На строительство клиники ушло шесть лет. Еще задолго до этого в старой клинике Федор Григорьевич разработал целый ряд экономных и успешных операций. Работал напряженно со своими сотрудниками. Не хватало кадров, аппаратуры, инструментария, но, несмотря на трудности, возникали новые мысли и эксперименты над освоением, казалось бы, недоступных для лечения заболеваний.

При слипчивом перикардите Федор Григорьевич предложил свой метод, который был продемонстрирован в Индии. Впервые в нашей стране он осуществил операцию при циррозе печени, освоил целый ряд разделов хирургии сердца и сосудов. Операции при циррозе печени, в запущенных стадиях, с асцитом были наиболее трудоемкие. Задача заключалась в том, чтобы уменьшить давление в сосудах печени, создать соустье между воротной веной печени и нижней полой веной. При циррозе затрудняется прохождение крови от желудочно-кишечного тракта через печень, которая, как лаборатория, очищает кровь от токсинов, прежде чем она поступит в общий кровоток. Из-за рубцовых изменений, чаще всего от хронического отравления алкоголем, кровь задерживается в сосудах печени, и давление в них повышается в 5–6 раз против нормы. Тонкостенные сосуды под давлением расширяются, истончаются и часто лопаются, образуя кровотечение, часто смертельное. Для спасения больного требуется создать соустье между сосудами, чтобы кровь проходила, минуя печень, для предупреждения застоя и кровотечения. Операция наложения такого соустья исключительно важна и доступна лишь хирургам-виртуозам.

Идея улучшения оттока крови из вен портальной (печеночной) системы, создание свища между воротной и нижней полой веной принадлежит русскому хирургу Н. Н. Экку (1877). Но техника операции была сложная, и больные погибали. Некоторые успехи были в 1913 и 1925 годах (Н. А. Богораз, В. В. Крестовский и Н. Н. Назаров [1931]). Но только в 1945 году идею Н. Н. Экка удалось осуществить американским хирургам Уипплю и Блейклиру. В России эти операции не проводились. Трудность заключалась в том, что прежде нужно обнаружить 2 крупных сосуда – воротную и нижнюю полую вену. У них тонкие стенки, все в спайках и даже при осторожном прикосновении кровоточат. А их следует приблизить друг к другу и сшить так, чтобы между ними образовалось отверстие. И тут в считаные минуты предстоит наложить особой сложности сосудистый шов. И снова Федор Григорьевич тренировался, накладывал анастомозы, используя для этого тонкие резиновые перчатки.

На овладение техникой операции, на эксперименты, тренировку потребовалось целых 8 месяцев. Я вспоминаю, как к нам приехал из Иркутска сын Вассы Григорьевны – Валерий. Врачи Иркутска подозревали у него опухоль печени. Печень из правого подреберья спустилась в малый таз, была плотная, болезненная. Валерий увлекался алкоголем и приехал к своему дяде Феде с просьбой спасти его. Муж, поверив заключению иркутских хирургов, планировал пойти на ревизию брюшной полости и уже на операционном столе решить вопрос об операбельности рака печени. Но в результате рак не подтвердился, но был выявлен гипертрофический цирроз печени с очень умеренным асцитом (наличием жидкости).

Но у больного уже несколько раз были кровотечения из желудочно-кишечного тракта и из расширенных вен пищевода. На задней поверхности печени были рубцы, печеночная и нижняя полая вены были зарубцованные, зажатые. Портокавальный анастомоз в этом случае наложить не было возможности (анастомоз между печеночной веной и нижней полой веной). Операция по поводу цирроза печени – портокавальный анастомоз – подробно описана в книге «Сердце хирурга».

А в этом случае Федор Григорьевич стоял и думал перед вскрытой брюшной полостью. Что делать? Просто зашить? Но ведь больной страдал и обратился за помощью. И вдруг его осенило. Он подумал: а что, если к вене печени подключить венозную систему сальника, который, как фартук, покрывает брюшную полость и печень. У сальника большая развитая артериальная и венозная система, и он будет питать печень кровью и отводить от нее застойную венозную кровь. Так он и сделал. Операция называлась omento hepato pexia. В переводе с латинского по смыслу – сальниковое питание.

Валерий выписался, уехал в Иркутск. Печень у него сократилась в размере. Кровотечений не стало. Он долго потом хвастался среди своих друзей: «Дядя Федя сделал мне такую операцию, что я теперь и пить, и курить могу сколько угодно». Прожил он 11 лет. Умер от алкогольного цирроза печени.

Операции портакавального анастомоза делаются редко из-за трудоемкости процесса. И по сей день эта операция считается одной из вершин хирургии. Но у Федора Григорьевича был ученик, Усманов Нигмат Усманович, который посещал все операции, настойчиво добивался освоить технику этих операций. И ему это удалось. Еще находясь в клинике, он защитил докторскую диссертацию на тему портальной гипертензии. После этого он уехал к себе на родину и стал ведущим специалистом.

В Таджикистане, в Душанбе, Нигмат Усманович возглавил одну из ведущих кафедр по хирургии в республиканском медицинском институте. Он разработал методику такой нелегкой проблемы, как хирургическое лечение циррозов печени, начиная от диагностики и кончая оперативным лечением, которое называется портокавальным анастомозом. А нам каждый год присылал с оказией огромные вкусные дыни. Позже он стал академиком. Федор Григорьевич поддержал его кандидатуру на выборах, дал прекрасный отзыв на его работы.

В ноябре 1960 года Федор Григорьевич получил приглашение от президента Всеиндийской ассоциации хирургов, доктора С. К. Сена, и президента Общества индийско-советской дружбы, доктора Балига, для участия в 21-й конференции хирургов и 11-й конференции анестезиологов Индии в Джайпуре.

Джайпур – один из красивейших городов Индии. Русская делегация остановилась в гостинице, которая являлась бывшим дворцом махараджи. Как рассказывал Федор Григорьевич, его тема доклада – «Хирургическое лечение слипчивого перикардита» – была выбрана потому, что в Индии это распространенное заболевание как результат туберкулезной инфекции. В оболочке сердца, в перикардите, образуются очаги воспаления и некроза, резко утолщая его до 6–7 мм (вместо 0,5–1 мм в норме) и образуют крупные известковые вкрапления. Сердце оказывается как бы в каменном мешке – панцире (отсюда еще название «панцирный» или сдавливающий перикардит). Такое сердце не может, как ему положено, расширяться и сокращаться, а «трепыхается», словно птичка в клетке. Это приводит к выраженной сердечной недостаточности. Такие больные становятся инвалидами с отеками, водянкой, с трудом передвигают ноги. Операции при слипчивом перикардите связаны с большим риском. В тот период резецировали все хрящи и ребра над сердцем, а затем иссекали изуродованный перикард. Человек жил с сердцем, лишенным естественной защиты – оно билось прямо под кожей. Малейшая травма грозила повреждению самого сердца.

Федор Григорьевич разработал методику, при которой хрящи и ребра сохранялись, сердце оставалось под реберным каркасом. Операция трудоемкая, часто создавалась угроза возникновения травматического шока и увеличения застойных явлений при переливании крови. Но при переливании крови и плазмы дробными дозами операция проходила без осложнений. Кроме того, чтобы не удалять хрящи и ребра, делался разрез так, чтобы образовалась так называемая форточка, которая открывалась, обнажая сердце, а затем закрывалась и зашивалась.

Федор Григорьевич Углов на операции

После завершения конференции Федор Григорьевич вылетел в Дели, там он встретился с хирургом из Америки, профессором Дебейки. Наступал Новый год, и они хотели встретить праздник вдвоем, но явились представители президента Ассоциации хирургов С. К. Сена, который пригласил гостей в загородный клуб.

Утром 1 января 1961 года профессор Сен повез гостей в госпиталь Ирани, где он руководил хирургическим отделением для больных, которые лечились бесплатно. Здесь лежали больные с разными заболеваниями, в том числе со слипчивым перикардитом. Около одного из них профессор Сен остановился и подробно рассказал о нем. В обходе участвовала многочисленная группа хирургов, в присутствии которых профессор обратился к Федору Григорьевичу: «В своем докладе в Джайпуре вы подробно говорили о новой методике операции при слипчивом перикардите, очень просим вас продемонстрировать вашу технику, прооперировать этого больного». Положение было сложное: Федору Григорьевичу предстояло оперировать тяжелого больного в незнакомой обстановке, с неизвестными ассистентами и операционной сестрой, не зная их языка. Но отказаться было нельзя. Операцию назначили на следующее утро, а до этого профессор Сен решил доставить гостям удовольствие и повез Федора Григорьевича и профессора Дебейки в Агру – за 190 км от Дели. В Агре они посетили резиденцию Великих Моголов и мавзолей Тадж-Махал, где покоилась безвременно умершая любимая жена султана Шах-Джахана – Мумтаз-Махал.

Позже я сама ездила в Индию, была в Агре и видела этот великолепный мавзолей. Через главные ворота раскинут огромный сказочный сад. В перспективе мавзолей Тадж-Махал казался поднятым к огромному голубому небу. К нему тянулся канал, обрамленный двумя зелеными дорожками с фонтанами и декоративными растениями. В центре сада бассейн с мощным фонтаном, облицованный мраморными плитами.

Знаменитый памятник индийской архитектуры представляет собой пятикупольное сооружение из белого мрамора высотой 74 метра. Сам мавзолей двухэтажный. К нему примыкают 4 минарета. Стены мавзолея не гладкие, а ребристые, что создает эффект игры света и тени. Неизвестно, как он меняет свою окраску в зависимости от времени суток: при дневном свете, при лунном, на восходе и закате солнца.

Внутри мавзолея – два надгробных холма, тоже из белого мрамора, покрытых мозаикой с использованием специально подобранных красок 25 различных оттенков. Оба холма обнесены высокой, изумительной красоты мраморной решеткой. На стенах мраморные плиты разукрашены тиснеными рисунками бледных оттенков с различными изображениями и зашифрованными знаниями.

Оба захоронения – султана и его жены Мумтаз-Махал – находятся внизу, на первом этаже, посередине, и нас предупредили не ступать ногами, а проходить по бокам вдоль стен. Акустические свойства мавзолея прекрасны. Если подать голос, он будет звучать под сводами 15 секунд.

«Когда наступил момент операции, на следующее утро, собралось свыше 30 врачей, – рассказывал Федор Григорьевич. – Профессор Сен и его ассистент помогали мне и переводили с хинди на английский. Операция была довольно трудной, но прошла без осложнений. Оперировался 16-летний бедный юноша Калаш. Я показал детали техники, объяснил, как важно осторожно освобождать крупные сосуды, диафрагмальную поверхность, верхушки сердца. На следующий день мы с профессором Сеном навестили моего пациента. Он чувствовал себя хорошо. Уже поднимался с постели. Я понимал, что являюсь представителем русской медицины и боролся за престиж отечественной хирургии, поэтому успешная операция создала хорошее настроение. Вечером был устроен прием в нашу с профессором Дебейки честь».

Майкл Дебейки – крупнейший американский хирург. С ним Федор Григорьевич познакомился еще в 1959 году в Америке, в Хьюстоне. Его клиника считалась одной из ведущих клиник мира, специализирующейся в области сердечно-сосудистой хирургии. Выступая, Дебейки всегда находил предлог, чтобы сказать дружеские слова в адрес СССР. Дебейки в Бомбее провел показательную операцию при двухстороннем поражении сосудов нижних конечностей. Операция была трудной. Сосуды на бедре оказались непроходимыми, как и на голени. Он извлек тромб из бедренной артерии и вшил в это место конец протеза. Пока хирург вшивал другой конец, первый уже затромбовался. Дебейки рассек протез, все очистил и вновь зашил. То же случилось и на другой ноге. Наконец оба протеза стали пульсировать, и тогда была зашита рана. В другом госпитале Дебейки демонстрировал операцию по поводу коарктации (сужения) аорты. Суженную ее часть он иссек на протяжении трех сантиметров и вставил отрезок дакроновой трубки диаметром 12–13 мм. Боковые сосуды, идущие от аорты, он почти не перевязывал, только временно пережимал их зажимами.

Третью операцию продемонстрировал помощник и ученик профессора Дебейки – доктор Куули – в детском хирургическом госпитале, рядом с клиникой Дебейки. Операция была по поводу стеноза легочной артерии и относительной недостаточности трехстворчатого (трикуспидального) клапана. Операция протекала гладко, без нарушений работы сердца.

Я хочу привести здесь свои воспоминания о знакомстве с работой профессора Куули. В Москве я присутствовала на международном съезде кардиохирургов. На нем был профессор Дебейки, а его ученик Куули уже становился конкурентом. В перерыве между докладами в вестибюле на втором этаже демонстрировалась записанная на кассету операция профессора Куули по поводу аортокоронарного шунтирования у больной 45 лет после двух перенесенных инфарктов миокарда. Руки профессора Куули мелькали над сердцем больной, тончайшие атравматические иглы совсем не были видны. Трансплантат тут же, во время операции, был взят из отрезка артерии самой больной. Меня потрясло то, что эта больная, как показано было на съемке, на второй день прогуливалась по саду со своей маленькой собачкой!

Но вернемся к работе Федора Григорьевича в Индии. В Бомбее, после проведенной операции Дебейки по поводу коарктации (сужения) аорты, на следующий день Федор Григорьевич провел показательную операцию на больной с хроническим заболеванием – расширением бронхов (бронхоэктазы). Необходимо было удалить нижнюю и среднюю доли правого легкого. Операция прошла благополучно.

После этого днем (в 12 часов) Федор Григорьевич прочитал доклад (на английском языке) о ранней диагностике рака легких и ответил на многие вопросы. Через небольшой перерыв – второй доклад о слипчивом перикардите у тринадцатилетней девочки после перенесенного туберкулезного процесса. Технически операция была очень сложная, но закончилась хорошо. Через сутки больная была в удовлетворительном состоянии. А позднее профессор Балига сообщил, что девочка поправилась. Рабочий день в Бомбее завершился заседанием Общества индийско-советской дружбы под председательством профессора Балига.

По возвращении в Дели Федор Григорьевич навестил в госпитале Ирани прооперированного пятнадцатилетнего мальчика Калаша. Он уже свободно ходил. Здесь же его ждали представители прессы с просьбой дать интервью, ожидали 12 корреспондентов крупных индийских газет. Они расспрашивали об истории болезни мальчика, о новой методике операции слипчивого перикардита.

Перед отъездом на родину один из работников советского посольства принес в аэропорт несколько газетных выпусков, где подробно освещался случай с мальчиком.

Когда через несколько лет Федор Григорьевич вновь посетил Индию, то от профессора Сена узнал, что мальчик Калаш стал взрослым крепким парнем, совершенно здоров и работает на лесозаготовках.

* * *

В 1966 году было закончено строительство нового здания клиники госпитальной хирургии. Здание большое, шестиэтажное. Федор Григорьевич вложил много своих средств для закупки медицинского оборудования, для покупки бестеневых ламп в операционные (8 операционных) и прочее.

Федора Григорьевича назначили директором Института на общественных началах и одновременно он оставался заведующим клиникой госпитальной хирургии. Усилия врачей и всего персонала пришлось переориентировать. Началась большая организационная, научная и кадровая работа. Требовались лаборатории, без которых Институт не выполнил бы свои функции, но которые не предусматривались проектом. Среди них центральное место отводилось лаборатории физиологии дыхания. Необходимы были новые соответствующие приборы и аппаратура. Заявки в министерство не удовлетворялись.

Легочных заболеваний было много в стране. Туберкулез и рак контролировались целой сетью соответствующих институтов и диспансеров. Под наблюдением НИИ пульмонологии оказалась большая группа так называемых неспецифических заболеваний – это хронические пневмонии, бронхит, абсцесс, бронхиальная астма и другие. До этого эти заболевания не изучались. Хроническая пневмония встречалась чаще других, но ее терминология была разная, до 40 названий.

Ученые как внутри страны, так и в мире по-разному понимали друг друга, а практикующему врачу тем более было непонятно, о чем идет речь, когда одно и то же заболевание обозначается совершенно различно.

На Западе термин «хроническая пневмония» применяется редко, его заменяют хронические бронхиты и эмфизема, объединяя в общее понятие хронические обструктивные заболевания легких.

* * *

С первых же дней работы Института стало ясно, что пульмонология потребует 80 % терапевтических знаний и только 20 % на хирургию легких в тех случаях, когда терапия не давала результатов.

Отмечалось, что курение повышает риск смерти от бронхогенного рака в 15–20 раз, вероятность заболевания хронической пневмонией примерно в три раза, а если прибавить сюда значительную часть больных с бронхиальной астмой, то процент будет еще больше.

Прежде чем приступить к обследованию, лечению и профилактике легочных больных Федор Григорьевич изучал структуру бронхиального дерева: это деление бронхов на мелкие ветви, которые отходят от крупного ствола, как ветви у дерева. Такие ветви называются сегментами бронхов.

Одновременно в клинике было обследовано полторы тысячи больных тяжелой формой хронической пневмонии, лечившихся до этого в терапевтических клиниках. Для этого провели свыше 5 тысяч бронхографий (контрастных исследований бронхиального дерева) и не менее 6 тысяч бронхоскопий. В результате выяснилось, что хроническую пневмонию вызывает нарушение дренажной и вентильной функции бронхов. Изменения в бронхах развиваются сегментарно, в определенной последовательности. Отсутствие лечения или неправильная терапия вызывают расширение бронхов, то есть бронхоэктазию, склероз и эмфизему легких – не самостоятельные заболевания, а следствия хронической пневмонии.

Была выбрана стратегия – введение антибиотиков или антисептиков непосредственно в бронхиальное дерево. Если изменения в бронхах были значительны, то рекомендовалось хирургическое лечение – экономная резекция сегментов легкого. А при терапевтическом лечении проводили санацию – очищение и промывание бронхов и введение лекарств прямо в бронхиальное дерево.

В Институт пульмонологии много поступило больных с бронхиальной астмой. Это заболевание инфекционно-аллергическое. Аллергия возникает на почве длительно гнездящейся в организме инфекции, обостряя его реакцию на различные вещества, запахи, простуды и прочее, в результате чего развивается тяжелая картина бронхоспазма. Эту точку зрения последовательно высказывал крупный специалист по бронхиальной астме, профессор Пантелеймон Константинович Булатов, известный и за рубежом.

При обследовании более 250 человек больных почти всегда обнаруживали очаг инфекции в бронхиальном дереве, воспалительный процесс длительно шел по типу хронической пневмонии со всеми ее проявлениями. Если изменения в бронхах не очень были выражены – больных лечили терапевтически. Если соответствующий бронх был деформирован, то последствия болезни уже необратимы, и тогда требовалось удалить пораженный участок легкого. Получались хорошие результаты – приступы прекращались, бронхиальная астма вылечивалась. Чтобы добиться купирования приступа бронхиальной астмы, вводились солидные дозы антибиотиков в кровь или непосредственно в легочную артерию.

Поиск путей борьбы с бронхиальной астмой стал самостоятельным направлением в работе коллектива ученых института. Требовались дополнительные кадры, особая аппаратура. Федор Григорьевич обратился в Совет министров. В Совете министров все заявки удовлетворили. Институту присвоили первую категорию, отпустили средства на оборудование и лимит на жилплощадь для сотрудников. Работами Института стали интересоваться во многих клиниках и больницах, чаще стали ездить зарубежные делегации.

Была еще разработана методика – блокирование новокаином блуждающего нерва. Помню, что я освоила эту методику и проводила блокаду новокаином в проекции блуждающего нерва. Мне было интересно, что уже во время блокады, еще я не вынула иглу, а приступ бронхиальной астмы уже прекращался. Я выступила с докладом на симпозиуме по бронхиальной астме, который был организован в Грузии, в Боржоми, куда нас пригласили с Федором Григорьевичем.

Работа в Институте шла быстрыми темпами. Федор Григорьевич организовал Оргмедотдел, сотрудники которого ездили по всей стране и отбирали хронических легочных больных для обследования и лечения в Институте пульмонологии. Уже были освоены методы бронхографии легких и лечения больных с бронхоэктазиями – введение лекарственных средств в область очага поражения с помощью бронхоскопа под контролем рентгена.

Результаты были ошеломляющие, выздоравливали в 95 % случаев. Федор Григорьевич составил методическое пособие для практикующих врачей «Лечение и наблюдение легочных больных».

В НИИ пульмонологии приехали представители ВОЗ (Всемирной организации здравоохранения). Профессор пульмонологии из Франции, Мэйер, предложил ввести институт во Всемирную организацию здравоохранения. Известность НИИ пульмонологии росла. Много больных приезжало из разных концов страны на лечение в клинику. Приехал лечить свою дочь Марину и фотокорреспондент газеты «Известия» Смирнов Сергей Иванович – талантливый и многогранный человек.

Из-за частых простудных состояний и пневмоний у Марины развилась бронхоэктатическая болезнь, и врачи-хирурги предлагали удалить одно из легких или одну из долей легкого, наиболее пораженную.

Федор Григорьевич после тщательного обследования – бронхографии легких – решил обойтись без операции. Через бронхоскоп он провел несколько процедур с промыванием бронхов и введением в очаги поражения лизирующего (растворяющего) раствора и антибиотиков. Состояние улучшилось. Субфебрильная температура и выделение гнойной мокроты, которые донимали девушку около двух лет, прекратились. Операция уже не потребовалась, и Марина уехала домой в Москву выздоровевшая.

После этого мы сдружились с Сергеем Ивановичем и его семьей, нередко бывали у него дома в Москве, и он, часто приезжая в Ленинград, заходил к нам. Марина выздоровела, поступила в институт на факультет журналистики, стала хорошим специалистом – корреспондентом. Алла Васильевна, жена Сергея Ивановича, русская красавица, танцевала в ансамбле «Березка». Когда мы бывали у них дома, Алла Васильевна угощала нас очень вкусным супом с клецками. Милая русская семья, добрая и гостеприимная.

* * *

В июне 1970 произошло важное событие нашей семьи – у нас родился сын.

– Как мы его назовем? – спросила я.

– Гришей, – муж ответил, не раздумывая.

– Гришей? Почему? – удивилась я.

Он не стал объяснять, а я сразу не сообразила, что это в честь его отца Григория. Наш Григорий родился в год столетия своего деда Григория Гавриловича. Через 11 дней Федор Григорьевич приехал за мной и Гришей. В руках у него было два больших букета красных роз из оранжереи Юрия Георгиевича Смоленского. Один букет он отдал врачу Любови Дмитриевне Ярцевой, а второй мне. На плечи мне муж накинул норковую коричневую пелерину. Когда он ездил в Америку, то привез оттуда недорогую пелерину из белого искусственного меха. А пока я находилась в клинике института, он заказал в Доме мод по этому образцу пелерину из меха норки. Это был сюрприз! Федор Григорьевич в элегантном ослепительно-белом костюме, сшитом на него по индивидуальному заказу, с темными, хорошо уложенными волосами (причесывался он всегда у одного и того же мастера в гостинице «Астория»), сел за руль «Волги» цвета белых ночей и повез нас с Гришей домой, в отремонтированную квартиру.

Когда я вошла в прихожую, то увидела еще один сюрприз: по всей длине прихожей на полу из светлого березового паркета была выстлана ковровая дорожка с красивым орнаментом. Она до сих пор украшает нашу прихожую. На окнах висели красивые тюлевые занавески, в спальне стояла чешская детская кроватка. Я вновь, во второй раз, ощутила состояние невесомости. С чувством глубокой благодарности, любви и нежности, я прижалась к плечу своего мужа и сказала: «Спасибо тебе за все, мой любимый». Счастливый муж только улыбался в ответ.

На второй или третий день пришла патронажная медсестра. В уличной обуви, не сняв куртки и не помыв руки, она прошла в комнату к ребенку. Я вскочила, предложила ей переобуться, помыть руки, надеть маску. «Ребенок только что из роддома, мне приносили его в маске до самой выписки», – сказала я, волнуясь. В ответ медсестра грубо выпалила: «Вы что, собираетесь его выращивать под колпаком?»

В течение месяца мы гуляли с Гришей в коляске по Ботаническому саду, а еще через месяц уехали на дачу. У Федора Григорьевича был отпуск в сентябре, и в этом году мы никуда не уезжали, отдыхали (если можно назвать отдыхом время, проведенное с новорожденным ребенком) на даче. Лето с июля по август было нежаркое, иногда даже прохладное.

Август уже предвещал начало осени. Гришу мы старались закалять: с раннего утра и до темноты коляска с ним стояла во дворе, напротив окна кухни. Рядом с коляской неизменно сидел наш второй Акбар, овчарка черной масти. Он прошел дрессировку по сторожевой службе и по заданной команде не отходил от коляски, сторожил, главным образом, от ворон, которые летали с одной сосны на другую. На нашем участке оставалось тринадцать не выкорчеванных сосен.

Акбар был очень дисциплинированный, спокойный. Он получил хорошее образование – учебу по общей дрессировке, охране и защите. Во дворе, подальше к сараю, всегда стояла его миска с едой, и он подходил к ней только тогда, когда кто-нибудь из нас находился возле коляски. Однажды я наблюдала такую картину: я принесла еду и в миску положила большую кость с мясом. Акбар подошел, поел немного и улегся рядом с миской отдыхать. Стая ворон за ним наблюдала с крыши гаража. Видя, что Акбар не двигается с места, вороны разделились на две группы: одна группа (3–4 птицы) слетела на забор, затем они спустились на землю и стали медленно идти в нашу сторону. Акбар вскочил и погнался за воронами, чтобы прогнать их со двора. Вторая группа (две вороны), сидящие на крыше гаража, в это время подлетели к миске с едой, вытащили из миски мясную кость и взлетели на гараж. Остальные вороны, которые отвлекали Акбара, подлетели и стали все вместе выклевывать мясо с кости. Когда Акбар вернулся и посмотрел в свою полупустую миску, ему оставалось только обиженно лаять.

В это время с нами жил мой сын Володя. Он водил Акбара на тренировочную площадку. Володя учился в девятом классе и не хотел переехать на время ремонта жить к нашим друзьям – соседям, которые его приглашали, оставался жить в пустой квартире, как человек, любящий свой домашний очаг. В Ленинграде он жил второй год, после переезда от мамы с Донбасса. Требования в школе, в которую он поступил, были намного выше, чем там, где он учился раньше, особенно по английскому языку. Володя даже немного растерялся, он готовился к экзаменам и очень боялся за свои слабые знания по английскому языку. Занимался он упорно, самостоятельно и в то время не думал, что по истечении нескольких лет, после окончания института, так увлечется английским языком, что потом станет его преподавать в школе.

После окончания школы Володя попытался поступить в медицинский институт и даже полгода проучился там, но на зимней сессии не сдал экзамен по марксизму-ленинизму, и его отчислили. Возможно, причина крылась в давнем конфликте Володи с учительницей по литературе, чья подруга как раз и преподавала марксизм-ленинизм в институте. Пришлось ему идти работать. Он устроился монтажником на Кировском заводе. Очень уставал с непривычки, а весной был призван в армию. Мы с Федором Григорьевичем провожали его от районного военкомата. Помню, в строю с группой ребят Володя стоял худенький, растерянный, и у меня заныло сердце, глядя на него, еще не окрепшего, не возмужавшего. Отвезли ребят на сборный пункт на станцию Кирилловскую. Я собрала сумку с продуктами, сладостями, и мы с Федором Григорьевичем поехали на машине в Кирилловское. Ехали долго, а когда приехали, то нам сообщили, что утром ребят отправили служить в Германию. Мы не успели на несколько часов. Мне было очень обидно, но ничего не поделаешь.

Вскоре Володя стал часто присылать нам письма, писал о своей службе. Я ему отвечала, писала о Грише, о своей работе, о нашей жизни. Какое-то время писем не было, я с тревогой их ожидала. Потом оказалось, что Володя попал в госпиталь. Когда он стоял на посту, какой-то немец бросил камень ему в голову. Тогда говорили о «днях мщенья». Но об этом Володя не сообщил. Так в Германии Володя прослужил два года.

Перед последними шестью месяцами в Германию, в город Бернау, где служил Володя, приехала из Москвы комиссия набирать для поступления в военный институт иностранных языков на факультет специальной пропаганды. Проводились экзамены. Володя сдал экзамены и записался в группу изучающих английский язык, но оказалось, что в этой группе перебор, и Володе предложили, если он хочет учиться в институте, поступать на специальное отделение китайского языка. Володя согласился, и его туда записали.

Специальная пропаганда по разложению войск противника предполагала работу с беженцами из Китая. Существовала целая армия из двадцати дивизий, функцией которой было сдерживание китайцев в случае проникновения на нашу территорию. В систему обучения входила работа с перебежчиками, подготовка листовок, радиоперехват любой информации.

В учебе были трудности в том, что на каждого курсанта заводилось досье, каждый курсант должен наушничать, они должны были следить друг за другом. Это была практика. Такая схема учебы не устраивала Володю, он часто болел, а потом перестал посещать занятия, и его отчислили.

Трудовые будни на даче в Комарово

Мама до декабря 1970 года жила со мной на даче. Зимой топили мы котел углем, и маме доставалась трудная работа: вставать ночью подбрасывать уголь, чтобы котел не погас, а утром из еще не остывшей печи выгребать полугорячий кокс. От этой топки у мамы появился кашель с отделением черной мокроты, как у забойщиков шахты.

За нашим забором находился детский неврологический санаторий для больных ДЦП (детский церебральный паралич) – в основном там годами жили, учились и лечились дети после родовых травм. Для отопления зимой у них также были местные кочегарки. Со временем они стали строить у себя котельную для отопления мазутом (соляркой). Федор Григорьевич наблюдал за этим строительством, чтобы не пропустить время и подключить отопление нашей дачи к ним.

Начался учебный год, и работа в клинике полностью захлестнула Федора Григорьевича. Он много оперировал на сердце и на легких, продолжал разрабатывать новые методики, подходы к лечению хронических болезней легких. Где можно было обойтись, он проводил исследование и лечение легких с помощью бронхоскопа. Легочных заболеваний было много.

Таким методом он вылечил своего блокадного друга Александра Георгиевича Друина. Александр Георгиевич был ранен на фронте. Случилось это на Невском пятачке. Осколком снаряда ему раздробило ногу. Он лежал несколько часов на снегу, боясь шевельнуться. На пятачке шел жаркий бой. Головы не поднять. Траншеи вырыть нельзя. Все наши солдаты как на ладони: ни куста, ни бугорка, а фашисты на железнодорожной насыпи, на возвышенности. Чуть кто двинется – забрасывают минами. Да и снайперы брали на прицел.

Александр Георгиевич рассказывал: «Ждал я до темноты, обливаясь кровью. Сапог застыл, превратился в льдину. Я впал в полузабытье. Сколько времени прошло – не помню. Ранило до обеда, значит, весь день пролежал неподвижно. Когда опомнился, уже стемнело, пополз к реке – там, по слухам, располагался медсанбат. Полз медленно, пробивая себе дорогу через горы трупов. Трупы, образовав траншею, прикрывали от снайперов. От потери крови клонило ко сну. Сознание временами отключалось. Усилием воли заставлял себя ползти. Я понимал, что, если усну, никто меня не найдет, и к утру я замерзну. Голова кружилась, тошнило, боль была такая, что при малейшем толчке кусал себе губы, чтобы не кричать. Но стонал и упорно продвигался вперед. У реки оказался ночью. Было совсем темно. Пить хотелось страшно. А берег завален трупами. Помню, как я раздвинул трупы и припал к воде. Когда напился, почувствовал, как замерз. Зуб на зуб не попадает. Когда увидел в медсанбате горячую печь, то захотел в нее влезть – так простыл на холодной земле. Я всю жизнь с благодарностью вспоминаю врачей, которые меня лечили. Но в том, что я стою на обеих ногах, есть и моя заслуга. В медсанбате, когда санитар разрезал голенище и снял обледенелый сапог, хирург долго смотрел на ногу и сказал: “Отнимать придется, иначе раненый погибнет”. Я услышал эти роковые слова через затемненное сознание и прошептал: “Что хотите со мной делайте, доктор, а я не даю согласие”. Хирург опять внимательно посмотрел на меня и подал полстакана водки. С трудом я выпил водку и тут же не то уснул, не то потерял сознание. Как перевязывали, как переправляли через Неву – ничего не помню…»

Александр Георгиевич очнулся уже в госпитале. Перед ним стоял врач, который пытался его уговорить: «Вы отказываетесь от ампутации, но на спасение ноги почти нет никакой надежды. Разовьется газовая гангрена, резать надо будет много выше, да и жизнь окажется в опасности». Александр Георгиевич возражал. Врачу стало его жаль, и он попросил пригласить профессора: «У солдата раздроблена нога, вырван большой кусок мягких тканей. Мне кажется, что нога не жизнеспособна, а он не позволяет отнимать ее. Боюсь, что если ногу сохраним, то человека потеряем».

Александр Александрович Немилов, консультировавший в блокаду одновременно в нескольких военных госпиталях, осмотрел Александра Георгиевича, изучил рентгеновские снимки, проверил пульс, измерил температуру и заговорил спокойно: «Вы, Георгий Иванович, правы. Здесь реальная угроза для жизни. Но все же побороться за ногу стоит. Если возникнет осложнение, мы должны будем его вовремя ликвидировать. Надо наложить прочный гипс, оставить в нем окно, чтобы можно было наблюдать за раной и делать необходимые перевязки, не травмируя раздробленные кости».

«Как я был благодарен профессору! – вспоминал Друин. – У него много больных, а он про меня не забывал. Придет, бывало, в госпиталь, и обязательно ко мне заглянет. Случалось, и сам почистит рану, вынет осколки, положит лекарство, и мне становилось лучше после каждого его посещения. Хлопот я им всем доставил».

За войну свыше 70 % наших воинов были возвращены в строй.

«Уже после войны, через несколько лет знакомства с Сашей Друиным я консультировал его по поводу острой пневмонии, – рассказывал Федор Григорьевич. – Когда Саша вылечился, мы с ним подружились. Он помогал мне во многом, делал профилактику моей машины. Когда я уезжал, то оставлял ему свою собаку – первого Акбара. Акбар признавал его за второго хозяина, я даже ревновал к нему Акбара. Саша оставался жить у меня на даче, когда там шел ремонт. Он возмущался, когда рабочие, не закончив оклейку обоев (оставалась одна полоса), взглянув на часы – 7 часов – заторопились домой. “Как можно так работать? – говорил Саша. – Разве мы так работали? Оставались на сверхурочные, чтобы вовремя закончить работу”. Однажды, жена Саши позвонила мне и сказала, что Саше очень плохо: высокая температура, несколько раз терял сознание и в бреду говорил о какой-то детали, которую не успел сделать на работе (а он был слесарем с золотыми руками), называл фамилию доктора, лечившего его еще во фронтовом госпитале. Медсанбат стоял перед глазами Саши Друина, когда он лежал в горячке. В тот же день я поместил его в клинику. Рентгеновские снимки выявили крупозную пневмонию во всей верхней доле правого легкого, с распадом в центре. Ясно вырисовывался ряд крупных полостей с неровными контурами, что скорее свидетельствовало о гангрене. Тут было над чем призадуматься. Гангрена – самое сложное и почти безнадежное осложнение крупозной пневмонии. Тогда не знали, почему в одних случаях рассасывается воспаление, в других, наоборот, переходит в абсцесс, а в третьих – наступает даже омертвение целой доли. Не знали эффективных методов лечения, и больные нередко умирали или становились инвалидами. Как лечить такие заболевания, как у Саши Друина, мы не знали. При хронических абсцессах мы применяли легочные пункции, вводили антибиотики непосредственно в полость хронического абсцесса. Но у Саши – острый абсцесс. Если при хроническом, как правило, имелись спайки между легкими и грудной стенкой, то при остром их могло не быть. А если нет спайки между легкими и плеврой, то при проходе воздух попадает в плевральную полость, провоцирует острый пневмоторакс, туда легко проникает гной, и возникает разлитой гнойный плеврит. Возникает два тяжелейших заболевания: острый абсцесс легкого и острый гнойный плеврит, а это грозит гибелью больного. Я снова взял Сашу в рентгеновский кабинет, примерился, и наметил точку в том месте, где полость абсцесса ближе всего подходит к грудной клетке, надеясь, что здесь уже могли образоваться спайки. Тщательно провел анестезию кожи и глубоких слоев, наполнил большой шприц раствором новокаина, надел длинную иглу и стал осторожно вкалывать ее в грудную полость. Когда после некоторого труда поршень легко пошел внутрь, я понял, что попал в полость. В шприце крови не было. Откачал гной, взял другой шприц, наполненный раствором пенициллина с новокаином, повторил ту же операцию. Больному сделали укол морфия и он, откашлявшись, уснул. На следующий день Сашу было не узнать. Температура спала, сознание прояснилось, боли в груди исчезли. После 26 таких уколов он полностью поправился. Благодарный Саша стал моим другом и много лет помогал мне, в чем только мог. Он был слесарем с золотыми руками, вручную точил на станке детали, которые ни одна машина не могла отладить с такой точностью. Я был счастлив, что вылечил такого прекрасного человека, рабочего, труженика, и понял еще раз, что за жизнь больного, каким бы он ни был тяжелым, надо бороться до конца».

Деятельность НИИ пульмонологии получила призвание и за рубежом. В 1970 году в журнале «Интернациональная хирургия» президент Американского общества хирургов Герольд Холстранд писал: «12 мая я посетил Первый Ленинградский медицинский институт и был приглашен на первое научное заседание, открывшееся докладом профессора Ф. Углова об оригинальных работах по пневмонии. На следующий день мы имели честь наблюдать, как профессор Углов резецировал аневризму левого желудочка сердца под искусственным кровообращением. Техника и оборудование были высшего калибра, а руки профессора Углова – сказочно мягкими».

Профессор Холстранд прислал письмо и пригласил Федора Григорьевича участвовать в очередном конгрессе в ноябре 1970 года в Лас-Вегасе. Это было третье посещение Америки.

По возвращении домой Федор Григорьевич решил написать книгу о своих зарубежных поездках. И написал, но рукописи долго находились в редакции книжного издательства, долго ее редактировали, но так и не напечатали.

Много было препятствий на пути в хирургии и в творческой работе, и Федор Григорьевич написал об этом книгу «Тени на дорогах». Писал обо всем откровенно, но и эту книгу после редактирования печатать отказались.

Письмо сыну в его первый день рождения.

Меня всегда удивляло в муже его способность все успеть: и оперировать, и писать, и ездить в командировки. Федор Григорьевич умел прессовать свое время. У него был стабильный строгий распорядок дня. Вставал в 7.30, обливался двумя ведрами холодной воды (в ванне), обтирался, брился. Он брился два раза в день: после поездки во Францию он перенял там эту моду и говорил: «Утром я бреюсь, уходя на работу, а вечером – для дамы». Не любил электробритвы, всегда гладко брился безопасной бритвой. После завтрака уходил в клинику. Там всегда у него был второй завтрак – бутерброд с чаем. Если он оперировал, то, когда при затянувшейся операции была возможность, сестра подавала ему чай в операционную и кормила его, чтобы не «размывался».

Принимал больных, читал лекции, ездил по просьбе консультировать больных, а к 16 часам приезжал обедать. После обеда (ел он понемногу), сразу же проходил в кабинет и писал книги, статьи и пр. Вечером мы с ним гуляли, часто в Ботаническом саду. Ужинал не позднее 20 часов. Ложился спать всегда в 23.30 и сразу засыпал, особенно когда утром планировал оперировать.

Когда я жила с Гришей на даче в первый его год, Федор Григорьевич приезжал в Комарово каждый день на своей машине к 19 часам, чтобы помочь мне купать ребенка, и с собой он привозил бутылочки с молочными смесями. Он ужинал, а потом мы снаряжали сына на прогулку. Федор Григорьевич возил коляску вокруг дачи, а мы с Акбаром его сопровождали, шли рядом.

Федор Григорьевич любил петь, у него был приятный баритон, и он вспоминал много колыбельных и народных песен, которые пели на его родине в Сибири в его детские годы. Удивительно, как он много всего помнил.

* * *

Когда Грише было пять лет, я пригласила учительницу из музыкальной школы Зеленогорска, чтобы она понемногу занималась с Гришей для общего развития. Она поинтересовалась, какая у него начальная подготовка. Я удивилась: «Кроме пения папиных колыбельных и народных песен, ничего больше». «Но ведь это самая главная подготовка к музыкальному образованию, развитию музыкального слуха у ребенка», – сказала Галина Сергеевна. Это была первая учительница, ласковая, добрая, внимательная. Несмотря на капризы, а иногда и просто издевательства пятилетнего ребенка, Галина Сергеевна вытащила из глубины детской души вековую наработку музыкальных народных мотивов, которые напевали далекие предки, пробудила в нем любовь к музыке, которая навсегда не только полюбилась ему, но и стала его главной профессией.

Однажды она принесла клавир оперы «Иван Сусанин» Глинки и спела под свой аккомпанемент на пианино предсмертную арию Сусанина. Гриша притих, слушал. А когда я его укладывала спать вечером, он стал расспрашивать меня о Сусанине. Я сразу же нашла поэму Рылеева, прочитала ее и рассказала ему историю об Иване Сусанине. Пятилетний ребенок, лежа в детской кроватке, слушал, не перебивая, широко раскрыв свои темные глаза.

В следующий свой приезд Галина Сергеевна поиграла Грише клавир, и он уже слушал ее внимательно. За три дня он уже играл в скрипичном ключе, еще через три дня он освоил басовый ключ и стал переписывать свои музыкальные пьески в нотную тетрадь, отмечать номера страниц и составил в конце оглавление.

Как-то раз Федор Григорьевич достал билеты в Мариинский (тогда Кировский) театр на оперу «Иван Сусанин» и получил разрешение у администратора театра для пятилетнего Гриши на вечерний сеанс. Гриша сидел в ложе бенуара с Галиной Сергеевной, а мы с Федором Григорьевичем из партера следили за реакцией Гриши.

Когда раздались знакомые звуки, восторгу Гриши не было предела. По клавиру он знал оперу наизусть. Так начинался его путь в музыкальный мир.