Однажды нам позвонил из Москвы Сергей Иванович Смирнов и сказал, что к нам собирается приехать на лечение герой Советского Союза – Сергей Александрович Борзенко, корреспондент газеты «Правда». Он лечился в больнице от газеты «Правда», и его направили в наш НИИ пульмонологии для обследования и лечения, так как Институт был всесоюзного значения.

– Федор Григорьевич, хорошо было бы встретить его в аэропорту кому-нибудь. Он человек больной и заслуженный, – сказал Сергей Иванович.

– Хорошо, – ответил Федор Григорьевич, – я его сам встречу.

Мы с мужем приехали в аэропорт, и вскоре объявили прибытие самолета из Москвы. По трапу спускался стройный человек лет шестидесяти с волосами пепельного с проседью цвета и с красивыми голубыми глазами. Он улыбнулся и подал руку Федору Григорьевичу, а мою руку просто поцеловал. На его лице было заметно отражение длительной болезни. В его облике, улыбке было что-то такое, что сразу располагало к нему, казалось, что мы с ним уже давно знакомы.

Но у Федора Григорьевича появилось и чувство тревоги из-за напряженности больного, из-за частых глубоких вздохов (признак кислородного голодания). Одышка в покое – признак тяжелой сердечной и легочной недостаточности. Мы бережно усадили Сергея Александровича в нашу «Волгу» и повезли его в Институт пульмонологии. Там ему заранее было подготовлено место в отдельной палате. Знакомство происходило незаметно, во время его рассказа о себе.

Болен давно. Врачи признавали воспаление легких. Несколько лет болезнь протекала с частыми обострениями. Лечился в стационаре, но каждый раз, не закончив курса, выписывался, чтобы уехать в командировку на длительный срок: то на Дальний Восток, то на военные маневры. Часто с повышенной температурой ему приходилось ночевать в палатках под открытым небом, после чего воспаление легких рецидивировало. Вырисовывалась картина хронической пневмонии.

В правдинской больнице, где обследовался Сергей Александрович от газеты «Правда», являясь ее корреспондентом, врачи не могли уточнить диагноз. Диагноз не укладывался в картину пневмонии полностью. Лечение пневмонии было адекватным, но, несмотря на весь арсенал необходимых средств: антибиотиков, витаминов, общеукрепляющих средств, – оставались изменения в крови: ускоренное СОЭ, лейкоцитоз, нарастали слабость, похудение. Обследован полностью, по всем органам и системам, а что за болезнь – понять не могут. Вот и прислали в Ленинград обследоваться в НИИ пульмонологии.

«Ну что ж, – сказал Федор Григорьевич, – будем обследовать вас еще и постараемся установить диагноз».

Вспоминая, Федор Григорьевич рассказывал: «Просмат-риваю снимки, результаты анализов, внимательно выслушиваю больного и отмечаю, что здесь чувствуется нечто более грозное, понять которое при беглом осмотре трудно, необходимо тщательное обследование. И главное – надо правильно лечить пневмонию, чтобы после устранения ее симптомов лучше могло проявиться основное заболевание».

При подробном опросе выяснилось, что Сергея Александровича как корреспондента газеты «Правда» откомандировали в город Озерск Челябинской области присутствовать при первом испытании атомной бомбы. Сергей Александрович должен был видеть все сам и потом описать, сделать очерк якобы для газеты (хотя материал был долгое время секретным). Все присутствующие тогда при испытании атомной бомбы в г. Озерске теперь болеют, а ему не могут поставить диагноз: никаких опухолей, никаких данных по облучению не получено, а ускоренное СОЭ, лейкоцитоз объясняли затянувшимся обострением хронической пневмонии.

В ежедневном общении с Сергеем Александровичем перед нами открывалась незаурядная личность с цельным, мужественным характером при внешней застенчивости и большой скромности. Даже будучи больным, ослабленным, находясь в больнице, Борзенко не мог оставаться без дела, что-нибудь писал (у него были условия для творческой работы, отдельная палата со всеми удобствами) и вникал в проблемы клиники.

Родился Борзенко С. А. в 1909 году в Харькове. Мать – учительница, отец – фельдшер. Учился в фабзавуче харьковских трамвайных мастерских, работал электриком в депо. Окончил вечернее отделение городского электротехнического института.

В 15 лет остался круглым сиротой. Рано начал писать стихи, работал в заводских многотиражках, затем сделался постоянным корреспондентом областной газеты. В 20 лет начал писать историко-революционную эпопею «Какой простор!», но закончил ее романом «Золотой шлях» уже после войны.

Началась война, и он добровольцем ушел на фронт в составе редакции армейской газеты «Знамя Родины». Часто участвовал в боевых действиях наших войск. С августа 1944 года – корреспондент газеты «Правда». В 1945 году, 22 апреля, вместе с передовыми частями Красной армии вошел в Берлин.

В первых же боях он убедился, что на войне надо быть прежде всего солдатом, а потом уже журналистом. И он учился быть солдатом и стал им. Он был награжден двадцатью боевыми орденами, не считая медалей. Первому среди журналистов и писателей ему присвоили звание Героя Советского Союза в 1943 году за освобождение Крыма.

Сергей Александрович участвовал в боях с немецкими танками, когда нужно было развеять миф о непобедимости врага. Свыше полугода провел с легендарным десантником на Малой Земле.

Он рассказывал, как армия готовилась к прыжку через Керченский пролив. Нужно было кому-то из редакции пойти с десантом, чтобы описать, как наша дивизия будет форсировать Керченский пролив: она должна ворваться на берега Крыма и захватить плацдарм. Борзенко вызвался добровольцем идти с десантом. Редактор сказал, что он оставит ему 50 строк для статьи. При переправе на середине пролива фашисты обрушили шквальный огонь из ближних и дальних орудий. Лишь немногие достигли крымского берега. Оказалось, что среди высадившихся нет никого из командиров подразделений – или погибли, или не смогли пробиться. Из живых самым старшим по званию оказался Борзенко, и руководство операцией надо было брать на себя. На берегу, скользком от крови, корреспондент палил из автомата, бросал гранаты. Затем, вспомнив, что его задача написать 50 строк, которые с нетерпением ожидают в редакции, забежал в горящий дом и при свете пылающей крыши на разноцветных листках какой-то немецкой квитанционной книжки, попавшейся под руку, написал заметку: «Наши войска ворвались в Крым!»

Он описал все, что видел в бою, назвал 12 матросов, храбро сражавшихся вместе с ним. Заметку завернул в тонкую противоипритную палатку, чтобы бумага не размокла в воде, отдал связному, и тот увез ее на последнем мотоботе, отчалившем на Тамань.

Газета «Знамя Родины» опубликовала драгоценные сведения: «В ночь на 1-е ноября. Берег Крыма». (Материал доставлен связным рядовым И. Сидоренко.) А в штабе на Большой земле напряженно ждали сообщений от десантников, а они не поступали. О судьбах десанта неоднократно запрашивала Москва. В штабе Маршал Советского Союза, командующий фронтом, ждал донесений. Полковник Гладков вернулся, не достигнув берега Крыма. Вернулся на разбитом сторожевом катере. Вернулся с раненым и убитым начальником переправочных средств, героем Советского Союза Сипягиным. Полковник Гладков не мог ответить маршалу, высадились наши войска на крымский берег или нет.

Дежурный офицер отрапортовал: «На проводе ставка Верховного Главнокомандования. Запрашивают, высадились ли наши войска в Крым?» Повисла тяжелая тишина. И вдруг входит высокий молодой полковник. В поднятой руке его белеет газета. «Ура, товарищи! Наши на том берегу!» Маршал поднялся и торопливо пошел в аппаратную. «Товарищ Сталин, наши войска ворвались в Крым. Ворвались и успешно продвигаются вперед». Секунды три было молчание, затем в трубке раздался знакомый голос Сталина: «Кто доложил о высадке нашего десанта в Крыму?». «Корреспондент газеты “Знамя Родины”, майор Борзенко. Он высадился с десантом 318 новороссийской стрелковой дивизии на крымской земле и сообщил об этом, товарищ Сталин». «Полковник Борзенко», – поправил Сталин и положил трубку.

– Так я и стал полковником, – улыбаясь, закончил свой рассказ Сергей Александрович.

Сергей Александрович много рассказывал о войне, о написанных военных очерках и книгах. Больше всего он говорил не о себе, а о других. Он прошел длинные дороги войны, не прячась от опасности, жил с солдатами одним дыханием.

С Сергеем Александровичем мы виделись почти каждый день. Федор Григорьевич заходил к нему в палату после утреннего обхода, а я работала в то время в Институте пульмонологии младшим научным сотрудником и тоже заходила к нему, приносила ему какую-нибудь передачу, свои испеченные пирожки и прочее.

Мы подружились с ним. Он был интересным собеседником. Много рассказывал о себе, об участии в военных действиях. Сергей Александрович всегда радостно встречал меня, говорил мне комплименты, обязательно обращал внимание на то, какая у меня красивая кофточка или туфли. Прощаясь, Федор Григорьевич всегда говорил: «Будьте здоровы!» От Сергея Александровича мы слышали при прощании непривычное: «Будьте счастливы!» Я не понимала, почему он так говорит, ведь здоровье – это главное в жизни. Потом поняла, что без доброго здоровья счастья не бывает.

* * *

Наблюдая за работой медперсонала, за тяжелой работой хирургов, Сергей Александрович часто говорил Федору Григорьевичу:

– Пишите о своей работе, как вы стали хирургом, какие помните случаи из вашей хирургической практики.

– Да не умею я писать, кроме своих научных работ, – отказывался Федор Григорьевич. – Я только могу писать научные труды, монографии.

– Нет, пишите свои воспоминания, как сможете, так и пишите. За вас никто лучше не напишет, даже Лев Толстой.

И каждый раз, когда Федор Григорьевич заходил в одноместную палату Сергея Александровича, тот обязательно спрашивал: «Ну, вы начали писать?» «Да нет, пока не знаю, с чего начать», – смущенно отвечал Федор Григорьевич. «Начните со своих детских лет, о жизни в Сибири, о том, как вы мечтали стать хирургом. Все, что помните – пишите, а я буду читать и подсказывать вам или что-то поправлять как журналист».

И Федор Григорьевич начал писать. Писал вечерами. Написанные первые листы своих воспоминаний он читал сначала мне, а потом относил Сергею Александровичу.

На выходные дни мы забирали Сергея Александровича с собой на дачу. Погода была осенняя, с частыми туманами и дождями. Мы растапливали камин, смотрели на огонь, который притягивал к себе, потрескивали дрова, было уютно, и мы подолгу беседовали.

«А как назвать книгу?» – спросил Федор Григорьевич. Сергей Александрович задумался и сказал: «Пока это не важно, пусть будет название “Мои воспоминания”, а потом что-нибудь придумаем». Он с удовольствием читал первые листы первой книги Федора Григорьевича. Он поторапливал, боялся, если уедет, то Федор Григорьевич может приостановить свои записи, пока сам не увлечется работой.

В Институте пульмонологии Сергею Александровичу с каждым днем становилось все лучше и лучше. На вопрос: «Как вы себя чувствуете?» – он всегда отвечал: «Прекрасно!» Но все же оставалось беспокойство, что не снижалась СОЭ (скорость оседания эритроцитов). Это свидетельствовало о наличии воспалительного процесса, о снижении защитных функций в организме, и Федор Григорьевич продолжал подвергать Сергея Александровича обследованию и лечению. А Сергея Александрович все больше вникал в жизнь клиники. Его интересовало все, что касалось института и клиники (наверное, привычка журналиста): «Великолепную клинику построили. Все продумано, и оборудование у вас первоклассное».

Федор Григорьевич объяснил, что в клинике была острая необходимость. Раньше не было подходящих условий для сложных операций. Больница была основана 125 лет назад, когда операции по поводу грыжи и аппендицита считались опасными и сопровождались высокой смертностью. Резекция желудка совсем не производилась. А теперь проводятся операции на легких и сердце. «Это все равно что заводу вместо зажигалок пришлось бы выпускать блюминги», – заметил Федор Григорьевич.

Сотрудники клиники мечтали поскорее переселиться в новую клинику и поэтому приходили по субботам работать на строительной площадке: убирали мусор, приводили в порядок строительные материалы. Следить за работой строительства Спиридонов поручил председателю горисполкома – Сизову Александру Александровичу, который контролировал все действия и ежедневно докладывал о них на утренних «летучках». Александр Александрович всю войну прошел простым солдатом. На посту председателя Ленинградского горисполкома он отличался чуткостью, добротой к людям и пользовался у них уважением и любовью.

Однажды Сизов зашел в клинику к Федору Григорьевичу и сказал, что у него появились сжимающие боли за грудиной, отдающие в левую лопатку и левую руку. Федор Григорьевич распорядился обследовать его. При обследовании на электрокардиограмме оказались признаки выраженной коронарной недостаточности. «Интересно, что за причина этих изменений?» – подумал Федор Григорьевич и спросил у Сизова, когда и после чего появились эти боли.

– Переутомился, наверное, много работаю, даже пообедать нормально не удается.

Федор Григорьевич предложил Александру Александровичу лечь в клинику, чтобы выявить причину ишемии (сужения) коронарных артерий и заодно сделать ему загрудинную новокаиновую блокаду. Федор Григорьевич в совершенстве владел новокаиновыми блокадами любой локализации.

Сизов сказал, что должен обсудить этот вопрос в своей ведомственной больнице. Врачи ведомственной больницы не рекомендовали лечиться вне своего учреждения. Боли в сердце вскоре повторились. Летом Сизов уехал на курорт, а осенью его настиг инфаркт миокарда. И на этот раз он был помещен в свою ведомственную больницу. Спустя некоторое время при встрече Федор Григорьевич снова предлагал Александру Александровичу полечиться в клинике, но он опять отказался – видимо, привык к своим врачам.

Но неожиданно спустя полгода Федора Григорьевича попросили приехать в ведомственную больницу по просьбе Сизова на консультацию.

Заведующая отделением Евгения Эмильевна Суни рассказала, что Александр Александрович после острого приступа холецистита был прооперирован хирургом из их больницы, Смирновым Евгением Васильевичем. Оказался запущенный флегмонозный холецистит. Общий желчный проток не дренировали.

После выписки осталась слабость, недомогание, субфебрильная температура. Временами температура поднималась до высокой. «Вероятно, инфекция угнездилась прочно в печеночных ходах, – сказала доктор Суни. – Больной снова поступил к нам с признаками восходящего холангита». «Думаю, что здесь показана повторная операция, – высказал свое мнение Федор Григорьевич. – Другого выхода не вижу. Надо вставить дренаж в общий желчный проток – это приведет к очищению желчных путей».

Сизов запротестовал: «Я только что пролежал в постели полтора месяца. У меня вся работа стоит. Не могу я сейчас снова выйти из строя». Решили лечить антибиотиками. Состояние больного улучшилось, озноб прекратился, и Александр Александрович заторопился на работу.

Помню, как-то Академия медицинских наук прислала Федору Григорьевичу вызов из Москвы. Его приглашали в составе комиссии обследовать Московский институт сердечной хирургии. На второй день после его отъезда мне позвонили из нашего обкома партии и попросили к телефону Федора Григорьевича. Я сказала, что он в Москве, но телефона, где он находится, я не знаю.

Вечером позвонил мне муж и сказал, что он вылетает в Ленинград и что домой он не заедет, а отправится сразу в Свердловскую больницу, так как его встречать будет из этой больницы ведомственная машина. Было 20 часов вечера. Я ждала звонка, но шли часы: 22 часа, 23, 24 – звонка все не было. Я всегда переживала, когда у Федора Григорьевича шли операции, но здесь операция была особенная, повторная, председателю горисполкома и не в своей клинике.

И вот я жду уже четвертый час, а звонков больше нет. Первый час ночи. Я не сплю. 3 часа 35 минут. Слышу: ключ поворачивается в замке, и сразу же, как всегда, быстро входит Федор Григорьевич, с виду уставший, побледневший. Я сразу к нему:

– Ну как?

– Операция закончилась в два часа ночи. Очень тяжелая была операция.

– Устал?

– Не очень.

Он никогда за всю мою жизнь с ним не жаловался на усталость. Это была его особенность. Исключение было только в последний год его жизни.

– Ужинать будешь?

– Ты же знаешь, что я на ночь никогда не ем. Вот чайку бы выпил.

– Но ты же не обедал?

– Перекусил в Москве в буфете около четырех часов дня.

За чаем он рассказал:

«Когда я приехал в Свердловскую больницу и вошел в палату к Александру Александровичу, то увидел, что он лежал распростертый, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Состояние его ухудшилось в течение нескольких суток. Оперировавший его хирург, Евгений Васильевич Смирнов, опасался за его жизнь. Было ясно, что инфекция бурно развивалась по желчным протокам. Диагноз: гнойный холангит, переходящий в септический. Необходима неотложная операция. Посоветовавшись с врачами, профессор Смирнов предложил, чтобы я оперировал, а он мне помогал. Александр Александрович был в сознании и согласился на операцию».

Евгений Васильевич был признанным авторитетом по заболеваниям печени и желчного пузыря. После проведенной первой операции он не побоялся пригласить еще другого хирурга ради блага больного, подстраховать себя. Это мог сделать человек большой души и гуманизма. Помню, как он был у нас на даче в день рождения Федора Григорьевича и подарил ему свою небольшую живописную картину «Летний сад». Она мне очень нравится, написана очень талантливо и ярко, и до сих пор висит на даче в гостиной.

Операция Сизова длилась 4 часа: с 22 до 2 часов ночи. Это были часы чудовищного напряжения, сомнений и ежеминутного риска. Операция была повторная, на том же самом месте. Доступ к общему желчному протоку был закрыт сращениями, гнойниками и прочими рубцами. Надо было отыскать этот проток, вскрыть и вставить в него широкую резиновую трубку – дренаж. По нему желчь будет свободно отходить и как бы вымывать инфекцию.

В спайках рядом с общим желчным протоком находились важные сосуды: печеночная артерия, воротная вена, нижняя полая вена, спрятавшаяся глубже в забрюшинном пространстве. Печеночная артерия в рубцах, найти ее трудно. А если повредить – неминуемый некроз печени и гибель больного. Воротная вена в рубцовых перетяжках, и ее легко поранить. Малейшая неосторожность чревата смертельной опасностью. «Иногда казалось, что я пересек какой-то сосуд – артерию или вену, и меня бросало то в жар, то в холод. Когда, наконец, общий желчный проток обнаружили, вскрыли и дренировали, мы все: и хирурги, и ассистенты – были мокрые от пота. Из операционной выходили, едва передвигая ноги».

Федор Григорьевич уже почти дремал за столом.

– Теперь я должен уснуть, так как в 11 часов утра мне нужно будет поехать посмотреть больного.

Долгих 2 месяца изо дня в день ездил Федор Григорьевич к Сизову, как на вторую службу. Процесс очищения желчных путей от коварной инфекции требовал, кроме правильной тактики хирурга, внимательного наблюдения, точного выполнения назначений, еще и времени.

Однажды, когда у Александра Александровича поднялась температура, главный врач предложил: «Может быть, нам собрать консилиум, пригласить специалистов из Москвы?» Но Федор Григорьевич попросил отсрочку: «Неизвестно, кто приедет, какие даст рекомендации».

Когда же клиническая картина стала меняться в лучшую сторону, Федор Григорьевич сказал: «Мы сделали все возможное, теперь можете созывать консилиум, пусть приезжают московские профессора».

Приехали опытные московские профессора – Рязанов и Маят, хорошо знакомые с печеночной патологией. Внимательно ознакомившись с лечением, осмотрев Александра Александровича, они записали в истории болезни, что полностью согласны с лечением и могут рекомендовать лишь пить минеральную воду.

Выздоровление, однако, продвигалось медленно, организм был ослаблен, отделение желчи и очищение желчных путей происходило не так быстро, как хотелось бы врачам.

Федор Григорьевич вспомнил, что он привез мне из Индии желчегонные таблетки, содержащие ряд ингредиентов из натуральных веществ. Я ими лечила свой холецистит. Таблетки эти – Bi collaitis – двужелчная соль cascara sagrada. Федор Григорьевич отдал один флакон Сизову. Постепенно Александр Александрович поправился и вернулся на работу.

Помню, среди врачей были разговоры, что Сизов долго не мог оправиться от операции, но приехали московские врачи, назначили ему индийские таблетки, и он выздоровел. Такой был курьез.

Сизов был прекрасным хозяином города. Высокий, стройный, с военной выправкой, он всегда привлекал внимание горожан. Он мог остановить свою машину, зайти в школу, в детский сад, побеседовать с учителями, воспитателями, что-то записать в свой блокнот. Всегда откликался на просьбы врачей Института пульмонологии и, где мог, помогал. Он заботился о нуждах всех лечебных учреждений города.

Ленинградцы и теперь вспоминают его с теплотой и признательностью. Как-то, в одно из посещений клиники, сотрудники попросили сфотографироваться с Сизовым на память. Потом в институте хранили эту фотографию.

Федор Григорьевич много раз советовал Александру Александровичу пощадить себя, меньше работать, но он отшучивался. Людям его поколения, прошедшим войну, не свойственно думать о себе, о своих недомоганиях; долг для них превыше всего.

В том году в городе свирепствовала эпидемия гриппа. У Александра Александровича была повышенная температура, но он ходил на службу.

8 мая 1977 года в Москве у Кремлевской стены зажигали Вечный огонь на Могиле Неизвестного Солдата. Первый секретарь Ленинградского обкома партии (уже после И. В. Спиридонова) вызвал Сизова к себе и потребовал отправиться в Москву для участия в этом мероприятии. «Но я болен, у меня температура», – сказал Александр Александрович. «Мы все больны, но должны работать. За нас никто не сделает нашу работу», – сухо ответил глава обкома. Бывший фронтовик не мог не поклониться павшим товарищам. Врачи не особенно препятствовали, и Сизов поехал в Москву. Он стоял в Александровском саду, у Кремлевской стены с непокрытой головой в непогоду. К вечеру – молниеносная форма пневмонии, и в два дня его не стало.

Обо всем этом, о трагическом конце Сизова, Федор Григорьевич с горечью подробно рассказывал Сергею Александровичу Борзенко. Выслушав эту историю, Сергей Александрович помолчал, потом задумчиво проговорил: «Да, жаль, настоящий, видимо, был человек. Не берегут у нас таких людей. Устроили себе ведомственные больницы, создали абсолютный комфорт для своих служащих, но о настоящем профессиональном лечении не заботятся, да и честных тружеников не щадят, эксплуатируют сколько хотят».

«Мое глубокое убеждение, – заметил Федор Григорьевич, – что судьба больного зависит не от консультантов, а от того, к какому лечащему врачу он попадет, от раннего диагноза. Если болезнь запущена, то никакой консультант не поможет или поможет ценой огромного напряжения в экстремальной ситуации».

* * *

В это время в НИИ пульмонологии происходил разброд. Дело в том, что с открытием Института за короткое время в его отделы влилось сразу около 500 сотрудников. Федор Григорьевич был занят организацией научных и исследовательских лабораторных отделов института, разработкой новых методик в лечении больных.

Полгода он занимался в публичной библиотеке, изучал состояние пульмонологической службы у нас в стране и во всем мире, переводил работы иностранных ученых. Он создал Оргмедотдел, сотрудники которого ездили по стране, выявляли пациентов с тяжело протекающими заболеваниями легких, осложненными, не поддающимся обычному лечению и предлагали обследоваться и лечиться в Ленинграде, в новом институте. После обследования больные распределялись по различным группам, отлаживалась определенная система.

Вначале он не представлял себе работу института. Но потом увлекся, выстроил определенную схему выявления различных патологий, и институт заработал на полную мощность.

Приезжали зарубежные ученые, встал вопрос о введении Института в ВОЗ на пятом году его работы. Приехал и министр здравоохранения Б. В. Петровский, присутствовал при докладе о лечении больных хроническими заболеваниями легких. Были представлены рентгеновские снимки бронхографий до и после лечения с помощью выделения лекарственных веществ через бронхоскоп в пораженный сегмент легкого. Во время доклада министр встал и ушел, ничего не объяснив. Возможно, ему не понравилась статистика успешного лечения больных, которые годами были неизлечимы, и им никто не мог помочь. Конечно, он не ожидал такого успеха, у него такие исследования не проводились, так как его институт в Москве занимался кардиологией.

После его отъезда «посыпались» проверочные комиссии одна за другой, до восьми в течение года. Проверяли все, что хотели: пользовался ли директор Института казенной машиной в поездках на дачу (хотя у него была своя машина и он сам ее водил), ездила ли я с ним по оплаченным командировкам на разные научные симпозиумы (оказалось, что я ездила за свой счет) и еще много было проверок с придирками. Федор Григорьевич решил, что все эти проверки проводятся с целью найти какую-нибудь зацепку, чтобы его уволить и освободить место для другого. Во все времена выстраивалась такая система определенной группой людей, которые придумывали различные обвинения, если им нужно было кого-нибудь «свалить» и на это место поставить своего человека.

У сотрудников кафедры госпитальной хирургии оказалось много помощников и много свободного времени. Получив отдельные свободные кабинеты, оборудованные необходимой аппаратурой и пишущими машинками, многие хирурги засели за собственные научные работы, старались ускорить написание своих диссертаций в рабочее время. Это способствовало ухудшению работы в клинике, которая до этого так хорошо была отлажена.

Федор Григорьевич на очередном собрании всех сотрудников заявил, что свои научные работы врачи должны писать вне рабочего времени и что за этим будет строго следить, и даже назначил проверяющего работу в кабинетах.

Установив жесткий режим с проверкой хода текущей работы, Федор Григорьевич не ожидал, что его сотрудники из старой клиники не захотят подчиниться приказу заведующего кафедрой, директору НИИ пульмонологии, и подадут на него жалобу в обком партии за установление почти военной диктатуры в институте.

Первый секретарь обкома Толстиков вызвал к себе Федора Григорьевича и потребовал объяснений. Состоялся тяжелый разговор.

– Что у вас происходит в институте, Федор Григорьевич? На вас жалуются за то, что вы ущемляете права сотрудников, контролируете их работу, им стало трудно заниматься научной деятельностью. Объясните, почему у вас создается нездоровая обстановка?

– Обстановка у нас здоровая. Работа и лечебная, и научная идет в прежних темпах. Есть трудности, но они со временем преодолеваются. А жалуются, наверное, те, которые не хотят работать в напряженном стиле, чтобы быстрее достичь успехов в организации института.

– Но ведь жалуются в основном ваши друзья! – сказал секретарь обкома и вынул листок с заявлением, под которым стояло шесть подписей врачей-хирургов. Сердце Федора Григорьевича болезненно сжалось. Обиднее всего было видеть подпись сотрудника, которого он по просьбе одного профессора взял в свою клинику переводом из Ростова-на-Дону и не только устроил на работу, но и добился получения квартиры для его семьи, помог с защитой диссертации, неоднократно видел среди гостей в Комарове. «Почему он в этой компании? Я же ему во многом помог!»

Там стояла подпись еще одного ассистента, защитившего диссертацию под руководством Федора Григорьевича, сотрудницы, занимающейся хозяйственными делами, часто ездившей в Москву «пробивать» поставку оборудования и материалов для строительства здания института, и еще трех ассистентов, ранее никогда не подававших признаков недовольства. Это заявление было для него как удар в спину.

«Ваши друзья» – пульсировала у него в голове фраза секретаря обкома.

Федор Григорьевич вдруг собрался с мыслями, выпрямился в кресле и неожиданно процитировал «Евгения Онегина»:

Уж эти мне друзья, друзья!

Об них недаром вспомнил я.

А что? Да так. Я усыпляю

Пустые, черные мечты;

Я только в скобках замечаю,

Что нет презренной клеветы,

На чердаке вралем рожденной

И светской чернью ободренной,

Что нет нелепицы такой,

Ни эпиграммы площадной,

Которой бы ваш друг с улыбкой,

В кругу порядочных людей,

Без всякой злобы и затей,

Не повторил сто крат ошибкой;

А, впрочем, он за вас горой:

Он вас так любит… как родной!

По мере того как Федор Григорьевич читал эти стихи, лицо секретаря обкома заливалось багровым румянцем. Как посмел ему, главе партийной организации Ленинграда, этот дерзкий хирург вместо объяснения читать Пушкина?

Выходя из кабинета, Федор Григорьевич понимал, что вслед за этим может последовать его увольнение с работы. К тому же у него уже пенсионный возраст. «Ну да ладно», – думал про себя Федор Григорьевич, садясь за руль «Волги». Он умел абстрагироваться при неприятных ситуациях и меня учил: «Старайся научиться экранизироваться от людей, которые ведут для тебя неприятные разговоры. Мысленно представь перед собой невидимый экран, состоящий из плотной воздушной оболочки. А потом не думай об этом, забудь».

Но в обкоме этот инцидент не забыли. После него и начались злосчастные проверки. Проверочные комиссии отрывали от работы, уходило много времени на доказывание своей правоты, объяснения через отчеты, доклады, поездки в Москву. А в это время продолжали приезжать многочисленные делегации, иногда группами до 100 человек. Поступало много приглашений в разные страны, в которых ученые, заинтересовавшиеся методиками лечения пневмонии, острой гангрены легкого, приглашали Федора Григорьевича на заседания, конгрессы выступить с докладом.

Приглашал в Америку, штат Невада, в Лас-Вегас, профессор Холстранд, приглашали в Перу на международный конгресс хирургов. Заочно Федор Григорьевич был избран почетным членом конгресса. Директор ВОЗ, профессор Ямомото, письменно уведомил, что поставлен вопрос об организации в Ленинграде мирового центра пульмонологии. Это дало бы возможность получить больше финансирования и лучшее техническое оборудование по линии ВОЗ.

Престиж Института вырастал в международном масштабе. Но на все предложения Федору Григорьевичу приходилось отвечать отказом, так как сам получал отказы на все посланные заявки в министерство. Вместо разрешений на поездку за рубеж – приезды проверочных комиссий из Москвы.

Как раз в это время по Центральному телевидению показывали спектакль по пьесе А. Софонова «Операция на сердце». Сюжет простой. В одну клинику сердечной хирургии приезжает инспекция из двух человек, чтобы проверить обоснованность претензий от поступивших заявлений. Проводятся расследования. Все претензии предъявляются главному хирургу, который якобы ведет неправильную кадровую политику, у него выявляют беспорядки, расхищение государственных средств.

Драматург художественными средствами показывает выразительные образы. На одной стороне агрессивно настроенный член комиссии, который не сомневается в том, что он справедливо вершит свой суд. Он внимательно выслушивает явных кляузников, с удовольствием цепляется за любой мелкий предлог, очерняющий руководителя клиники.

В специальном кабинете с пристрастием допрашиваются врачи, сестры, лаборанты, завхоз. Заострялось внимание на том, куда пропал старый списанный телевизор или насколько был перерасходован спирт, и пропускалось возмущение сотрудников на клевету в адрес их шефа. В результате этих дебатов моральный климат клиники портится, расследование затягивается. Поединок идет между малограмотным чиновником и талантливым хирургом, совершающим чудеса исцеления. Оскорбления, разбирательства со стороны чиновников делают свое дело. Однажды, выйдя из операционной, хирург скоропостижно умирает. Как всегда, актуальная тема: противоборство добра и зла.

Сергей Александрович просмотрел этот фильм-спектакль. Телевизор стоял у него в палате. «Этот фильм почти про вас, Федор Григорьевич, – сказал Сергей Александрович. – Только плохо, что не показали противоборство, закалку не реагировать на наветы и оскорбления, как это умеете делать вы. Тогда и конец был бы другой. Хирург остался бы жив и вышел победителем».

* * *

Мы много беседовали, обсуждали фильм и создавшуюся аналогичную ситуацию в ученом сообществе. Новый директор НИИ акушерства и гинекологии Новиков был уволен и исключен из партии за то, что отпевал в церкви свою усопшую жену. Был уволен директор Института гриппа – академик Сморо-динцев, знаменитый своими открытиями: созданием противогриппозной сыворотки, изобретением прививок полиомиелита и другими научными трудами. Уволен был академик А. И. Раков – директор Института онкологии, основанного академиком Н. Н. Петровым. Профессор Пантелеймон Константинович Булатов, мой учитель, у которого я занималась в аспирантуре и защитила диссертацию, руководил кафедрой госпитальной хирургии. Талантливый ученый-клиницист был уволен вообще без причины и не по возрасту. Его ученик Федосеев Глеб Борисович был секретарем парткома института, защитил докторскую диссертацию под руководством Пантелеймона Кон-стантиновича, став его помощником, вторым профессором, начал претендовать на его место заведующего кафедрой. В грубой форме он стал требовать освободить ему кабинет, подать заявление об уходе. Через полгода Пантелеймон Константинович ушел из жизни, а Федосеев стал заведовать кафедрой госпитальной терапии и заведовал ею много лет. Жена Булатова рассказывала, как часто звонил к ним в квартиру Федосеев, надоедал, настаивал освободить кабинет и уволиться с работы. Такой обиды от своего ученика, который раньше часто был у них в доме и на даче, Пантелеймон Константинович не перенес.

Федор Григорьевич, наблюдая эту ситуацию, понял, что от него хотят, и решил опередить своих оппонентов – подал заявление об уходе. Заявление быстро подписали, но его не уволили, а перевели на заведование кафедрой госпитальной хирургии. Кафедру впервые в истории разделили на факультетскую и госпитальную. Места для новой кафедры не было, так как старое здание урологической кафедры ремонтировалось.

Передавали разговоры из обкома партии: пусть здание, которое выделено под кафедру госпитальной хирургии, ремонтируется как можно дольше, чтобы не работал Углов, а зарплату можно ему платить. Вот такой абсурд! Директором НИИ пульмонологии назначили Н. В. Путова – профессора из Военно-медицинской академии.

Все с трудом приобретенное оборудование для операционных, лабораторий, аппаратура для исследования больных – все досталось новому директору. Федор Григорьевич просил поделить пополам все неожиданно доставшееся Николаю Васильевичу, но тот отказался, все забрал себе по праву сильного, имевшего защиту и опеку властителя судеб медиков. Разделили только кафедру на две части, разделили и коллектив: кто захотел остаться в здании института – остался, кто захотел перейти к Федору Григорьевичу, тот перешел. Заместителем по науке стал Валерий Николаевич Зубцовский. Он был предан науке и Федору Григорьевичу, своему учителю.

Интересная была история с защитой диссертации В. Н. Зубцовского. Тему его диссертации предложил Федор Григорьевич: «Оперативное лечение больных с коарктацией аорты». Валерий Николаевич защитил ее блестяще. Защитил и подал для утверждения в ВАК (Высшую аттестационную комиссию). Долго ждали заключения комиссии, но так и не дождались. Прошло больше года. Федор Григорьевич несколько раз ездил в Москву выяснять причину задержки, но ему отвечали, что еще не готово решение ВАКа. Как-то весной в Киеве проходил симпозиум по пульмонологии, и профессор Скрипниченко – главный пульмонолог Киева – пригласил на него Федора Григорьевича и его некоторых сотрудников, среди которых был Зубцовский. После первого дня заседания Скрипниченко позвал многих докладчиков к себе на обед. Обед был шикарный. В марте месяце на столе появилась живая яркая клубника. Случилось так, что за столом оказались почти все члены ВАКа. Профессор Скрипниченко пожаловался, что очень затягиваются заключительные решения о диссертациях его учеников. Ему ответили, чтобы он написал список ученых, у которых долго задерживались заключения ВАК. Федор Григорьевич тут тоже подал свой голос о том, что уже почти полтора года нет окончательного решения о судьбе диссертации его ученика Валерия Николаевича Зубцовского. Кто-то из членов ВАКа тут же откликнулся, сказав, что по приезде в Москву окончательно узнает об этом и проверит. И действительно, после приезда в Ленинград меньше чем через месяц пришел ответ, что диссертация В. Н. Зубцовского утверждена и получила высокую оценку.

В новый разделенный коллектив вошел Владимир Викторович Гриценко, недавно окончивший аспирантуру и защитивший диссертацию. В дальнейшем он стал вторым профессором, помощником Федора Григорьевича по лечебной и научной работе на долгие годы. Прекрасным помощником и другом семьи была Фейруза Александровна Мурсалова.

Красивая, яркая лезгинка, доцент, опытный врач, она всегда пропагандировала учение и советы своего учителя до конца его жизни. Часто можно было видеть, как она в накрахмаленной белой шапочке и халате, на высоких каблуках, устремленно, быстрым шагом шла в палату послеоперационных больных.

Выхаживать их, ставить на ноги она мастерски умела. Федор Григорьевич ей во всем доверял, так как все назначения и распоряжения его она выполняла точно с пониманием своего врачебного долга. Ей, конечно, некоторые сотрудники завидовали. А профессор, от которого зависело распределение сотрудников по местам работы, часто отправлял Фейрузу Александровну из кафедры на базу – периферическую больницу для работы со студентами, объясняя это тем, что необходим опытный преподаватель – доцент. Фейруза Александровна не сопротивлялась, не жаловалась и работала добросовестно как врач и преподаватель.

Позже, когда я ее хорошо узнала еще и как скромную, отзывчивую, заботливую женщину, – я сблизилась с ней как с подругой. Она мне во многом помогала в быту, говорила, что она все делает ради своего учителя, которого она чтила, как отца. Особенно она была незаменимой помощницей, когда у нас праздновались семейные торжества.

Так сложилось, что две ученицы Федора Григорьевича – Фейруза Александровна Мурсалова и Клавдия Никитична Лазарева стали моими близкими подругами. Недавно они обе ушли из жизни. Я стала совсем одинокой, мне их очень не хватает. Бывало, мне нужен какой-то совет, не только врачебный. Я звоню Фейрузе Александровне или Клавдии Никитичне и все сразу выясняю, уточняю, особенно в вопросах диагностики и лечения больных. Как все было просто и ясно. А теперь интернет. Ну разве он заменит опытных, тонких, интеллектуальных моих дорогих подруг!

Клавдия Никитична после защиты своей диссертации первая предложила мне помощь в научной работе. Она иногда оставалась у меня на несколько дней, помогала в черновой работе считать и пересчитывать мои разработки, цифровые расчеты, показатели в диагностике заболеваний на различных приборах. У нее рос сын Сергей, он еще учился в школе, затем стал студентом мединститута. Воспитывала она его одна, муж погиб в Германии во время военной службы. Как говорили, немцы убили его в «день мщения». Клавдия Никитична вернулась домой без мужа с маленьким сыном. Она учила сына честности, преданности своему врачебному долгу, своей Родине, друзьям, учителям. Оставаясь на ночь у меня, помогая мне в черновой работе по диссертации, она всегда звонила сыну по телефону, давала советы, наставления, чтобы не проводил зря время, выполнял домашние задания. Сын вырос добросовестным семьянином, хорошим врачом-хирургом, защитил диссертацию под руководством Федора Григорьевича, стал профессором, заведовал кафедрой госпитальной хирургии в медицинском институте им. Мечникова.

А спустя какое-то время в откровенной задушевной беседе профессор В. Н. Вишневский признался Федору Григорьевичу: «Зря ты, Федя, нас сторонишься. Был бы ты с нами в компании – был бы и директором института, и Героем соцтруда».