Благодаря проведенному лечению самочувствие Сергея Александровича немного улучшилось, он окреп, не было слабости, температура стойко держалась на нормальных цифрах, признаки воспаления легких исчезли, не слышно было хрипов в легких, на рентгенографии патологических изменений не выявлялось. Вернулись силы, поднялся жизненный тонус. Поэтому он и заторопился домой. Федора Григорьевича беспокоила высокая СОЭ у больного, и поэтому не покидали мысли о наличии опухоли, но где ее локализация, было не понятно.
Тогда он пригласил на консультацию крупнейшего онколога нашей страны, академика Александра Ивановича Ракова. Он в то время возглавлял НИИ онкологии на Песочной. Федор Григорьевич находился в дружеских отношениях с Александром Ивановичем, оба они были учениками академика Николая Николаевича Петрова.
Александр Иванович изучил историю болезни, рентгеновские снимки и сказал, что высокая СОЭ может быть результатом длительного воспалительного процесса в легких.
Федор Григорьевич подумал о назначении курса химиотерапии. Решили пригласить на консультацию Гришанова Михаэля Лазаревича – заведующего отделением НИИ онкологии. На следующий день снова собрался консилиум. Михаэль Лазаревич посмотрел анализы больного, прощупал лимфатические узлы и не нашел никаких клинических признаков опухоли. «Считаю, что в новом виде лечения сейчас нет смысла, – сказал он. – Месяца через три, если возникнет что-либо подозрительное, применим химиотерапию». А. И. Раков поддержал заключение своего сотрудника.
Сергей Александрович обрадовался заключению консилиума и заторопился домой: «Я на самом деле поправился. Надо ехать. Меня ждут в редакции».
Выписывая Сергея Александровича, Федор Григорьевич сказал: «Важно, чтобы вы отдохнули от процедур, следите за собой и при малейшем ухудшении сразу же дайте о себе знать. Когда я буду в Москве, обязательно зайду вас посмотреть».
После отъезда Борзенко Федор Григорьевич вплотную засел за рукопись своей книги. Задумал он написать не просто воспоминания, а повесть о хирурге и хирургах, о работе хирургов по спасению тяжелых больных.
Вечером бродили мы с Федором Григорьевичем в Комарове (я жила там с Гришей и мамой), гуляли по Большому проспекту, обсуждали план будущей книги, думали о заглавии. И вдруг мне пришло в голову: «Сердце хирурга»! И Федор Григорьевич согласился, а потом всем рассказывал, что это я дала название книги.
Федор Григорьевич быстро писал, а я редактировала по главам. Я всегда критически прочитывала все написанное (ведь критиковать легче, чем писать самой). На каком-то этапе я забыла, что надо редактировать, и читала как читатель. Читала с интересом, взволнованно и на полях отмечала часто: «Это здорово! Это очень интересно!»
А мужа мои эмоции вдохновляли. Перепечатали (на машинке!) второй экземпляр. И я его уже меньше поправляла. Затем был напечатан третий вариант уже с единичными правками. И вот для редакции закончен чистовой четвертый экземпляр.
Следуя совету Борзенко, Федор Григорьевич поехал в Москву, чтобы предложить готовую рукопись в журнал «Новый мир». Журнал в то время возглавлял В. А. Косолапов, который встретил Федора Григорьевича внешне очень радушно и заверил, что для редакции будет большая честь работать с таким знаменитым хирургом. Рецензентом рукописи был назначен Ю. З. Крелин, по первой профессии хирург. По его повести был снят фильм «Дни хирурга Мишкина» с О. Ефремовым в главной роли.
Назначение рецензента-хирурга, а также теплый прием в редакции показались нам добрым знаком, и мы с волнением стали ждать. Прошло несколько месяцев, но ответа от редакции не последовало. Будучи в очередной командировке в Москве, Федор Григорьевич сам пришел в редакцию. На этот раз прием не был таким теплым. Главного редактора на месте не оказалось, а его помощник сообщил, что, по мнению рецензента, книга в журнале напечатана быть не может. Было очень обидно даже не столько из-за отказа, сколько из-за упущенного времени, за которое можно было предложить книгу в другое издательство. Неужели нельзя было ответить раньше?
Федор Григорьевич попросил дать ему рецензию Крелина. Надеялся, что в ней найдет хотя бы какие-нибудь доброжелательные советы от коллеги-хирурга для исправления недостатков рукописи. Вот что он прочитал:
Автор большого труда на 834 стр., известный советский хирург, академик, бывший директор Ленинградского института пульмонологии, профессор Ф. Г. Углов, который известен как большой мастер своего дела, я бы сказал, виртуоз нашего ремесла, известен как хирург-новатор, который был среди пионеров многих разделов оперативной помощи различных сложных заболеваний. Он один из первых в стране начал легочную хирургию, был среди создавших отечественную сердечную хирургию, одни из первых сосудистых операций при циррозах печени были сделаны им, был в первых рядах оперировавших на пищеводе. Воспоминания принципиального «хирурга-новатора», конечно, должны быть интересны. Подготовка, переживания, сомнения человека, первым в своем окружении поднявшего нож на легкие, сердце, пищевод – на столь запретную для предыдущих поколений хирургию грудной полости, не могут быть не интересны. Общения, разговоры, уговоры больными врачей, уговоры врачами больных – и те и другие, как правило, знали, что идут на риск еще неизведанных опасностей, страх больных, их надежды, их смелость глазами человека, который их «толкает» на это и отговаривает иногда, и сам боится и надеется вместе с ними – это ли не интересно!
Много я ждал от этой рукописи, начиная читать!
Но это я только ожидал прочесть. В рукописи человека, интересного своими действиями, почти нет своего индивидуального оригинального отношения к делу, «которому он служит», не видно знаний личных, оригинальных, не написаны свои мысли, личные, оригинальные, которые наверняка есть у такого большого хирурга-ученого.
Все повествование построено на прописных истинах, известных даже из бульварной и санпросветной литературы. Придуманы, надеюсь, что придуманы, какие-то литературные эффекты иллюзиониста, а не серьезного ученого хирурга, какой он на самом деле, Ф. Г. Углов, так не похожий на автора этой рукописи!
Казалось бы, уникальная операция – гигантская опухоль у больного врача Алексеева (кстати, хорошо, если бы фамилии оказались вымышленными). На этом случае автору представилась возможность рассказать, вернее, показать отношение учителя и ученика. Но этого не произошло. Драматизм самой операции никак не написан.
Как говорили древние индейцы, «лучше не сделай свое дело, чем сделай чужое», – десятки, даже сотни страниц отданы детству, жизни в Сибири, становлению Советской власти – это во много раз интереснее написано уже многими. А от хирурга Углова по той заданности, которую он сам себе назначил, этого не требуется. Он знает что-то свое, что читателю интересно, а никто другой написать не может. В результате получаются назидательные рассказы.
В хирургическом мире Углов известен, прежде всего, своими блестящими операциями, результатами, работами в самом начале развития легочной хирургии. Как мысль его пробивалась к таким рискованным новациям? Это интересно. Ведь не потому же, что страдают многие от легочных болезней, как это написано и расписано красочными описаниями страданий хороших людей, – ничего этого в книге нет.
По просьбе редакции я пытался подобрать отрывки, могущие быть интересными для широкого читателя. – Их нет.
Подготовка к новым операциям в книге практически сведена к количеству книг на русском и английском языке, прочитанных автором. Зато много рассуждений с большим количеством слов о необходимости трудиться в поте лица или: «Хирургия – не только наука, но и искусство, а в искусстве тренировка имеет решающее значение. По существу, искусство начинается там, где кончается тренировка».
Есть места, которым я, как хирург, просто не верю. В главе «Тренировка» автор дома брал резиновые перчатки и шил их, чтобы отработать хирургический шов, и какая-то старушка, глядя издали, поинтересовалась, что он все время шьет. Никакой бабушке не придет в голову, что это шитье. Тем более сшивались маленькие резиновые перчатки, которые издали не разглядишь.
Порой, во время чтения кажется, что все шаблоны и стереотипы, которые есть в представлении обывателя о хирургии, здесь собраны и подтверждены.
Наивны рассказы о больных, которые курили, сколько им не говорили – и вот вам рак легкого; пили, хоть их предупреждали – и вот вам цирроз печени.
Я не могу найти подходящего эпизода, интересного для широкого читателя. Я оставляю в стороне чисто литературную фактуру рукописи. В конце концов, это можно отредактировать.
Но что редактировать?!
Ю. Крелин.
По сути это был приговор книге, после которого начинающему литератору оставалось либо сжечь рукопись, либо, по крайней мере, оставить всякую мысль о публикации. К счастью, Федора Григорьевича сломить было непросто. Стойко выдержав неприятный удар из-за разгромной рецензии, он снова стал искать возможность опубликовать рукопись. И как-то в телефонном разговоре с Борзенко рассказал ему об истории с «Новым миром». «Везите рукопись в Москву, – настоял Сергей Александрович. – Встретимся, я посоветую, куда обратиться».
И мы с мужем поехали в Москву с тяжелой сумкой, в которой лежал его драгоценный труд. В Москве остановились, как всегда, в гостинице «Россия». Созвонились с Сергеем Александровичем и поехали его проведать. Сергей Александрович похудел, отмечалась бледность его лица и усталый вид, но по-прежнему светились голубые глаза. При выслушивании – справа в нижних отделах легкого жесткое дыхание, и на вдохе – крепитирующие хрипы. На последней рентгенограмме патологических изменений не выявлялось.
У Федора Григорьевича кончики пальцев были нежные и очень чувствительные, и он всегда, осматривая больного, любил погладить кожу рук, грудной клетки, живота. И вот, осматривая Сергея Александровича, Федор Григорьевич по привычке стал поглаживать у него область грудины и вдруг остановился. В области верхней трети грудины он стал крутить пальцами по одному и тому же месту; провел несколько раз по всей грудине и грудной клетке, снова вернулся к прежнему месту, сосредоточив все внимание на этом верхнем отрезке грудины. Затем он попросил связаться с лечащим врачом правдинской больницы, где Сергей Александрович наблюдался, и договорился провести срочное рентгеновское обследование.
Рентгенограммы Федор Григорьевич смотрел сам. Он прекрасно разбирался в рентгенограммах, когда-то прошел шестимесячные курсы по рентгенографии у профессора С. А. Рейнберга, который предлагал ему остаться на кафедре и заняться рентгенологией. Федор Григорьевич об этом всегда вспоминал с благодарностью.
На рентгеновском снимке у Сергея Александровича в области верхней трети грудины выявилась плотная, овальной формы опухоль, исходящая как будто из кости.
Федор Григорьевич посоветовал обратиться в Московский НИИ онкологии. Решили ехать в институт на следующий день с лечащим врачом. «Но сегодня, – сказал Борзенко, – давайте вместе съездим с вами к писателю Шевцову».
Ивана Михайловича Шевцова мы застали в сильном возбуждении. Его обидели в печати, и он ждал утешения у друзей. За столом сидели два приятеля, с которыми он общался. Изрядно приложившись к коньяку, Иван Михайлович ходил по комнате из угла в угол, ругая на чем свет стоит автора пасквиля и издательство.
Оказывается, в «Военно-политическом журнале» появилась разгромная статья о романе Шевцова «Тля». Автор статьи, не стесняясь в выражениях, называл писателя графоманом и сталинистом с ностальгией по старым временам. Иван Михайлович не мог отнестись к этому спокойно. За весь вечер он никак не мог успокоиться, поэтому и позвал друзей, чтобы среди них можно было бы погасить свою обиду. Потом все сели за стол и разговорились о литературных новостях. А мы сидели и думали, какая душевная травма наносится писателю, как, должно быть, нелегко переносить публичную критику в свой адрес.
Я рассмотрела комнату хозяина. Две стены были заставлены стеллажами с книгами. В углу слева от окна стояла тумба, и на ней был бюст самого хозяина. Работа хорошая, очень похожа на оригинал неспокойного, несгибаемого человека.
Иван Михайлович был немного похож внешне на Шолохова. Крепкий в сложении, небольшого роста, с внимательным пронизывающим взглядом серо-голубых не полностью открытых глаз, с коротко подстриженными волосами и с усами, немного свисающими к верхней губе.
За столом Сергей Александрович обратился к Ивану Михайловичу за советом: «К кому бы можно было отнести рукопись Федора Григорьевича?»
– А вы уже кому-нибудь предлагали свою рукопись, Федор Григорьевич?
– Да, я возил ее в издательство журнала «Новый мир». Ее дали на рецензию к хирургу Крелину.
– Ну и что он ответил?
– Он ответил, что эту рукопись не только нельзя публиковать, но там и рецензировать нечего. И рукопись мне вернули, – с горечью сказал Федор Григорьевич.
Иван Михайлович снова разгорячился.
– Ну вот, я уже догадался, что вернут. Не удивляюсь. Я вам посоветую отвезти рукопись к Ивану Дроздову в книжное издательство «Современник». Он объективен, ему можно доверять. Я сейчас позвоню ему.
Иван Михайлович снял трубку, набрал номер. Когда в трубке раздался голос, он громко сказал: «Иван, у меня сейчас дома сидит академик, хирург Федор Григорьевич Углов. Он написал книгу “Сердце хирурга”, возил рукопись по разным издательствам, но ты же знаешь эту литературную братию – они держат передовую прочно и не пускают чужаков. Прими, пожалуйста, академика, прочитай его рукопись и отнесись к нему объективно».
Иван Михайлович передал адрес издательства «Современник», сообщил дату и час встречи. Настроение у него сразу улучшилось: «Ну вот и хорошо. Идите к Дроздову, Федор Григорьевич, он отнесется к вам доброжелательно».
На следующий день мы везли рукопись Дроздову. Рукопись тяжелая, мы несли ее в сумке вдвоем. Выйдя из метро, мы шли по какой-то степной полосе, заросшей выжженной желтой травой. Припекало солнце, и мы шли, обливаясь потом. Никакого транспорта в это время мы не нашли, может быть, был перерыв. Запомнилось мне, что было пустынно вокруг.
Так шли мы километра полтора. С Иваном Владимировичем мы заранее созвонились, и он, назначив нам встречу, сказал: «Это от метро недалеко. Можно пешком пройтись».
Здание издательства «Современник» нас удивило своей простой, хрущевской постройкой, так тогда строились обычные жилые дома. Длинный коридор, из которого разбросаны были небольшие комнаты, разделен на отделения прозы и поэзии. В одной из комнат отделения прозы мы встретились с Иваном Владимировичем. Он нас ждал. Приветливо улыбнулся, здороваясь, и сразу стал серьезным.
Высокий лоб, голубые глаза, густые, зачесанные назад волосы. Весь облик выдавал человека большой эрудиции. В беседе с Федором Григорьевичем расспрашивал его о работе, о чем рукопись, какую цель преследовал в написании книги. Затем стал говорить о том, что если уже писать «Записки врача», то непременно не хуже Вересаева. Я стала беспокоиться. Возможно ли Федору Григорьевичу в литературном плане тягаться с самим Вересаевым – знаменитым писателем?
Тем временем Иван Владимирович рассказал один эпизод из своей работы, от которого мое беспокойство только усилилось.
– Недавно пришел ко мне один писатель, друг, сосед по даче, и принес рукопись – комедию. Писал около 30 лет, износился, ждал, мечтал, что когда напечатают, то он получит премиальный гонорар. Но мы не приняли его рукопись. Прочитали – не смешно. Совсем нигде не смешно. Что же это за комедия? Жалко до слез было человека, а что поделаешь, нельзя иначе.
Я расстроилась. Если он отказал своему другу, то что тогда говорить о нас.
– Иван Владимирович, а что, разве нельзя было как-нибудь помочь вашему другу напечатать его книгу? Ну, сделать снисхождение, ведь он столько лет работал, мечтал, надеялся, а вы ему отказали в издании. Это его может убить, ему нанесена большая психическая травма.
– Ну если так поступать, то что же будет? Сегодня я сделал слабину, ради своего друга напечатал плохую книгу, завтра другой сделает то же самое. Чаще начнут поступать так все издатели, что же тогда будет с литературой?
Я задумалась… Да, он прав. Но все же жаль этого человека. И забеспокоилась о нашей рукописи. Ей Федор Григорьевич отдал столько труда и души. Я поделилась своими опасениями с мужем, но он ответил: «Когда Дроздов прочтет рукопись, тогда и будем обсуждать». Федор Григорьевич никогда не отчаивался, он оптимист.
Через две недели в Ленинграде мы получили от И. В. Дроздова письмо:
Дорогой Федор Григорьевич! Дочитываю Вашу книгу, но пользуюсь свободной минутой (сижу в поликлинике, дожидаюсь врача по поводу обострения тонзиллита), пишу Вам свои впечатления. Поначалу взялся было отмечать плюсами удачные места, но потом вижу, такие места на всех страницах, бросил карандаш, стал читать. И постепенно забыл свое редакторское назначение – читал, как читатель, с жадностью и наслаждением.
Ваша книга – энциклопедия знаний, особенно для непосвященных. Да и специалисты, несмотря на краткость описаний, найдут в ней неоценимые сведения. Сверх того, все читатели увидят, как много может сделать человек для людей, если в нем горит огонь любви к людям, если он талантлив, трудолюбив и честен.
На протяжении всей книги Вас не покидает чувство восхищения подвигом врача, а под конец каждый, кто прочтет книгу, станет Вашим другом и братом и будет готов сделать для Вас все возможное. Из этого можно еще раз судить о человеконенавистнической природе новомирского рецензента или редактора.
В книге все важно, познавательно, поучительно, интересно. Богатство содержания помножено на легкость и плавность письма, даже видимую напевность, которая свойственна лишь писателям, одаренным от природы.
Вы написали художественное произведение – оно, мне кажется, выше записок врача Вересаева и всех подобных произведений.
Поздравляю Вас душевно и заверяю Вас в своей любви. Мне приятно сознавать, что Вы есть, что время от времени я могу встретиться с Вами и поговорить. Может быть, это идет от чрезмерной экспансивной художественной натуры моей, от моей не в меру высокой эмоциональной настроенности, но, так или иначе, я Вам говорю правду.
Вся Ваша жизнь идет на каком-то высоком пределе, звенит, как струна: Вы все время в полете и летите ввысь, в космос, к звездам, и от этого захватывает дух.
Читаешь Вашу книгу и думаешь: у меня все не так, все вяло, слабо, в полмеры, вполсилы. И хочется напрячь силы, совершить значительное, нужное всем людям.
Завидую Вам, Федор Григорьевич! Эх, жаль, поздно узнал Вас. Может быть, и в своей жизни что-нибудь поправил бы, зашагал шире, веселее.
Ну да ладно, авось на финише удастся прибавить шаг. Вот сейчас начал новый большой роман о наших современниках – в основу сюжета кладу свою жизнь. Ваш пример прибавляет мне силы. Хотелось бы сказать честные убедительные слова о нашей жизни, указать примеры, вскрыть язвы. Конечно, этим писатель не может достигнуть тех результатов, которые Вы достигаете операцией, но в нашем деле достаточно и того, бывает, что болезнь указана. А уж лечить ее – дело многих людей, а иногда и целых поколений.
Рукопись написана в одном стиле, в одной манере – все в ней органично, связано с автором и с тем, что он говорит. Ее в таком виде после редактуры можно печатать.
В книге обильно рассыпаны интересные люди, показаны судьбы, а в том месте, где Вы показываете, как во время блокады Ленинграда голодный глава семьи пожирает на глазах у своих домочадцев принесенную ему товарищем кашу – тут Вы поднимаетесь до уровня большого художника.
Сцена страшная. И написана превосходно.
А ведь подобных сцен – ну пусть не таких основных, но также значительных – в книге много.
Вот выйдет книга «Сердце хирурга» и понесет по всему миру повесть о Вашей жизни, доброте, дорогой Федор Григорьевич! Повесть о силе и благородстве человеческого духа, о красоте русского человека, о его деянии во славу и спасение других людей.
Поверьте мне, пожалуйста, я Вашу книгу жду, может, больше, чем свою. Жду, потому что она очень важная, очень нужная и очень красивая! Она будет украшением библиотек, кладезем знаний, ее по торжественным дням будут дарить близким людям, как очень дорогую, очень ценную прекрасную вещь. И все потому, что в ней найдут не только свод медицинских знаний, – очень нужных! – но и пример того, как нужно жить на свете!
Улучшать книгу можно и нужно, но она и в таком виде представляет огромную ценность.
И еще раз повторяю: поздравляю! От души радуюсь сотворенному Вами огромному делу!
Искренне Ваш
Иван Дроздов
Трудно было поверить, что эти слова относятся к той же самой рукописи, убийственную рецензию на которую написал рецензент «Нового мира». А ведь Дроздову были переданы те же самые машинописные листы, не исправлено ни единой запятой.
В конце письма Иван Владимирович приглашал нас приехать в Москву, чтобы подписать договор об издании книги.
Федор Григорьевич всякое дело старался делать сразу, быстро, не откладывая на потом. Тут же мы собрались и поехали в Москву. День был теплый, но облачный, моросил мелкий дождь.
В издательстве «Современник» нас встретил Дроздов. Встретил тепло и радостно. Поздравил с написанием хорошей книги и предложил тут же составить договор об ее издании.
Обсуждая все главы рукописи, Иван Владимирович сказал: «Рукопись можно издавать и такой, какая она есть, редактор поправит орфографические ошибки, негладкие обороты речи, но хорошо бы отдать ее прочесть писателю, может быть, он сделает какие-нибудь поправки или даст советы».
Федор Григорьевич не возражал, и Дроздов посоветовал отдать рукопись писателю Эрнесту Ивановичу Сафонову.
Эрнест Иванович согласился и сказал, что он может приехать по путевке в Дом творчества писателей в Комарово, и там, на месте, не отвлекаясь, прочитает рукопись и сможет обсудить ее с Федором Григорьевичем, благо наша дача находится вблизи дома отдыха писателей.
Незадолго до нашего отъезда Иван Владимирович пригласил нас к себе на дачу. У них с Федором Григорьевичем незаметно установились дружеские отношения. Он жил в Подмосковье, в поселке Семхоз.
«Это бывшее Радонежье, – объяснял Дроздов. – Надо же так исказить название прекрасного места, где неподалеку находится скит Сергия Радонежского. Сюда на благословение перед битвой приезжал Дмитрий Донской. Место историческое. Я специально купил там дачу. Сейчас в этом поселке живет много талантливых писателей и поэтов. С одним из них я вас сегодня познакомлю».
Мы шли через перелесок с редко растущими деревьями. Солнце уже уходило на закат, подул легкий прохладный ветерок. Посреди небольшой поляны стоял величественный раскидистый дуб, под ветвями которого могла вместиться большая группа людей. Природа была русская.
Деревянная дача поэта Игоря Ивановича Кобзева была устроена просто: три комнаты, кухня и небольшой коридор. В большой комнате – она служила и мастерской – были развешаны нарисованные самим хозяином портреты, натюрморты, пейзажи. Здесь же были портреты Дроздова и его жены, портреты друзей и знакомых.
Игорь Иванович – стройный, с правильными, строгими чертами лица, с зачесанными назад темными волосами, очень серьезный, редко улыбающийся – читал нам свои стихи. Стихи талантливые, понятные. Читал он вдохновенно, страстно о тяжелой жизни в деревне, об исторически предначертанной судьбе русского народа, о красоте русских женщин.
Талант у Игоря Ивановича многогранный: он и поэт удивительный, и художник, и скульптор. А кроме всего, он еще и заядлый грибник: часами любит собирать грибы и хорошо их солить. Умел готовить супы, каши по-русски.
Мы пришли без предупреждения – телефона не было ни у Дроздова, ни у Кобзева. Но в гостеприимном доме нам были рады, и вскоре на столе появились жареные грибы с отварной картошечкой, овощной салат, клубничное варенье.
Игорь Иванович сказал: «Грибы собирал сам, ездили с женой вчера в лес на машине». «А кто был за рулем?» – спросил Федор Григорьевич. «Ну, конечно, жена, Светлана. Я боюсь за руль садиться. У меня натура такая, как у художника, засмотрюсь на березку, или сосенку, или на красивый закат, и забуду о руле, могу попасть в аварию», – улыбнулся наконец Игорь Иванович.
В первую нашу встречу мы старались не переутомлять Игоря Ивановича, да и Федор Григорьевич не любил засиживаться в гостях – через два часа мы ушли, обещая встретиться завтра у Дроздова.
На следующий день Иван Владимирович собрал на обед всех своих соседей, собратьев по перу: Ивана Михайловича Шевцова, Валентина Васильевича Сорокина, Игоря Ивановича Кобзева.
После простого ужина – овощной салат, отварной картофель с селедкой, чай с яблочным повидлом – все вышли на крыльцо, расселись по лавкам вдоль перил крыльца и стали вести разговор о судьбе литературы и поэзии. Сорокин прочел свое новое стихотворение и подарил книжечку стихов.
Вечерело. Подул теплый ветерок, принесший запах полевых цветов и лесных ягод. Я думала о том, что мы часто ссоримся между собой, не уступая друг другу ни в чем, завидуем, у кого лучше идут дела в работе, в жизни, часто гордыня затмевает наш разум и не дает сердцу прощать и любить. Ссорятся между собой поэты и писатели, врачи и учителя, артисты и политики. И пока будут возникать эти бесконечные ссоры, всегда будут разлады, ненависть, войны.
Потом читал свои стихи Кобзев. Он прочитал тоже неопубликованную поэму «Леопардовое манто». Поэма по рифме и сарказму чем-то напоминала «Горе от ума». Здесь те же персонажи – чиновники: взяточники, авантюристы, только современные. Сюжет про НИИ, где производят опыты и эксперименты на животных: кошках, собаках, крысах. Их заражали, потом исследовали внутренние органы на восприимчивость и течение ряда заболеваний. Затем животных забивали и сжигали. Но те сотрудники, которым необходимо было уничтожать этих животных, этого не делали, шкурки препарировали, красили под цвет леопарда и продавали.
У старшего научного сотрудника была собака. Когда к нему зашла соседка в леопардовом манто, то собака, почуяв запах свежепрепарированной кошки, набросилась на женщину и порвала манто. Хозяину пришлось объясняться, его уволили из института, от него, безработного, ушла жена. И вот сидит он одинокий и разговаривает с собакой. Он ей жалуется, что теперь он одинокий и беззащитный по ее вине. Это было написано блестяще! Игорь Иванович прочел поэму на одном дыхании к нашему всеобщему восторгу. А мы все понимали, что вряд ли поэма в ближайшее время будет опубликована. Она ведь основана на реальном случае в одном московском институте.
Иван Михайлович Шевцов, уходя, пригласил нас на следующий день к себе на обед. А еще он обещал нам дать почитать какую-то особенную книгу.
На следующий день, после завтрака, мы с Иваном Владимировичем и его супругой пошли к Шевцову. Идти было недалеко, километра два. По пути разбросаны редкие постройки дач, дубовая роща укрывала от знойных лучей солнца. По дороге Дроздов рассказывал нам о писателе Шевцове. Офицер в отставке, бывший пограничник. Пишет свои романы один за другим. Где бы ни был: в компании, за дружеским столом, на каком-либо заседании – больше одного часа нигде не засиживается, уходит писать домой. У него столько книг, что сложно все упомнить: «Тля», «Среди долины ровные», «Любовь и ненависть», «Орел смотрит на солнце», «Во имя отца и сына», «Лесные дали», «Война», «Бородинское поле»…
Вскоре мы подошли к небольшому деревянному домику. На зеленом дворе – густо посажанные ягодные кустарники. Навстречу вышел хозяин, Иван Михайлович. Поздоровавшись, он сказал: «Обратите внимание на куст черной смородины, растущий у крыльца. Я его нарочно не убираю, а всем демонстрирую».
Мы посмотрели в сторону, куда указывал Иван Михайлович и не увидели никакого куста, вернее, вместо куста торчали голые ветки.
– А вы подойдите поближе и всмотритесь.
При близком осмотре оказалось, что все ветки были покрыты густым слоем какого-то налета.
– Это тля, – сказал Иван Михайлович. – Именно так называется мой новый роман. Разумеется, он не про насекомых. Так же, как эти жучки съели куст смородины, человеческая тля в виде зависти, интриг и клеветы обглодает и человека, и общество, и всю страну. Особенность тли в том, что она погибнет вместе с этим кустом, не имея возможности перейти на другой. Такое же саморазрушение свойственно и элите в нашем искусстве. Об этом я и попытался написать.
Иван Михайлович вытащил из полки две свои книги: «Любовь и ненависть» и «Во имя отца и сына» и подписал. Толстую потрепанную книгу с емким названием «Тля» подписывать не стал.
– У меня всего осталось три книги, – пояснил он. – Поэтому пока только с возвратом.
Иван Владимирович усмехнулся и сказал:
– Ну ладно, ты, Иван, не жалуйся, у тебя и так хорошо печатаются книги, ты умеешь пробивать, тараном идешь. Лучше скажи, пожалуйста, что у тебя сегодня на обед?
Иван Михайлович с вполне серьезным видом ответил:
– Да там в холодильнике у меня осталась кастрюля зеленых щей еще с прошлой весны.
– Ты бы мне сказал заранее, я бы принес суп из куриных потрохов. Надежда сварила его не так давно – на прошлой неделе!
Так шутили, перебрасываясь колкостями, два знаменитых Ивана.
Наконец, на столе появились разные закуски: соленые грибы, салат из свежих огурцов и капусты, щи зеленые с яйцом и сметаной, котлеты с отварным картофелем под томатным соусом и пироги с яблоками. В прозрачном кувшине поблескивал под лучами солнца темно-красный сок из свежей смородины. Валентина Ивановна, жена Ивана Михайловича, приветливо угощала нас своей вкусной едой.
– Я вам еще дам почитать одну особенную книгу, но только на день. Завтра вернете ее мне через Дроздова, – заговорщицки произнес Иван Михайлович, вынул из заднего ряда книг тоненькую, довольно потрепанную книжку и бережно протянул ее нам.
На заглавной мягкой обложке книги значилось: «А. И. Солженицын. Один день Ивана Денисовича».
– «Один день» на один день, – со значением повторил Шевцов и вкратце обрисовал неизвестного для нас писателя и его первую и единственную выпущенную книгу.
– Остальные ходят по рукам в самиздате, – пояснил он.
Возвращались мы в Москву одни. Иван Владимирович Дроздов еще задержался на даче, и мы договорились с ним встретиться в редакции на следующий день.
Вечерело. Загородный поезд шел без особой скорости, пассажиров было немного. В течение двух часов пути мы с мужем читали книгу и чувствовали, как она нас захватывала, как в нашу жизнь врывалось что-то новое, незнакомое, страшное, то, чего мы до сих пор не знали.
В книге описан лагерный режим. Читали в гостинице до полуночи. Я не помню, о чем мы тогда говорили, что обсуждали. Нас парализовала из этой книги открытая новизна ощущений. Это была книга, которая принесла с собой первую тяжелую информацию о другой, закрытой для нас жизни, и наш спокойный, счастливый мир впервые покачнулся…
В этот раз мы пробыли в Москве несколько дней. Иван Владимирович пригласил нас на заседание в Союзе писателей. Должна была обсуждаться его книга «Подземный меридиан». На двери перед входом в здание заседания был приклеен лист «Литературной газеты» и крупным шрифтом было написано: «Иван Дроздов – “Подземный меридиан, или Мещанский роман”».
Большой, просторный зал до отказа был набит людьми, стояли в дверях и у стен. В президиуме заседал Феликс Кузнецов – секретарь Союза писателей СССР. Были там писатели и поэты разного мировоззрения.
Обсуждение романа проходило бурно. Кузнецов, выступая, клеймил роман, называя его мещанским потому, что в нем были затронуты авангардные стороны в нашей жизни.
Странно, ведь Иван Владимирович не был тогда членом Союза писателей, почему же в него так вцепились? Возможно, боялись, что появившийся новый писатель станет членом писательской организации, этой для них «кормушки», и им придется делить с ним все блага, достающиеся от этой организации, делить с человеком, не разделяющим их мировоззрение и идеологию?
Билеты в Ленинград у нас еще не были взяты (мы их всегда брали накануне отъезда), и мы, как заядлые театралы, решили пойти в Большой театр. Как всегда, билеты в театр мы покупали с рук у спекулянтов с наценкой в 2–3 раза.
В этот день шла опера Пуччини «Чио-Чио-сан, или Мадам Баттерфляй». Партию главной героини пела Галина Павловна Вишневская. Я на всю жизнь запомнила ее чарующий голос и образ, который она создала. Она пела арию тоскующей любви в разлуке с любимым: стояла в глубине сцены, спиной к зрительному залу, лицом к декоративно изображенному океану, а голос ее лился в зрительный зал проникновенно, грустно и звучал так наполнено и ясно, как будто она пела в микрофон…
Перед отъездом в Ленинград муж снова позвонил Сергею Александровичу Борзенко и договорился о встрече с ним у него дома.
Сергей Александрович выглядел осунувшимся, похудевшим, сутулился, голова втянута в плечи, лицо бледное с сероватым оттенком. На вопрос, что его беспокоит, он ответил:
– Слабость, головокружение, нежелание работать. Все больше хочется спать.
– Сергей Александрович, а вы ездили в НИИ онкологии? – спросил Федор Григорьевич.
– Я хочу с вами посоветоваться, Федор Григорьевич, на счет госпитализации в НИИ онкологии. Ездил я туда, меня сопровождал мой лечащий врач. Когда я зашел в здание института и в вестибюле увидел снующих там медиков, мне они показались какими-то холодными и равнодушными. Лица у них ничего не выражали, ни озабоченности, ни беспокойства. Осматривал меня профессор, от которого тоже веяло каким-то холодом. Мне предложили лечь на обследование, а я сказал, что подумаю, и вот решил посоветоваться с вами.
Федор Григорьевич, недолго думая, предложил Сергею Александровичу приехать в Ленинград: «В нашем НИИ онкологии мне хоть директор знаком, да и консилиум можно собрать из опытных докторов. Я привык больше доверять ленинградским врачам, наверное, из-за того, что всю блокаду проработал с отзывчивыми на чужие страдания врачами. Да еще и потому, что, кроме моей клиники, все другие клиники Ленинграда мне роднее, чем московские».
Сергей Александрович согласился. Он уже за время пребывания в НИИ пульмонологии сдружился с врачами и без колебаний согласился приехать в Ленинград.
В Институт Сергея Александровича поручили вести и наблюдать доценту Фейрузе Александровне Мурсаловой, которая работала в клинике более тридцати лет. Она родилась в дагестанском ауле в семье старого большевика. Когда ей был всего один год, отец и мать трагически погибли: их, как коммунистов, убили местные бандиты. Она воспитывалась у дяди, тоже революционера, члена партии с 1918 года. Он был женат на русской, сам говорил на чистом русском языке, и Фейруза росла, не зная своего родного языка.
В войну добровольно попросилась, увеличив себе возраст, на фронт, была контужена. После демобилизации поступила в Дагестанский медицинский институт. Училась на отлично, была сталинским стипендиатом. После окончания вуза Фейрузу Александровну направили в Ленинградский институт усовершенствования врачей на кафедру Николая Николаевича Петрова. Заинтересовавшись темой пульманологии, она поступила в интернатуру (в то время трехгодовая стажировка) при кафедре госпитальной хирургии Первого медицинского института, где приобщилась к обследованию и лечению легочных больных и послеоперационному их выхаживанию.
Больные поступали со всех концов страны, отягощенные легочным страданием, истощенные, с длительной лихорадкой от нагноившегося очага в легких. Даже антибиотики, вводимые в больших дозах внутримышечно, не приносили облегчения. Требовался большой запас любви и терпения, чтобы не прийти в отчаяние, оставаться заботливым и ровным. И Фейруза Александровна обладала этим запасом терпения, мужественно выхаживала больных, иногда сутками не выходя из клиники.
Когда Федор Григорьевич разрабатывал методику введения антибиотиков непосредственно в область поражения легкого, то Мурсаловой было поручено следить за состоянием больных. При таком методе лечения могла быть угроза искусственного пневмоторакса, если воздух попадет в плевру, или может возникнуть воздушная эмболия, если воздух проникнет в кровеносный сосуд. Этот вопрос для всестороннего изучения был поручен Фейрузе Александровне. И она добросовестно, часто без сна и отдыха отдавалась наблюдению и выхаживанию таких тяжелых больных, которых нужно было выхаживать неделями, а иногда месяцами.
Она прекрасно справлялась с задачей. Появилась методика, которая при ее строгом наблюдении давала возможность быстро выводить больных из кризиса без осложнений и подготавливать их к радикальному хирургическому вмешательству. Метод был полностью апробирован и стал широко применяться в клинике.
Мурсалова написала и защитила кандидатскую диссертацию и затем собранный материал опубликовала в виде монографии. Вскоре ее утвердили в должности ассистента. Она умела сочетать педагогическую, научную и практическую деятельность, не останавливаясь на достигнутом. Она всегда энергично включалась во все новые изыскания.
Когда в середине 50-х годов в клинике занялись хирургическим лечением митрального порока в тяжелой стадии, решающее значение имела предоперационная подготовка, которая длилась иногда несколько месяцев (что ни говори, преимущество социалистического строя!), зато спасала десятки жизней. Помогало здесь ее доброе женское сердце, терпеливое и заботливое. Овладев техникой сложнейших легочных и сердечных операций, проработав более 30 лет в клинике, Фейруза Александровна сохранила любовь к каждому страдающему человеку. Во время ее дежурства можно быть спокойным и уверенным, что будет сделано все возможное в данных условиях.
Все заботы о быте в семье она передала своему мужу, который очень любил ее, ценил как успешного врача-хирурга и дома делал все. Он был хорошим инженером и мог бы стать ведущим на своем производстве, но он все свободное время подчинил помощи Фейрузе Александровне, занимаясь вместо нее домашним хозяйством. Он убирал в квартире, хорошо умел готовить любые блюда, а главное, он воспитывал сына, которого Фейруза Александровна родила с большим трудом, с тяжелыми осложнениями. Болела она недолго. Не вылечившись до конца, она вышла на работу, так как ее никто не мог заменить, да и чувство долга у нее было развито слишком высоко. Сын ее, Шурик, рос и воспитывался под наблюдением отца: и школу окончил, и в институт поступил на географический факультет.
В клинике, кроме Фейрузы Александровны, были еще женщины: Л. И. Краснощекова, А. И. Афанасьева, В. Д. Пуглеева, Т. О. Корякина – кандидаты и доктора наук, они владели блестящей техникой в операциях и послеоперационном уходе за больными.
Поздно вечером всегда можно застать и дежурного лечащего врача у постели тяжелобольного после операции. Завтра у них снова напряженная работа, а за сверхурочные часы никто не платит. Да они и не думают об этом. А завтра другой больной пойдет на операцию, они и за него будут так же переживать, сидеть у его постели.
Таков труд врача и таков он был во все времена: самоотверженный, подвижнический, чуждый корысти. Федор Григорьевич считал, что труд женщины-хирурга тяжел вдвойне и плохо совмещается с самой женской природой. Когда студентки спрашивали его мнение, он не советовал им идти в хирургию. Работа в хирургии обходится женщинам дорогой ценой. Увлеченные профессией, они нередко остаются без семьи или без детей, не имея времени, чтобы ими обзавестись. Например, дежурства по скорой помощи иногда длятся сутки, когда нет возможности не то что прилечь, а даже присесть, чтобы выпить стакан чаю. Женщина с ее хрупкой организацией вынуждена бывает выстаивать часы у операционного стола. Это трудно переносится мужчиной, а тем более женщиной. И все же у нас не переводятся женщины-хирурги, которых больные благословляют и которые беззаветно служат больному человеку.
Наблюдать за С. А. Борзенко Фейруза Александровна взялась со всей ответственностью. Ежедневно осматривала его, реагировала на любой симптом, проводила общеукрепляющее лечение капельницами. Но особенного улучшения не наблюдалось, Сергей Александрович больше лежал, при ходьбе отмечал одышку, никаких болей у него не было, но показатели крови даже несколько ухудшились.
Собрали консилиум, и все врачи решили, что нужно переводить в онкологический институт для проведения химиотерапии. Опухоль в области грудины незначительно увеличилась, она была плотная, сросшаяся с костью грудины, и занимала широкую площадь: оперативному лечению не подлежала. Обсудив все варианты за и против, все-таки решили перевезти Сергея Александровича в НИИ онкологии, хотя чувствовали, что там ему тоже не смогут помочь.
В то же время в клинике продолжали разрабатывать методы лечения кардиохирургических больных. Совершенствовались операции по замене пораженного клапана сердца искусственным. Начали производить замену одновременно двух клапанов. Производились радикальные методы хирургических вмешательств при самых сложных врожденных пороках сердца.
Эффект лечения заинтересовал не только наших медиков, приезжали иностранные делегации. Однажды приехали немцы из ФРГ, врачи страховых компаний. Организатор этих поездок, доктор Орт, каждый раз привозил группу врачей, чтобы изучить достижения в области пульмонологии.
Однажды один из делегатов, молодой доктор, попросил рассказать о блокаде Ленинграда. Федор Григорьевич рассказал, что сам все 900 дней блокады провел в городе и все ужасы войны испытал на себе. Говорил о голоде, холоде, о бомбежках и артобстрелах, о смерти тысяч стариков, женщин и детей, о Дороге жизни. И закончил словами: «При мне умирали люди разных возрастов, профессий, но никто из них, ни в ясном сознании, ни в бреду не сказал, что надо сдать город, чтобы избавиться от этих мук и поесть досыта, как это обещали фашистские листовки. Все умирали, как герои на своем посту, с твердой уверенностью, что Ленинград выстоит, и мы победим».
После некоторого молчания один самый пожилой немец сказал: «Вот такой рассказ очевидца ленинградской эпопеи хорошо бы послушать каждому у нас, да и в других странах, чтобы навсегда похоронить мысль о реванше».
Как-то раз Борзенко гостил у нас в Комарово, и Федор Григорьевич предложил ему навестить нашего соседа Ивана Абрамовича Неручева. «Мы просто с ним ходим друг к другу в гости. А сейчас он болеет, и мы справимся о его здоровье».
Иван Абрамович давно стал нашим близким другом. Талантливый человек, юрист по профессии, а с некоторого времени еще и писатель. Среди его книг повести, рассказы о следствиях, судах, о разоблачении преступников. Он заядлый грибник. Когда договариваемся ехать в лес по грибы, он приходит в пять часов утра. Мы выходим, просим прийти через два часа, чтобы еще поспать. Собираемся с вечера, но выезжаем все равно не раньше 8–9 часов. Настоящие грибники уже едут нам навстречу. Как только войдем в лес, Иван Абрамович мгновенно исчезает и через час появляется с полной корзиной грибов, почти всегда у него полкорзины белых. Он занимал большие должности в юстиции, состоял во многих комиссиях, часто возглавлял их по расследованию особо важных интересных историй. Обладая литературным даром, он, естественно, разумно сочетал свою работу с писательской деятельностью. Пишет рассказы, очерки, повести, романы, пьесы. Сюжет берет из юридической практики и поднимает злободневные вопросы: о семье и браке, о разводах и алиментах, воспитании детей, причинах преступности. Иван Абрамович – член Союза писателей. Ему 80 лет, а он активно работает.
Федор Григорьевич и Сергей Александрович зашли на участок Неручева. Иван Абрамович работал не в доме, а в небольшом недавно отстроенном флигеле, который он превратил в уютный рабочий кабинет. По случайной оплошности оставил включенным старый электрообогреватель и ненадолго ушел куда-то. Произошло короткое замыкание, и флигель сгорел. Иван Абрамович так расстроился, что у него повысилось артериальное давление. Федор Григорьевич организовал сбор средств для постройки нового флигеля, сам вложил 400 рублей (по тем временам это были немалые деньги).
Еще у двери послышался стук пишущей машинки. Калитка у него всегда открыта, дом тоже не заперт. «Входите!» – крикнул хозяин. У Неручева был посетитель, старичок из соседнего села, хлопотал по пенсионному делу. Иван Абрамович как юрист дал ему консультацию, написал заявление в райсобес. Старичок ушел, а Иван Абрамович показал на бумаги, лежавшие у него на столе: «Приходится помогать людям, советовать обращаться в инстанции. Повсюду бюрократы, и мы много теряем времени от волокиты, бездушия».
Федор Григорьевич представил гостя:
– Знакомьтесь: Борзенко Сергей Александрович, Герой Советского Союза.
– Очень рад, – Неручев вышел из-за стола. – Слышал, что вы первый среди журналистов удостоены за подвиги на войне этого высокого звания.
Они разговаривали так, будто знакомы были много лет. Неручев рассказал о себе, о своих трудах: «Вот только недавно из-за болезни пришлось прервать работу. Спасибо Федору Григорьевичу, он спас меня, иначе попрощался бы с жизнью».
И рассказал, что все началось с простуды, осложненной бронхитом. Поскольку длилась несколько дней температура, его положили в ведомственную больницу. Кроме того, еще и появились боли в сердце. Прошел месяц, а ему не лучше, стал больше спать, плохо ориентировался в окружающей обстановке. Дочь позвонила Федору Григорьевичу, и он приехал в больницу. Иван Абрамович все больше спал и говорил невнятно.
При разговоре с дежурным врачом выяснилось, что больной принимает таблетки седуксена, назначенного невропатологом, по одной таблетке на ночь в течение трех дней, но лечащий врач продлила прием снотворного и увеличила дозу до трех раз в день, а затем заменила на элениум. Так продолжалось больше месяца. Конечно, сразу же все отменили, и Неручев настоял на выписке, но попросил путевку для отдыха в Дом творчества писателей. Там тоже не повезло, заболел тяжелой пневмонией.
Федор Григорьевич снова проконсультировал своего соседа. Выявлялась высокая температура, частый пульс, верхняя половина правого легкого захвачена воспалительным процессом. Перевозить в город было опасно, и решили оставить дома, под наблюдением опытной медсестры, давней знакомой Ивана Абрамовича. Через неделю ему стало лучше, и его перевезли в клинику госпитальной хирургии под наблюдение Федора Григорьевича.
«Через месяц я выписался здоровым, и сейчас чувствую себя хорошо, работаю. Так что Федор Григорьевич – мой спаситель», – сказал, улыбаясь, Иван Абрамович.
Из Москвы нам позвонил писатель Эрнест Иванович Сафронов и сообщил, что собирается приехать к нам, чтобы прочитать рукопись и сделать необходимые замечания, дать советы перед ее публикацией.
Приехал Эрнест Иванович с женой Ларисой Тиграновной. Остановились они в Доме отдыха писателей в Комарово, недалеко от нашей дачи, и сразу же Э. И. Сафронов взялся за работу. Он вычитывал листки рукописи и на отдельном листе писал свои замечания и пожелания, что нужно переставить местами, что изменить. Делал он эту работу очень деликатно, не навязывая свой стиль, чтобы сохранить живое и страстное изложение автора. Ему нравился стиль Федора Григорьевича.
Приходил он к нам на дачу почти ежедневно вечером и вместе с Федором Григорьевичем в беседе обсуждал рукописные страницы, увлекшись содержанием будущей книги. Иногда, придя к нам и не застав хозяина, ждал его возвращения из клиники и занимался с Гришей, учил его составлять фразы и облекать их в рифмы. Потом шли гулять, ожидая, когда вдали появлялась белая «Волга».
Первым с радостным лаем бежал к воротам Акбар Второй, и, когда его любимый хозяин выходил из машины, пес бросался к нему, становился на задние лапы в полный рост, а передние ставил на его плечи и облизывал лицо, так что Федор Григорьевич должен был его одергивать. Акбар скулил, обижался и уходил в сторону, но вскоре прибегал снова.
Затем ужинали, пили чай и обсуждали «донесения с фронта», как в шутку называл свои замечания к рукописи на отдельных страницах Эрнест Иванович. Он так увлекся чтением, что торопился поскорее закончить свою работу, чтобы сдать рукопись в печать. Через неделю Эрнест Иванович уехал, а мы снова отдали рукопись машинистке для перепечатывания с учетом поправок.
Напрасно мы думали, что наши сложности с изданием книги позади. Несмотря на прекрасное расположение к нам главного редактора, не все зависело от него. Система продолжала работать, выдавливая чужаков из прикормленного литературного клана. Нам пришлось согласиться со значительным сокращением книги. Кроме того, несколько раз выход книги был под угрозой срыва под надуманными предлогами. Пришлось согласиться на выход книги без портрета автора и на бумаге худшего качества – только бы его не выкинули из плана. Тогда с изданием книги можно было бы распрощаться. К счастью, все закончилось благополучно, и книга вышла в печать. Но не всем авторам были бы по плечу заслоны, которые ставили перед нами. Если такие препятствия чинили известному человеку с мировым именем, что уж говорить о молодых одаренных авторах, за которых было бы некому заступиться. Возможно, по этой причине многих талантливых произведений мы так и не узнали.
Сергею Александровичу Борзенко становилось все хуже. Он слабел, резко похудел, стал ко всему относиться безразлично и захотел уехать домой. Федор Григорьевич, понимая бессмысленность пребывания его в больнице, согласился с ним. Через несколько дней мы заехали за Сергеем Александровичем в онкологический институт на Песочной. Федор Григорьевич поговорил с его лечащим врачом и с заведующим отделением, которые со своей стороны подтвердили, что у больного общее состояние быстро ухудшается, а опухоль грудины растет, ухудшаются показатели крови.
Мы отвезли Сергея Александровича в аэропорт, попрощались с ним и с грустью почувствовали, что, может быть, мы с ним больше не увидимся. В этот день моросил дождь. Осень вступала в свои права. Мы долго ехали из аэропорта молча. Наконец Федор Григорьевич, стараясь стряхнуть от себя грусть, спокойно и плавно ведя машину – запел.
Он любил петь в дороге и, когда долго длилась тишина, требовал от меня: «Пой, чтобы я отвлекался от грустных мыслей». Или: «Пой, чтобы я не уснул за рулем». А теперь он пел очень грустную песню:
Девушку из маленькой таверны
Полюбил суровый капитан,
Девушку с глазами дикой серны,
С легкою улыбкой на устах.
Полюбил он пепельные косы,
Алых губ нетронутых коралл,
В честь которых боцманы, матросы
Поднимали не один бокал.
Голос у Федора Григорьевича был приятный, задушевный баритон. Пел он всегда с чувством и чаще – заунывные песни. По дороге домой мы все время вспоминали, как Борзенко, выступая за праздничным столом у нас на даче, сказал:
– Не бойтесь нападок на вас, Федор Григорьевич, недоброжелателей, завистников. Знайте: большие дубы всегда притягивают к себе молнии.
Через несколько дней, по совету онкологов, Федор Григорьевич достал импортное средство, болеутоляющее и приостанавливающее рост опухоли, и послал своего ассистента Клавдию Никитичну в Москву доставить это лекарство Сергею Александровичу.
Клавдия Никитична рассказывала, что Сергей Александрович очень плохо выглядел, больше лежал, был сильно похудевший и апатичный. Через две недели Сергея Александровича не стало.
Память об этом мужественном, светлом человеке, прошедшем всю войну, присутствовавшем на испытании первой атомной бомбы, навсегда осталась с нами. Мы благодарны ему за то, что он заставил писать Федора Григорьевича книгу о трудной работе хирурга, о жизни и работе врача на далекой периферии. И вообще, впоследствии новые книги Федора Григорьевича появлялись тоже благодаря Сергею Александровичу. Не было бы книги «Сердце хирурга» – не появились бы и другие книги: «Человек среди людей», «Под белой мантией», «В плену иллюзий», «Живем ли мы свой век», «Ломехузы». Остались еще две ненапечатанные рукописи, которые нужно отредактировать и, возможно, когда-нибудь издать. А еще хорошо бы выборочно издать письма, содержащие отзывы на книги Федора Григорьевича, которые приходили в редакцию и к нам.
Ленинградская осень шла своим чередом; пожухла трава, отцвели на лугах и полях цветы, вечера становились длинными и прохладными, а по утрам поздно светало, и часто стелился туман над заливом. Моросили дожди. Не хотелось работать, тянуло ко сну. Я спрашивала мужа, как он реагирует на такую погоду.
– При чем тут погода? Работать надо, несмотря ни на какую погоду, работать, не снижая темпа. Соблюдать режим сна и отдыха.
Погода на него не действовала. Мне становилось стыдно за себя, и я старалась подтягиваться к его режиму и работоспособности. Но режим сна мне всегда было трудно соблюдать, я сова, и работала часто до двух часов ночи, а так как вставать всегда было нужно рано, то я никогда не высыпалась. Днем Федор Григорьевич никогда не спал. Работа в клинике, обходы, врачебные конференции, операции поглощали весь его трудовой день. А вечером либо где-нибудь по чьей-либо просьбе лекции читал, либо сидел за письменным столом. Писал он книги, статьи, отчеты о зарубежных поездках, отвечал всегда на письма больных и читателей, писал отзывы на диссертации.
Каждая написанная рукопись пробивалась к печати с трудом, подолгу застревала в редакции, и Федор Григорьевич, приезжая в Москву по делам академии, всегда заходил в издательство, чтобы ускорить процесс издания книги. В это время мы останавливались не в гостинице, а у писателя Ивана Владимировича Дроздова в Новых Черемушках, где он жил с женой Надеждой Николаевной.
Приезжали ранним поездом, после завтрака Федор Григорьевич торопился в редакцию. «Пойдемте со мной, Иван Владимирович, вы мне поможете пробивать книгу», – предлагал он. Тот говорил, что сейчас еще рано, поедем позже, или у них сегодня заседание редколлегии, поедем завтра. Так часто он охлаждал пыл мужа, который чаще всего в конце концов ехал сам.
Федор Григорьевич во многом доверял Дроздову, был ему особенно признателен за написанное предисловие к книге «Сердце хирурга», где он высоко оценил рукопись, и написал ему: «Тот, кто прочтет Вашу книгу, станет Вашим другом и братом». Доверял он Дроздову и в его мнении о современных писателях и поэтах, подчас далеко не восторженному и идущему вразрез с общим мнением, да и порой с нашим. Зато мы благодаря Дроздову по-новому открыли для себя Сергея Есенина, узнали много нового о нем, о причинах, по которым его запрещали и замалчивали. Помню, я еще в школе не понимала, зачем нас заставляли в учебниках зачеркивать имя Есенина. А о писателях и поэтах XX века мы узнавали сами – многие свои книги они дарили Федору Григорьевичу, подписывая их искренними словами благодарности за встречу с ним. Его уже многие знали после выхода в свет книги «Сердце хирурга».