принесла супницу с пельменями; сели, успокоились и как ни в чем не бывало стали обедать. Разговор уже пошел мирный, больше о творчестве. Так мирно и разошлись. Хорошо, что оба этих великих человека быстро отходчивы и не злопамятны.

Зимой, в январе, 14 числа (Новый год по старому стилю), в мой день именин приехал Борис Тимофеевич к нам на дачу со своим другом, баянистом Виталием. Разложил ноты на пюпитре и приготовился к концерту. Я предложила ему вначале закусить, но он сказал, что перед пением никогда не ест.

Борис Тимофеевич начал петь. Пел сибирские песни, а потом и другие народные песни, пел романсы, арии из опер. Он так пел, что мы сидели и слушали с замиранием сердца, мурашки бегали по телу. Вечер этот был для меня подарком и запомнился на всю жизнь. Для меня была большая честь, что такой знаменитый певец подарил мне целое отделение концерта. После этого у нас был праздничный ужин, беседы, а Гриша играл на фортепиано и пел. За столом сидел наш новый гость Григорий Михайлович Томилов, приехавший из Германии, где прожил в течение года, слушал великого певца, а из глаз у него текли слезы.

* * *

О новом друге нашей семьи надо сказать особо. Григорий Михайлович Томилов (ныне отец Григорий) был родом из Сибири, из Бодайбо, уезжал в Германию, куда переехала его семья – жена с двумя детьми. Но сам он не смог прожить там больше года, вернулся в Россию. Он патриот, ему дорога Россия, и в это трудное для нее время он хотел быть полезным для Родины. Будучи по профессии врачом, Григорий Михайлович окончил духовную семинарию, и был рукоположен в священники. Мы с Федором Григорьевичем присутствовали при этом красивом обряде.

Стал вопрос о месте работы. У настоятеля церкви в Зеленогорске был в ожидании другой священник, который был на учебе в течение года. Но Федор Григорьевич со своей настойчивостью добился, чтобы настоятель игумен Викентий принял на службу отца Григория. Отец Григорий несколько лет вел службу в зеленогорском храме. Его очень полюбили прихожане за доброту, внимание, отзывчивость. Очень многие стараются попасть к нему на исповедь и причастие. Отец Григорий согласился строить деревянную церковь в Комарово, которая была снесена после революции, в начале советской власти. Кроме того, он помог строительству каменной церкви в Зеленогорске, очень скромной, но уютной и красивой, фрески изумительные – напоминают Андрея Рублева. Художник талантлив и сделал быстро, за два месяца.

Отец Григорий давно является другом нашей семьи. Он часто причащал нас дома, соборовал мою маму, когда она была парализована после инсульта, соборовал брата и нас с мужем.

Сестра Федора Григорьевича (младшая) Людмила Григорьевна на восьмидесятом году жизни тяжело заболела. Она лежала в клинике, где работал Федор Григорьевич, и мы, зная ее диагноз, понимали, что дни ее сочтены. Тогда я попросила отца Григория причастить ее. Когда-то Людмила Григорьевна была воинствующей атеисткой, и мы боялись, что она откажется. К нашему удивлению, она спокойно отнеслась к этому предложению и согласилась. Отец Григорий причастил ее в первый и в последний раз, а когда ее не стало, проводил ее в последний путь.

* * *

Стояла хмурая и бесснежная зима. Пасмурными теплыми днями проходил январь, и, хотя дождей не было, с утра все вокруг окутывалось в молочно-серый туман. Небо затянулось темно-серым покрывалом туч, который гнал ветер с юго-запада в сторону города. Вместо солнца слабо светилось бледное пятно, которое время от времени накрывалось быстрыми тучами. Оно расширилось и засветилось ярче, от него уже смог падать свет на землю. Затем снова наплыли тучи и покрыли все светлые пятна, погрузив все вокруг в темно-серый мрак. Все же периодически светлые пятна стали появляться чаще, перемещаясь постепенно в сторону запада.

Погода зимой на Федора Григорьевича не действовала. С вечера он готовился к операции. Утром он должен был оперировать женщину с пороком сердца с митральным стенозом. Перед операцией он всегда готовился. Читал материалы, вечером легкий ужин, в 19 часов прогулка и сон не позднее 23 часов.

Итак, предстояла операция по поводу митрального стеноза. На операции выявился редчайший стеноз митрального клапана. Отверстие клапана менее 0,5 см в диаметре вместо 4 см в норме. Сердце было несколько раз близко к тому, чтобы остановиться. Приходилось делать массаж. Сросшиеся створки клапана надо разделить, а они пальцем не разрывались. Пришлось разрезать их с помощью коммисуротома, который использовался в клинике. Коммисуротом помещался под ноготь указательного пальца и укреплялся на кольце. Кольцо привязывалось на длинной крепкой нитке. Комиссура разрезалась и резко повреждала створку. Конечно, нужна была ювелирная сноровка, выработанная у Федора Григорьевича. Удалось полностью рассечь комиссуры и открыть отверстие до нормы. После операции у женщины были осложнения. Развился послеоперационный психоз на фоне выраженной сердечной недостаточности, так как мозг и сердце долго испытывали кислородное голодание. Нарастала сердечно-сосудистая недостаточность. Долго пришлось лечиться этой женщине. В клинике постепенно устранили декомпенсацию, прошел и психоз. Через полтора месяца больную уже выписывали из клиники. Через несколько лет после перенесенного гриппа появился рестеноз, возврат прежнего заболевания. Появился еще и стеноз другого клапана. После соответствующей подготовки сделали операцию по исправлению одновременно двух пороков. Постепенно состояние улучшилось, и через месяц женщина уехала домой. Через год получали от нее письма с благодарностью, все было благополучно. Но каких трудов хирургов и сколько лет страданий стоило этой женщине перенести дважды операцию на сердце!

После тяжелого труда в операционной для хирурга всегда лучший отдых – это прогулка пешком на свежем воздухе. После ужина мы решили прогуляться по Невскому проспекту. Ночью ветер повернул с востока, легонький морозец кристальным ледком стягивая оттаянные оттепелью лужицы. К утру дул северный ветер, крепко давил мороз. Вновь возвращалась зима. Лишь посередине Невы большими белыми покрывалами плыли куски льдин. День становился чуть светлее, и муж всегда говорил, что день стал увеличиваться «на воробьиный шаг». Практика смены на час зимнего и летнего времени вредна для организма. Это стресс. Природа предусматривает постепенный переход на одну минуту в день к светлому времени, чтобы организм к нему приспосабливался.

Приближаясь к Казанскому собору, мы увидели большую людскую очередь, загибающуюся несколько раз вокруг храма. Мы вспомнили, что в храм привезли икону Тихвинской Божьей Матери из Америки, и люди круглосуточно стояли в очереди, чтобы поклониться ей. Мы, конечно, не надеялись попасть на поклон, но подошли поближе к решетке, постояли, посмотрели на огромную очередь, и вдруг из двора собора идет навстречу нам мужчина и радостно восклицает: «Федор Григорьевич, здравствуйте! Проходите, пожалуйста». И проводит нас через раздвинутую решетку прямо к центральному входу собора. Оказывается, это был пациент, которого Федор Григорьевич когда-то оперировал и уже не помнил его. Но бывший благодарный пациент помнил и оказал нам искреннюю услугу. Через три дня икону увезли в Тихвин. Федор Григорьевич был очень доволен, что удалось поклониться святыне.

Его первое посещение церкви Дмитрия Солунского в Коломягах связано с нашим знакомством, а потом и многолетней дружбой с семьей художника Николая Чукова. Это очень большая православная семья. Во главе семьи – художник Николай Сергеевич, его жена Варвара Ефимовна – кандидат физико-математических наук, оставила свою творческую работу, чтобы помогать мужу стать профессиональным художником, чтобы он мог усовершенствовать свой талант. У них трое детей: старший Серафим и две дочери-двойняшки – Ольга и Мария. Ольгу отец учил живописи, и она стала профессиональным художником. Мария окончила физико-математи-ческий факультет ЛГУ. Стала преподавателем. Серафим окончил биологический факультет МГУ – преподаватель, доцент, женился, у него четверо детей. Старшая дочь Анна оперирована в клинике Федора Григорьевича. У нее был врожденный порок сердца.

Варвара Ефимовна воспитывала детей в православной вере. Серафим даже поет в церкви в Коломягах. У него очень красивый и звучный бас. Варвара Ефимовна воспитывала детей по системе Сухомлинского. После школы они не учили домашних заданий, а занимались творчеством, гуляли, читали много, ложились спать в 9 часов, вставали в 5 утра и делали все уроки перед школой на свежую голову. Закалялись, ходили босиком по снегу, обливались холодной водой. Учились все на отлично, участвовали в художественной самодеятельности. Семья разрасталась, дети вырастали, нужно было расширять жилье. Администрация города за небольшую плату продала им небольшой деревянный дом в несколько комнат. Серафим разобрал по бревнышкам и доскам старый дом и с помощью друзей перенес и надстроил второй этаж с тремя комнатами. Самая большая была мастерская отца – художника Николая Сергеевича. Недавно мы были у них в гостях на именинах хозяина, Серафима. За двадцать лет семья очень разрослась. У его дочери Анечки, ставшей женой священника отца Андрея, уже было пятеро детей, а пока писалась эта книга, она родила шестого. Кроме Анечки, у Серафима три сына, у тех свои семьи – в общем, внуков у Серафима много. Пришлось строить новый дом в том же дворе. Построили за три года великолепный каменный трехэтажный дом. Сейчас Николаю Сергеевичу 100 лет, он подвижный, хорошо все помнит, на семейных праздниках играет на баяне.

В 1991 году мы с мужем и сыном отдыхали у них в деревне Горушка Новгородской области. Нам выделили отдельный домик – подарок мужа Ольги к свадьбе. Питались все вместе в доме хозяев. Рядом была построена баня у самой речки, куда можно было нырять после парилки. И совсем рядом по оба берега реки раскинулся далеко лес, можно было достать его взглядом. Какие же это богатства! Густой, красивый смешанный лес с разными деревьями: и с соснами, и с елками – отдает дары людям, которые и жили в основном за счет него. Грибы, многообразные ягоды, лечебные травы, а также дрова заготавливали люди для себя ежегодно. По другую сторону реки, через мостик, была почта и магазин, куда привозили два раза в неделю продукты. По соседству с нашими хозяевами был еще небольшой деревянный дом, в котором жила их дальняя родственница. Она держала корову, и мы каждое утро пили свежее, вкусное молоко. После завтрака мы с мужем, Варварой Ефимовной и Ольгой уходили до обеда в лес, собирали грибы и ягоды. Федор Григорьевич очень любил собирать малину. Найдет какой-нибудь большой куст и, пока не наберет полную корзинку, не уйдет. Однажды он отстал от нас, забрался в куст, усыпанный крупной малиной, сказав, что догонит нас. Мы ушли далеко, часа два бродили в поисках грибов. Был август, и грибы еще только начали появляться. Возвращаясь, думали, что Федор Григорьевич уже дома. Смотрим, а он еще сидит в кусте и уже собрал полную корзину малины. Оля присоединилась к нему собирать, но вскоре устала. Зовет его: «Пойдемте домой, Федор Григорьевич, уже пора обедать». А он ей в ответ: «Вот закончу, немного осталось, и тогда пойдем». Ольга была очень удивлена, как это он не устал больше двух часов стоять и собирать малину, она-то уже еле на ногах стояла. Потом она об этом много раз вспоминала.

Мы в нашем домике много наварили варенья из малины, черники. Отварили и свежих грибов. Все это закатали в банки. Благо и банки, и крышки привезли с собой. Подошел мой день рождения, и я испекла пироги с яблоками и малиной, а на второй день оказалось, что день рождения у Серафима. Пришлось еще печь пироги и поздравлять его.

Дни проходили весело, радостно, пели песни, заводилой был, как всегда, Федор Григорьевич. Николай Сергеевич с Олей почти каждое утро уходили в лес с мольбертами до обеда, а возвращались с готовыми пейзажами. Как-то Николай Сергеевич решил нарисовать мой портрет. Для меня это было неожиданно, даже не знала, во что одеться, потом решила позировать во фланелевой цветной блузе, которую сама сшила и украсила листьями из черной кожи, вырезанной из старых перчаток. Сидим мы, разговариваем, погода пасмурная, моросит дождик, и вдруг слышим по радио сообщение о государственном перевороте, о том, что временно страной управляет ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению). Это был августовский путч. Мы были парализованы таким известием, слушали указы о наведении порядка в стране. Мы знали, что в стране происходит полный развал, трудно с продуктами, много совершается преступлений, убийств, не выдается вовремя зарплата. Ощущение было будто перед началом войны. Потом поразмыслили над призывами временного правительства и подумали, что это может быть и неплохо, теперь будет наводиться в стране порядок. Но до порядка было еще долго…

В то время во главе петербургской митрополии был Иоанн Снычев, с которым нас связывает теплое знакомство. Он лечился в клинике у Федора Григорьевича. За время обследования и лечения митрополит Иоанн прочитал «Сердце хирурга», и новое издание книги вышло с его предисловием.

С большим удовольствием прочитал книгу Ф. Г. Углова «Сердце хирурга». Она написана сердцем и отобразила собой эпоху становления власти Советов и быт простых крестьян и тогдашней интеллигенции. Но самое главное, в книге раскрыто становление хирурга, направленное на благо народа. Меня восхищало то, с каким упорством молодой тогда хирург Углов стремился стать настоящим хирургом, обладающим не только хирургическими способностями, но и добрыми качествами души, так необходимыми для каждого хирурга, не жалеющим себя ради блага ближнего. Прекрасные его наставления и будущим, и настоящим врачам-подвижникам.

Я глубоко уверен, что книга Ф. Г. Углова является великим даром для отечественной и мировой науки и послужит большой пользой для начинающих путь свой с медицины.

20.04.1995.

С большой благодарностью,

Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский.

Мы с мужем бывали у него на встречах. Внимательно слушали, как он тихим, но твердым голосом говорил об опасностях, угрожающих нам со стороны европейских безбожников, говорил о планах Даллеса, о том, что Россию можно победить только изнутри. Клеветники потом старались опровергнуть его значение как пастыря, патриота и ученого богослова. В последнее время появлялись разного рода суждения о том, что митрополит был слабым, безвольным человеком, а следовательно, не в состоянии быть автором книг и статей. Он не был безвольным. Я помню его лекции и проповеди. Его голос был слабым, но все мысли были последовательны и стойки. А когда на телевидении в 1993 году его вынуждали обвинить защитников здания Верховного совета России и принять сторону правящей власти во главе с Ельциным, у Иоанна, в отличие от многих общественных деятелей, хватило мужества не повестись на это.

Кроме вдохновенных речей он писал книги, которые читались с болью за страну, призывал стяжать силу духа. Без веры в Бога все дозволено, все можно крушить, уничтожать вокруг себя. Кроме статей, он написал книги «Стояние в вере», «Самодержавие духа» и многие другие.

Поездки по стране с лекциями приводили к знакомствам с многими интересными людьми различных профессий, которые дарили книги со своими автографами, и Федор Григорьевич часто не мог прочесть то, что ему дарили.

Например, академик Владимир Иванович Зубов – знаменитый математик – слепой с молодых лет (случайно подорвался в лесу на найденной гранате и потерял зрение на всю жизнь). По методу слепых окончил школу, поступил в институт, и до его окончания защитил кандидатскую диссертацию, затем докторскую, заведовал кафедрой прикладной математики в ЛГУ. Имел жену, доктора математических наук, шестерых детей, которые учились в школе с математическим уклоном. Владимир Иванович подарил свою книгу с алгебраическими вычислениями, и Федор Григорьевич не знал, как ее читать.

Встречался Федор Григорьевич в Москве на одном из съездов с Михаилом Шолоховым. Когда вышла книга «Сердце хирурга», Шолохов одним из первых прислал телеграмму с поздравлениями.

Федор Григорьевич получал книги с подписями от своих коллег-хирургов, врачей отечественных и зарубежных. Знаменитый американский кардиохирург Майкл Дебейки в 1960-х годах был у нас в гостях, а на столетний юбилей мужа прислал телеграмму с поздравлением.

Когда я перебираю рукописи, книги с подписями от многих людей, то не перестаю удивляться, как много у него таких книг с искренними словами уважения, любви, а иногда и благодарностями. Но больше всех он любил встречаться с простыми людьми: рабочими, инженерами, врачами. Они его уважали с какой-то большой теплотой, прислушивались к его словам, запоминали их и принимали близко и его советы о здоровом образе жизни. Через какое-то время вокруг нас образовался большой круг людей, с которыми мы встречались и становились друзьями.

В 60 лет ушел из жизни наш близкий преданный друг – Владимир Васильевич Ермилов, заядлый курильщик. Он умер в поезде Москва – Санкт-Петербург у нас на руках.

Мы с мужем ехали в Москву. Его пригласили на заседание сессии Академии наук. Одновременно в эти дни проходили выборы председателя в недавно созданное официальными лицами Всесоюзное добровольное общество борьбы за трезвость. Федор Григорьевич получил приглашение и на это мероприятие. На эти выборы захотел поехать и наш приятель, добрый друг – Ермилов. Он только что выписался из клиники, где лечился по поводу третьего инфаркта миокарда. Федор Григорьевич не разрешал ему ехать. «Вы только что из больницы да еще постоянно курите. Случится что с вами в дороге, что мне тогда делать? Нет, ни в коем случае не поедете, я даже с женой вашей уже переговорил, чтобы она вас не отпускала». – «Нет, Федор Григорьевич, не запрещайте, я хорошо себя чувствую, и хочу поехать, поддержать вас на выборах. Хочу, чтобы вас выбрали председателем, а то снова выберут кого-нибудь из своих ставленников». Разве его можно было отговорить? Он был упрям. Правда, поехал двумя днями позже. Федор Григорьевич, справившись с делами по Академии наук, приехал на заседание по отчету состояния трезвости в стране и выбору нового председателя. Предвыборная шумиха была настолько яростной, что многих приехавших из других городов, имевших приглашение на заседание, не пускали в зал. Не пускали и Владимира Васильевича, тем более что у него не было приглашения. Направления в гостиницу ему также не выдали, и по ходатайству соратников ему неофициально с трудом дали номер.

Все, кто приехал на эти перевыборы, устроили митинг в поддержку кандидатуры Федора Григорьевича с плакатами вокруг здания, где проводились выборы. Но выбрали все равно другого – академика-биолога Ю. А. Овчинникова. Помню, он выступал по телевидению, благодарил группу поддержки и обещал изучать вопросы алкоголизма научно, на молекулярном уровне, с опытами на крысах. Наверное, в этом тоже был свой резон, хотя ситуация в стране требовала от правления более решительных мер. Выступая перед телезрителями, он одновременно перед экраном пилочкой чистил ногти, возможно, таким образом делая отсылку к знаменитым строчкам Пушкина:

Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей.

Когда, собравшись ехать на вокзал, мы зашли за Владимиром Васильевичем, в комнате вместе с ним сидело много его друзей-соратников, они сочиняли обращение к правительству о положении пьянства в стране, о «спаивании народа», как они выражались в своем обращении. В комнате стоял «дым коромыслом», едва все были видны в табачном дыму. Такси подъехало, и мы отправились на вокзал. По дороге Владимир Васильевич попросил заехать к его институтскому другу. Время у нас было в запасе. Друг его, конечно, ожидал нас с накрытым столом к ужину. Владимир Васильевич отказался ужинать, сказав, что он только что поужинал с друзьями в гостинице, но было неудобно, не хотелось обижать друга, пришлось немного еще поужинать, да еще после ужина на кухне он закурил. Когда мы подъезжали к вокзалу, Владимир Васильевич почувствовал боль за грудиной. Я спрашиваю: «У вас есть какое-нибудь лекарство снять боль?» Он говорит: «Да, у меня есть нитроглицирин, я всегда его ношу с собой». Он выпил две таблетки. Поезд уже подали, а боль у него не проходила. Погода холодная, дул сильный северный ветер, а к нашему вагону было идти далеко (последний вагон от вокзала).

Федор Григорьевич побежал к нашему вагону отнести вещи. Я взяла под руки Владимира Васильевича, чтобы он шел не лицом к ветру, а затылком. Федор Григорьевич вернулся, взял его под руку с другой стороны, и мы не спеша пошли к своему вагону. Вошли в вагон. Наше купе было близко – второе, а Владимира Васильевича – в конце, поэтому мы отвели его в наше купе. Владимир Васильевич тяжело дышал. Мы вызвали медработника, чтобы принесла необходимые лекарства для внутримышечных и внутривенных инъекций. Медсестра принесла полупустую коробку и показала нам, что в ней лекарств нет. Поезд уже подъезжал к Клину. Владимир Васильевич вынул из портфеля пачку сигарет и сказал: «Больше я курить не буду». Отдал сигареты Федору Григорьевичу и… потерял сознание. Мы стали оказывать ему первую помощь. Я делала ему искусственное дыхание, а Федор Григорьевич – массаж сердца. Внезапно перед нами оказался… Виталий Александрович Копылов. На удивление не было ни времени, ни эмоций, и мы просто втроем занялись попытками реанимировать нашего друга. Как выяснилось позже, Копылов случайно оказался в этом поезде и пришел в наш вагон по объявлению машиниста о необходимости оказать помощь больному. Массаж сердца продолжался 40 минут, пока поезд не остановился в Клину, и не приехала скорая. Я попросила врача сделать адреналин в сердце. Тот вначале не хотел: «Вы же видите, что это бесполезно». Но потом все же ввел. Это ни к чему не привело. Работники скорой помощи хотели снять умершего с поезда, но мы не отдали. Он ведь в поезде законно, у него есть билет. От нас отстали. Поезд продолжал идти дальше. Я накрыла Владимира Васильевича простыней и вышла в коридор. Федор Григорьевич ушел на место Владимира Васильевича, а мы с Виталием Александровичем сели друг против друга на откидных стульях в проходе и молчали. Всегда ему благодарна за поддержку в ту ужасную ночь. Я смотрела в окно. За нашим поездом буквально летела огромная, яркая, полная луна. Думала, что уже прошло минут 40, но, посмотрев на часы, увидела, что прошло пять минут. Я поняла, что так долго не выдержу. Вспомнила, что купила в букинистическом магазине книгу Джека Лондона. Решила зайти в купе, чтобы взять книгу. Приоткрыла простынь и увидела, что лицо и грудь покойного покрылись синими пятнами. Снова накрыла его простынею, взяла книгу и снова вышла в коридор. Виталий Александрович сидел молча, окаменелый. Я стала читать, попался мне роман «Время не ждет». Сначала я страницу читала минут 30, а потом заставила себя отвлечься и стала читать, поражаясь мужеству героя этого романа. Джек Лондон спас меня. Это мой любимый писатель. Когда мы подъезжали к Петербургу, Федор Григорьевич позвонил в свою клинику и попросил машину скорой помощи. Он не сказал, что больной по дороге скончался, иначе бы машину не прислали. Мы потеряли очень преданного друга, который ценой своего больного сердца поехал поддержать своего друга на выборах. А сердце не выдержало из-за курения. Было три инфаркта, четвертый был последний. Ему было 60 лет. Это средняя продолжительность жизни курильщика по статистике. Через три дня после своего шестидесятилетия умер и мой брат курильщик Валерий.

После этого мы потеряли еще двух блокадных друзей Федора Григорьевича, о которых я писала раньше: Николая Ивановича Потапова и Александра Георгиевича Друина. После войны и блокады они часто болели. О жизни каждого из них можно написать роман. Это были друзья, спутники жизни.

* * *

Нашим соседом по даче был Василий Павлович Соловьев-Седой. Долгое время мы не были знакомы. Но как-то в музыкальном магазине мне удалось купить ноты «100 песен Соловьева-Седого», и я решила зайти к нему на дачу за автографом. Вышла его жена Татьяна Давыдовна. На мою просьбу она сказала: «Что же это мы, соседи, будем на ходу обмениваться автографами? Василий Павлович зайдет к вам и принесет эту книгу с автографом». На другое утро Соловьев-Седой действительно пришел к нам и принес мою подписанную книгу. Я накрыла завтрак на веранде, но Василий Павлович ни к чему не притронулся. Беседовали об искусстве, о литературе.

Бывали часто в Большом зале филармонии на концертах. В декабре 1992 года в Санкт-Петербургской капелле прошел ряд концертов ко дню рождения Г. В. Свиридова. На концерте и на репетициях присутствовал автор. Творческий союз Свиридова и руководителя Капеллы В. А. Чернушенко был давним. Георгий Васильевич неоднократно приезжал в Петербург и принимал участие в репетициях хора Капеллы.

В то время сын Григорий был студентом 5-го курса консерватории. И как-то в разговоре с проректором консерватории А. С. Белоненко, племянником композитора, он обмолвился, что на следующий день собирается ехать в Москву. А. С. Белоненко спросил: «А на каком поезде?» Григорий ответил. «У меня к вам просьба, согласились ли бы вы сопровождать в Москву Георгия Васильевича?»

Оказывается, Свиридов в тот же день возвращался в Москву, и почему-то у него не было сопровождающего. «Так мне посчастливилось, – рассказывал Гриша, – путешествовать в одном купе с великим композитором, живым классиком. Сколько моих приятелей мечтали бы оказаться на моем месте! В результате мне мой плацкартный билет бесплатно обменяли на билет в спальном вагоне. В дорогу я захватил партитуру “Курских песен”. Конечно же, мне хотелось иметь авторский автограф. Кроме того, я это произведение собирался дирижировать на выпуске, поэтому решил воспользоваться случаем, чтобы задать автору какие-то вопросы. Но Георгий Васильевич оказался очень скромным человеком. Разговорить его о его собственном творчестве оказалось трудно. Зато с готовностью он говорил о творчестве других. Вспоминал своего учителя Д. Д. Шостаковича, работоспособностью которого он восхищался. Говорил о литературе, с большой теплотой говорил о творчестве Валентина Распутина, близкого ему по духу писателя. Но в какой-то момент мне удалось свести наш разговор к его творчеству. Мне интересно было, как у одного автора укладывается два мира: мир Маяковского в “Патетической оратории” и мир Есенина в “Поэме памяти С. Есенина”. Для меня это были два исключающие друг друга мира. А для Свиридова и то и другое была Россия. В ее историях и противоречиях. Было холодно. Григорий Васильевич замерз, и я попросил у проводника дополнительное одеяло для него. Перед сном он подписал мне партитуру “Курских песен”. А рано утром поезд прибыл в Москву, где Свиридова уже встречали. После этого мы еще раз встретились с ним на концерте в Капелле. Он узнал меня и очень тепло приветствовал. На этом концерте присутствовал и митрополит Иоанн Снычев. И тогда на моих глазах произошла первая и последняя встреча этих двух великих людей».

Я тоже присутствовала вместе с Федором Григорьевичем на концерте в честь юбилея Свиридова. Дмитрий Хворостовский исполнял вокальный цикл на стихи С. Есенина «Отчалившая Русь». Это был потрясающий концерт. Я почувствовала, что присутствую на большом историческом событии. Запомнилась одна фраза Георгия Васильевича: «Чувство восторга! Его надо беречь, потому что оно с годами проходит».

* * *

Однажды мы вернулись из очередной поездки в Москву, а нам сообщают, что нас ожидает писатель Василий Иванович Белов. Он приехал в Ленинград к Федору Григорьевичу специально, чтобы просить избавить родственника от алкогольной зависимости. После завтрака они уединились в кабинете и долго беседовали. Василий Иванович в своей статье «Причины ясны» говорит об алкогольной беде. «Может ли быть счастлив человек, если окружающие его сограждане несчастливы?» – риторически спрашивал он.

В 2003 году осенью мы получили приглашение в Вологду на семидесятилетний юбилей Василия Ивановича. Юбилей отмечался шикарно – вологодский губернатор В. Позгалев организовал 23 и 24 октября настоящий всероссийский праздник. Чествовать Василия Ивановича приехали ведущие писатели России, его друзья. Гостей разместили в комфортной, большой гостинице. Эти два дня всех обеспечили завтраком, обедом и ужином в ресторане с превосходной кухней.

Проводились такие мероприятия, как экскурсия по городу Вологде, по музею-заповеднику. Была открыта выставка «“Лад” Василия Белова. Музейная версия», выставки работ Анатолия Заболоцкого, пресс-конференция с гостями Белова, встреча с коллективом библиотеки. В библиотеке была выставка его книг, статей, выступлений.

В Вологду приехал МХАТ им. Горького с художественным руководителем Татьяной Васильевной Дорониной. МХАТ представил спектакль по пьесе Белова «Семейные праздники». Пьеса написана на тему драматических событий 1993 года в Москве, в парламенте страны, когда разрушилась не только страна, но и каждая семья, в которой отец и сын были по разные стороны баррикад.

В конце второго дня состоялся творческий вечер В. И. Белова, на котором выступили писатели Станислав Кунаев, Сергей Викулов, губернатор Позгалев, митрополит Вологодский, поэт Владимир Костров, Анатолий Лукьянов, переводчик книг и друг Белова, и многие другие. В киосках Вологды продавались книги писателя. О нем писали местные газеты, говорили по радио.

Василий Иванович вышел из самой гущи русского народа, из крестьян Русского Севера – народа, с которым он прошел страдный путь русского крестьянства ХХ века. Все написанное Беловым значительно, интересно, самобытно. Главная его заслуга как писателя – правдивый показ России и миру русского крестьянства. Его повести, рассказы и романсы, пьесы прочно вошли в русскую классическую литературу. В его трагической трилогии «Час шестый» описано уничтожение крестьянского сословия, пережившего в ХХ веке революции, две мировых войны, продразверстку, гражданскую войну, коллективизацию, раскулачивание, ликвидацию «неперспективных деревень».

Василий Иванович – не только писатель, но и общественный деятель. Во время перестройки он избирался в Верховный Совет, а в октябре 1993 года, когда демократы расстреливали парламент России, Василий Иванович был в числе меньшинства деятелей культуры, которые стояли за парламент. Многое из его деятельности было для нас открытием в эти два дня праздничного юбилея.

Мы с Федором Григорьевичем побывали в гостях у Василия Ивановича, познакомились с его японским другом – переводчиком. Писатель Рональд Нелепин сказал: «В начале ХХ века Россия обрела великих писателей: Михаила Шолохова, Сергея Есенина, в конце века она обрела Василия Белова».

* * *

С великим оружейником Михаилом Тимофеевичем Калашниковым Федор Григорьевич познакомился через своего внука Михаила Владимировича Сильникова, который был дружен с ним и часто с ним встречался по службе на своем предприятии. Однажды Михаил Тимофеевич приехал к нам на дачу; вместе с Федором Григорьевичем и Михаилом Владимировичем парился в нашей бане, затем сидели и беседовали у камина. Михаил Тимофеевич рассказал о своей биографии, о том, с каким трудом и упорством ему удалось сконструировать свой легендарный автомат, а потом несколько раз перестраивал, усовершенствовал его и, преодолевая невероятные препятствия, «пробивал» его в производство. Когда ему недальновидные люди вменяли в вину создание смертоубийственного автомата, Михаил Тимофеевич отвечал: «Я видел, как во время войны немцы косили наших солдат из своих автоматов, а нашим нечем было отвечать, они не могли сопротивляться и гибли сотнями. Я и решил создать такой автомат, чтобы был лучше и мог защищать наших солдат».

После одного из заседаний Академии медицинских наук в Москве нас пригласила к себе на ужин заместитель министра здравоохранения Наталья Сергеевна Кисляк. Мы в этот вечер уже собрались уезжать домой в Ленинград, чемоданы погрузили в такси. А перед домом Натальи Сергеевны перенесли их в машину, которая должна была отвезти нас на вокзал. Когда мы вошли в большую, красиво обставленную гостиную, увидели, что стоявший посередине стол бы накрыт для ужина, и на нем были расставлены разнообразные блюда. Мы удивились: «Когда она успела приготовить ужин? Она же была вместе с нами в Академии». Наталья Сергеевна сказала, что успела днем заехать домой и все устроить. «Вообще, – сказала она, – меня научила знакомая из Грузии. Там правила этикета таковы: к приезду гостей стол должен быть накрыт, телевизор выключен и вокруг не должны бегать дети. Я это запомнила для себя».

Все наши семейные праздники мы часто проводили с семьей учителя Гриши, пианиста и композитора Андрея Федоровича Курнавина. Это милейший интеллигентный человек с тактом, мягким душевным тембром речи, добрый, отзывчивый, скромный, любящий всех своих учеников. Мы отмечали его восьмидесятилетие на теплоходе, плывущем по Неве. Большая группа его учеников разных выпусков, собравшись, исполняла хором произведения некоторых классиков.

Известный пианист Владимир Владимирович Нильсен однажды был у нас в гостях. Семилетний Гриша показал ему старый клавир «Жизнь за царя». Перелистывая страницы клавира, он пропевал некоторые отрывки оперы, а Владимир Владимирович, удивленный музыкальному слуху и памяти Гриши, сказал нам: «У вас будет серьезная ответственность: у вашего сына большие музыкальные способности».

С этим старинным клавиром вышла интересная история. Дело в том, что клавир «Жизнь за царя» подарила Грише Галина Михайловна Комарович – врач-отоларинголог, доцент кафедры. Она долго наблюдала сына в связи с хроническим у него заболеванием – тонзиллитом. Галина Михайловна нашла этот клавир в своем гараже, который раньше служил конюшней у какого-то барона. Клавир был закопан в куче соломы, и на его первой странице светилась надпись «от Людмилы Ивановны Шестаковой». Людмила Ивановна – в девичестве Глинка, то есть сестра великого Михаила Ивановича Глинки. Так исторический клавир достался нам.

Владимир Васильевич Калинин, директор художественного училища, отмечал однажды с нами Новый год. Много беседовали о разрушении памятников культуры. С горечью он показал нам альбом, который сам составил, фотографировал памятники архитектуры на наших петербургских кладбищах. А потом снесение этих памятников, надгробий и перенесение их на могилы современных усопших – больших чиновников.

Он оставил нам этот альбом, просил сберечь его и передать потом в руки неравнодушных администраторов как доказательство варварского отношения к памятникам прошлых веков и их разрушения. Но кому передать этот альбом? Тем более в 80-е годы. Только разве таким же искренним людям, как В. В. Калинин! Иначе, попади он в руки чиновников, безразличных к исторической культуре, он бы исчез навсегда.

Как-то раз приехали мы в Москву по делам Академии. Вдруг нам позвонили, с просьбой приехать к режиссеру С. Ф. Бон-дарчуку, проконсультировать его дочку – за Федором Григорь-евичем приедет машина. У девочки выявилось какое-то заболевание легких с осложнением бронхиальной астмы. В квартире Сергея Федоровича в это время собралась группа артистов, композиторов, сидящих вокруг белого рояля. Спорили о музыкальном оформлении фильма «Они сражались за Родину». Вячеслав Овчинников, тогда молодой композитор, предлагал закончить героическим, победным звучанием оркестра. Сергей Федорович, напротив, настаивал на постепенном затихании оркестра, переходящего в шелест колышущейся травы. «Все равно ведь будет по-вашему, Сергей Федорович», – сказал в конце концов Овчинников. А тем временем, во время творческого спора, Федор Григорьевич консультировал больную дочку в соседней комнате. Мне было интересно, как же все-таки будет, и я ждала выхода фильма. Спор двух выдающихся художников привел к потрясающему компромиссному результату: в фильме словно прозвучали два музыкальных финала: один громовой, пафосный, как хотел композитор, а потом звучание оркестра затихало, и слышен был только ветер и шелест степной травы.

Со многими замечательными людьми приходилось нам встречаться на своем веку. Встречались с сыном Валерия Чкалова – Игорем Валерьевичем, вместе отдыхали в санатории. В этом же санатории отдыхали вместе с артистами Вячеславом Тихоновым, Татьяной Дорониной. Однажды случайно к нам в гости пришла дочь Шолохова Светлана Михайловна с мужем. Бывали и государственные деятели: министр путей сообщения Е. Г. Трубицын, председатель Госдумы Г. Н. Селезнев и другие. За каждой из встреч стояли яркие судьбы. Если писать хотя бы понемногу обо всех, книга будет бесконечной.