Напомню, что в XVIII–XIX веках само название Малороссия претерпевало массу преобразований и постоянно реорганизовывалось. После расформирования гетманства в 1764 году из Левобережной окраины была создана Малороссийская губерния с административным центром в городе Глухов, куда входило 10 полков: Стародубский, Киевский, Переяславский, Глуховский, Нежинский, Черниговский, Прилуцкий, Лубенский, Миргородский и Гадяцкий. В 1773 году центр губернии был перенесен в Козелец, а в 1775-м – в Киев. Осенью 1781 года Малороссийская губерния была упразднена и разделена на Новгород-Северское, Черниговское и Киевское наместничества. В 1796 году наместничества вновь стали Малороссийской губернией. Спустя шесть лет в 1802 году на ее основе создаются Черниговская и Полтавская губернии, из которых учреждается Малороссийское генерал-губернаторство. В 1835 году к нему была присоединена еще и Харьковская губерния. Фактически через 20 лет после этого в 1856 году Малороссийское генерал-губернаторство упраздняется.

Благодаря такой бурной политической реорганизации региона первые десятилетия XIX века были временами достаточно активного увлечения российского «образованного общества» Малороссией. «Здесь так занимает всех все малороссийское», – писал Гоголь матери вскоре после приезда в Петербург. По словам известного историка литературы А. Н. Пыпина, в то время «малорусское чувствовалось как что-то родственное, а вместе и чужое, но любопытное по своей близкой оригинальности», что и поддерживало «бессознательный интерес к тому, что отличало жизнь малорусскую».

Выдающийся русский историк, фольклорист, критик, публицист и общественный деятель XIX века Михаил Драгоманов в статье «Малороссия в ее словесности» – рецензии на книгу И. Г. Прыжова «Малороссия (Южная Русь) в истории ее литературы с XI по XVIII век» (1869) – писал: «Оставаясь на точке зрения чисто научной, никто не станет отвергать значительного участия Малороссии в образовании русской культуры, ни вообще южнорусских попыток на литературно-культурное развитие до XVIII века… Значение Малороссии в русской истории и жизни до сих пор еще хорошо не выяснено в общем сознании… весьма редко смотрят на Малороссию как на страну, имеющую оригинальные особенности и в то же время общие всему русскому миру».

Надо сказать, что действительно никто и никогда не рассматривал Малороссию как нечто отдельное, всегда исключительно как часть общего русского, но со своей уникальностью. Например, малороссийские песни. Их вхождению в постоянный репертуар придворных и аристократических хоровых капелл начиная с XVIII века поспособствовало достаточно большое присутствие среди вельмож малороссов. Кроме того, сама певучесть малороссийского наречия, в котором были частично сохранены конструкты древнерусского языка, вызывала у великороссов желание сохранить эту выветривающуюся в цивилизационном развитии старину.

Гоголь не единожды свидетельствовал, что его знакомые-великороссы с удовольствием не только слушали, но и исполняли малороссийские песни. Тот же великоросс и составитель в 1818 году первой «Грамматики малороссийского наречия» А. Павловский объяснял ее создание желанием «положить на бумагу одну слабую тень исчезающего наречия сего близкого по соседству со мною народа, сих любезных моих соотчичей, сих от единыя со мною отрасли происходящих моих собратьев».

Само желание сохранить эту грань общерусской культуры лишний раз подтверждает имперскую суть России и разоблачает мифы о якобы уничтожении нами других, часто региональных культур. Еще задолго до появления воспевающих малороссийский колорит повестей Гоголя эта тематика широко обсуждалась на страницах журналов и в русской художественной литературе.

Надо сказать, параллельно столичным событиям на западных окраинах Российской империи среди польских дворян и в кругах интеллигенции развивалась мечта о реванше ради восстановления Речи Посполитой. В связи с этим у них существовала определенная ревность по отношению к русской творческой интеллигенции, к тому, с какой любовью и заботой она относится ко всему малороссийскому. Для примера, польская журналистка А. Лисицкая, давая свою, естественно негативную, оценку гоголевскому «Тарасу Бульбе», не удержалась от открытой досады: «Описание нашей Украины художественным пером русского вызывает в польском сердце чувства мучительной боли и возмущения».

Украинско-польский поэт, уроженец Киевской губернии из ополячившегося малороссийского рода Фома Падура и волынский помещик, один из любопытнейших польских авантюристов Вацлав Ржевусский решили добиваться независимости Польши путем формирования в малороссийском обществе пропольских ориентаций и пропаганды идей антироссийского сепаратизма. Многие поляки отдавались украинофильству с настоящим увлечением, иногда даже меняя свою идентичность на «украинскую». Падура с Ржевусским развернули достаточно активную русофобскую деятельность. В имении последнего так называемый поэт создал целую школу лирников и торбанистов, которые разучивали специально написанные якобы казацкие думы, в которых воспевался сепаратистский культ Украины. После эти специально подготовленные менестрели распространяли свои думы при дворах магнатов Волыни и Полесья, а также по кабакам, ярмаркам, рынкам – в местах большого скопления людей. Надо сказать, что эти «песни» пользовались популярностью среди простого люда настолько, что постепенно часть из них стала народными, например: про Устима Кармелюка «За Сибіром Сонце Сходить» и «Гей, Соколы».

В результате подобной подрывной деятельности в 1830—1831 годах вспыхнуло первое польское восстание, в котором Падура сражался в отряде Ржевусского с русской армией. Это бессмысленное и губительное для самих организаторов мероприятие было подавлено, но сами участники по уже сложившейся в Российской империи традиции не просто остались живы, но и вполне свободно себя чувствовали, продолжая жить в Российской империи. После поражения восстания Падура встретил старость в своей усадьбе в Махновке, возле Бердичева.

Весь XIX век в кругах творческой интеллигенции России активно поднималась тематика Малороссии. Харьковская профессура открытого там в 1804 году университета принимала в этом процессе большое участие, исследуя вопрос в литературных кружках и на страницах своих журналов: «Харьковский демокрит», «Украинский вестник», «Украинский журнал» (издатели Р. Т. Гонорский и Е. М. Филомафитский). Само понятие «украинский» на тот момент имело исключительно географическое значение и не несло в России никакого политического подтекста, поскольку сам Харьков был центром Слободской Украины, а Харьковская губерния до 1835 года именовалась Слободско-Украинской.

Но все же ключевой вклад в развитие «малоруссистики» внесли обе русские столицы, особенно Санкт-Петербург. Именно здесь достаточно большое движение в литературе и искусстве было посвящено Малороссии. Первые художественные произведения на малороссийском наречии, краеведческие и фольклорные труды, сборники, образцы изобразительного искусства, музыка – все самое первое и достаточно привлекательное с точки зрения художественной ценности с малороссийским уклоном реализовывалось прежде всего в Петербурге.

Но в этом процессе важно отметить, что те, кто пытался экспериментировать с малороссийским языком, кто собою представлял малороссийское направление, значительную и часто большую часть своих произведений создавали именно на русском языке и были носителями и выразителями прежде всего русской культуры. Тот же Тарас Шевченко, с которым так любили носиться очарованные Малороссией деятели культуры, по паспорту был православным малороссиянином, писал свои произведения в основном на русском языке, да и представлялся в художественных кругах русским художником. В своем творчестве, например, идол украинского проекта нигде не использовал слова «украинцы». В его произведениях, том же «Кобзаре», есть Украина, но украинцев не существует. Вместо этого он их называет «козаками» или «малороссиянами». Вся художественная проза Шевченко написана на русском языке. Даже его известная политическая агитка под видом пьесы из истории запорожского казачества «Назар Стодоля» изначально написана на русском языке. И только потом она была переведена на выдуманный украинский язык, а по факту на транскрибированное малороссийское наречие.

Если письма апологет украинства в зависимости от адресата писал на русском языке или малороссийском наречии, называя его украинским языком, то свой дневник вел исключительно на русском. Что подтверждает тот факт, что этот православный малороссиянин думал исключительно по-русски. А вся эта украинская блажь была ему необходима для социализации в интеллектуальных и культурных кругах Петербурга. Собственно, как и всем остальным любителям малороссийской старины.

Автор известной на тот момент поэмы с украинскими сюжетами и употреблением в диалогах «хохлацкой» речи «ОСНОВАНИЕ ХАРЬКОВА, или СКАЗКА ПРО ХАРЬКА, основателя Харькова, про дочь его Гапку и батрака Якива» Василий Маслович был прежде всего автором стихов и басен на русском языке.

Любитель малороссийского театра, предводитель дворянства Харьковского уезда Григорий Квитка-Основьяненко писал свои известные и популярные пьесы «Дворянские выборы» и «Шельменко-денщик», роман «Пан Халявский» также на русском.

Тот же малороссийский поэт-песенник Виктор Забелла, будучи одноклассником Николая Гоголя, учившегося в нежинской «гимназии высших наук князя Безбородько», воспитывался в русском культурном пространстве. Виктор Николаевич весьма талантливо создавал в стиле народных строки для песен, музыку к которым писал знаменитый основоположник русской академической музыки и отец национальной оперы, ставшей визитной карточкой нашей страны, Михаил Глинка.

Еще один любитель малороссийского колорита середины XIX века Евгений Павлович Гребенка (1812–1848). Он считается не безосновательно одним из самых последовательных участников развития малороссийского наречия как литературного языка. В столице в то время это было достаточно просто делать. В 1833 году Гребенка даже аттестовал Петербург как «колонию образованных малороссиян». Он писал другу: «Все присутственные места, все академии, все университеты наводнены земляками».

Его бессмертные «Очи черные» также являются визитной карточкой русской культуры. Правда, до наших дней этот романс дошел в несколько измененном виде. Изначально он назывался «Черные очи» да и текст был несколько иной:

Гребенка в свои достаточно молодые годы активно занимался литературным творчеством. Был вхож в первые дома культурной элиты Петербурга. Общался с Пушкиным, Крыловым, Далем, Тургеневым, Ершовым, Одоевским, Кукольником, был близок с семейством вице-президента Академии художеств графа Ф. П. Толстого. И очень расстраивался, когда видел, что к малороссийскому наречию светочи русской культуры относятся как к шутке, как к способу похохмить на просторечном народном говоре.

Надо сказать, что строки, написанные Гребенкой, близки сердцу каждого русского человека. До сих пор в застольях многие поют песню «Помню, я еще молодушкой была», считая ее народной. Между тем у нее есть авторы. Музыку написал А. Лаоме, а слова – Гребенка в 1841 году. Правда у автора стихотворение называлось «Песня» («Молода еще я девица была…»).

Также надо вспомнить песню «Поехал далеко казак на чужбину», имеющую в оригинале название «Казак на чужбине (малороссийская мелодия)». Существует четыре варианта текста (есть также и фольклорные обработки времен Гражданской войны). Причем все они написаны именно на русском языке. Еще в далеком 1838 году Гребенка вложил в уста казака-малоросса проникновенные слова:

Важно отметить, что Гребенка не противопоставлял свою малороссийскую идентичность общерусской. Когда он переводил пушкинскую «Полтаву» на малороссийское наречие, это не было вызовом или демаршем. Скорее это было продиктовано желанием разнообразить грани общерусского культурного пространства в отличие от тех же поляков, использовавших украинство в качестве оружия против русскости. Основную часть своих поэтических и прозаических произведений он написал именно на русском языке, демонстрируя тем самым, что занятия малороссийской словесностью не должны подразумевать неприятие русской литературы.

В его поэме «Богдан Хмельницкий», написанной накануне 200-летней годовщины Переяславской рады (1839–1843), Гребенка описывает события XVII века как желанное воссоединение одного народа, двух частей одного целого – Малой и Великой Руси.

В одном из своих рассказов от 1838 года Гребенка пишет восторженно о русском Киеве: «Как ты красив, мой родной Киев! Добрый город, святой город! Как ты красив, как ты светел, мой родной старик! Что солнце между планетами, что царь между народом, то Киев между городами. На высокой горе стоит он, опоясан зелеными садами, увенчан золотыми маковками и крестами церквей, словно золотой короною; под горою широко разбежались живые волны Днепра-кормильца. И Киев, и Днепр вместе. Боже мой, что за роскошь! Слышите ли, добрые люди, я вам говорю про Киев, и вы не плачете от радости? Верно, вы не русские».

Духом того времени была удивительная сентиментальность и чувственность в отношении к миру и в особенности к народной культуре. Учитывая большое представительство малороссов в культурных и научных кругах столицы, вполне логичным становится особое отношение к Малороссии, романтизация ее быта и экзотики проявления истории края. Общество того времени было крайне литературоцентричным, что позволяло писателю быстро находить своего читателя. Пишущая и читающая публика фактически были одной средой. По мнению историков, представление интересов литературы романтизма в целом и ее малороссийского направления в частности могут дать произведения выходца из дворянской семьи Харьковского наместничества, литературного критика, писателя и публициста, которого называют предтечей гоголевского мистицизма и создателем жанра русской повести, Ореста Михайловича Сомова, писавшего под псевдонимом Порфирий Байский. Сами названия его повестей и рассказов, написанных на основе малороссийских небылиц, говорят за себя: «Кикимора», «Русалка», «Оборотень», «Сказка о кладах», «Киевские ведьмы», «Приказ с того света», «Юродивый» (1827–1833) и другие.

В определенном смысле он занимался фольклористикой. Сам Орест Сомов объяснял свои цели так: «Цель сей повести, – писал он в своих «Сказках о кладах», – собрать сколько можно более народных преданий и поверий, распространенных в Малороссии и Украине между простым народом, дабы оные вовсе не были потеряны для будущих археологов и поэтов».

В 1825 году появились «Гайдамак» Сомова, а также «Гаркуша, малороссийский разбойник» Нарежного, в центре которых – реальная историческая фигура разбойника Гаркуши. У Сомова он представляется своего рода малороссийским Робин Гудом. Этот образ борца за народ добавлял сторонникам декабристов поддержки. Закончилось это тем, что после неудачной попытки восстания декабристов Сомова арестовали, но за отсутствием доказательств причастности к преступникам отпустили.

Самому по себе малороссийскому наречию была свойственна простоватость, поскольку ее носителем были в основном крестьяне юга России. Поскольку на малороссийском наречии говорили в основном крестьяне, то этой речи была свойственна «простоватость», ограничивающая литературу на нем «мужицкой жизнью». В. Г. Белинский писал об этом так: «Поэтому наши малороссийские литераторы и поэты пишут повести всегда из простого быта и знакомят нас только с Марусями, Одарками, Прокипами, Кондзюбами, Стеньками и тому подобными особами, – писал он в рецензии на сборник «Ластовка» 1841 года. – Содержание таких повестей всегда однообразно, всегда одно и то же, а главный интерес их – мужицкая наивность и наивная прелесть мужицкого разговора».

Заметный вклад в разработку литературных образов Малороссии внесли сочинения Василия Нарежного, которого по мнению все того же Белинского можно называть родоначальником русских романов и романистов. В своих драматических, прозаических и поэтических произведениях писал он, безусловно, не только о крестьянах с южной окраины России. Но в повести «Запорожец» (1824 г.), романах «Аристон, или Перевоспитание» (1822 г.), «Бурсак» (1824 г.), «Два Ивана» (1825 г.) Василий Нарежный очень скрупулезно и детально описывает малороссийский быт и историю этого южнорусского края.

Тот же Гоголь в своей повести «Сорочинская ярмарка» каждую часть предваряет эпиграфом из малороссийских песен, а к обеим частям книги «Вечера на хуторе близ Диканьки» даже прилагаются словари малороссийских слов. Все малороссийские образы фактически всех писателей русской литературы на страницах своих произведений говорят на малороссийском наречии русского языка. Эта народная речь как можно колоритнее передавала особенности южнорусского крестьянства. Надо сказать, что эти литературные опыты не вызывали у публики никакого отторжения. Никто в то время не видел в этом политического или культурного сепаратизма, поскольку в начале XIX века его там и не было. Скорее наоборот, подобные этнические особенности и языковые нюансы придавали произведениям особый колорит. Те же отрывки вольного перевода пушкинской «Полтавы» на малороссийское наречие Гребенки были напечатаны в «Московском телеграфе» и «Утренней звезде», а спустя пару лет в 1836 году и вовсе весь перевод вышел отдельным изданием в Петербурге. «Малороссийские анекдоты» Квитки-Основьяненко и их продолжение были с положительными отзывами редакции напечатаны в столичном журнале «Вестник Европы». Шуточный перевод на подчеркнуто простонародный язык вергилиевской «Энеиды», сделанный Иваном Котляревским, был опубликован в 1798 году в Петербурге. Его же пьесы «Наталка-Полтавка» и «Москаль-чародей» игрались в императорском театре с 1819 года.

Близорукость русской культурной элиты конца XVIII – начала XIX века в своей борьбе с польскими иезуитами за сердца и души малороссов привела к последствиям куда более губительным, чем любое кровопролитное сражение. В южной части русского народа – малороссах – поселилась подкрепленная художественной литературой уверенность в исключительности и самости по отношению к общерусскому культурному и, как следствие, ментальному пространству. Своей любовью к малороссам русские люди сами взлелеяли себе сепаратиста, который постепенно вырос и окуклился в отдельный народ, выстраивающий свою идентичность не на общности, а на разности с русскими.

Хрестоматийный литературный образ Малороссии создал в своих произведениях Гоголь, особенно это видно в его пассаже «Вечеров на хуторе близ Диканьки»: «Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и движет океан благоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя. Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключен в темно-зеленые стены садов. Девственные чащи черемух и черешен пугливо протянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник – ночной ветер, подкравшись мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит. А вверху все дышит, все дивно, все торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно возникают в ее глубине. Божественная ночь!»

Красиво, поэтично, но по своим последствиям губительно. Потому что за личиной благости и красоты спрятался оскал братоубийственной войны, который вылез спустя два века планомерной и подкрепленной идеологическим враньем обработки. Еще в 1822 году появляется «История Малой России» Д. Н. Бантыш-Каменского, где отдельное от общерусского прошлое Малороссии становится объектом научного интереса. В то же время появляется ряд этнографических работ, среди которых выделяется сочинение малоросса И. Г. Кулжинского «Малороссийская деревня» (1827 г.), который за эту работу был принят в Общество любителей российской словесности, также он преподавал в Нежинской гимназии Николаю Гоголю. Известный русский краевед и фольклорист Михаил Максимович беспощадно критиковал работу Кулжинского за его сепаратистские мотивы, например, такие: «Много есть деревень на свете, но под кротким небом Малороссии всякая деревня есть сокращенный эдем, где иногда недостает только добродетели и чувствительного сердца, чтобы людям быть совершенно блаженными».

Тот же Гоголь называл Малороссию «Цветущей частью России». Складывается устойчивое впечатление, что подобная романтизация этого края была своего рода проходным билетом в высшие слои культурной аристократии в первой половине XIX века.

Подтверждением моих слов могут послужить строки Тургенева в его романе «Рудин» по поводу засилья малороссийского колорита в литературе:

«– Вот мы толковали о литературе, – продолжал он, – если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом.

– Это что еще? хорош поэт! – возразила Дарья Михайловна, – разве вы знаете по-малороссийски?

– Нимало; да оно и не нужно.

– Как не нужно?

– Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: «Дума»; потом начать так: «Гой, ты доля моя, доля!» или: «Седе казачино Наливайко на кургане!», а там: «По-пид горою, по-пид зеленою, грае, грае воропае, гоп! гоп!» или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, – такая чувствительная душа!»

Надо сказать, что и среди всего русского народа в то время бытовал немалый интерес к малороссийской его части. Главной причиной был большой впрыск в аристократию Империи в XVIII веке новоиспеченных дворян из территории Малороссии. Напомню, что Малороссия в первый период (можно считать приблизительно до начала XVIII века) после своего освобождения от Польши по типу социальной организации представляла собой военный лагерь на условно демократической подкладке. Равенство прав и обязанностей было абсолютное: каждый мог занимать из неисчерпаемого запаса свободных земель столько, сколько мог захватить фактическим трудовым захватом; каждый мог участвовать в выборе уряда, начиная от сельского атамана, кончая гетманом; каждый мог быть выбран на всякий уряд. Естественно, что при таком устройстве общества дворянству места не было. Однако оно появилось путем внешнего насилия, когда указом императрицы Екатерины II была проведена муниципальная реформа, благодаря которой малороссийские города вышли из-под власти местных старшино-шляхетских кланов. По указам императрицы 1767–1783 годов казацкая старшина уравнивалась в правах с русскими дворянами. Стать новоиспеченными русскими дворянами постарались многие малороссийские жители. В Бердичеве даже была разоблачена одна еврейская контора, которая рисовала за деньги любому желающему старшинскую родословную ради подачи документов на дворянство. Предполагаю, что таких контор было немало в то время.

В своей статье «Еврей в России» Николай Лесков так определяет особенности малороссийского характера: «Ум малоросса приятный, но мечтательный, склонен более к поэтическому созерцанию и покою, характер этого народа мало подвижен, медлителен и не предприимчив. В лучшем смысле он выражается тонким, критическим юмором и степенною чинностью».

Такие особенности малороссийского характера не могли не отразиться на общерусской культуре. Особенно в литературе. Так, в начале ХХ века мы продолжаем видеть уже привычную романтизацию Малоросссии в произведениях А. П. Чехова. В своем рассказе «Человек в футляре» он пишет: «Она спела с чувством «Виют витры», потом еще романс, и еще, и всех нас очаровала, – всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь: „Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий”».

Или у того же Ивана Бунина в романе «Жизнь Арсеньева» есть такая реплика: «Ты говоришь – Петербург. Если бы ты знала, какой это ужас и как я там сразу и навеки понял, что я человек до глубины души южный. Гоголь писал из Италии: «Петербург, снега, подлецы, департамент – все это мне снилось: я проснулся опять на родине». Вот и я так же проснулся тут. Не могу спокойно слышать слов: Чигирин, Черкасы, Хорол, Лубны, Чертомлык, Дикое Поле, не могу без волнения видеть очеретяных крыш, стриженых мужицких голов, баб в желтых и красных сапогах, даже лыковых кошелок, в которых они носят на коромыслах вишни и сливы. «Чайка скиглить, литаючи, мов за дитьми плаче, солнце гpie, витер вie на степу козачем…» Прекраснее Малороссии нет страны в мире».

Первое стихотворение, которое мы заучивали в школе на украинском, были «Думы» Т. Шевченко. Начиналось оно так: «Думы мои, думы мои, лихо мени з вами…» В начале про лихо, а дальше все мрачнее и чернее. Изучая его творчество, можно заметить, что слово «думы» упоминается в произведениях Шевченко раз пятьсот. Что он там все думал?

Вот вам для примера фрагмент поэмы Т. Г. Шевченко «Сон».

(Царица убога, как опенок засушенный, тонка, длиннонога, да еще на горе, сердешная, трясет головою. Вот так богиня! Проклятье с тобою. А я, глупец, не видевший тебя, цаца, ни разу, взял да и поверил было стихоплетам твоим тупорылым.)

Это он описал жену царя Николая I, русскую императрицу Александру Федоровну. И это называется поэзией? Какой-то один сплошной поток ругательств от Шевченко, который критикует императрицу за длинные ноги и ухоженный стан. Как смешно, хохотать над женщиной, родившей семерых детей и получившей нервный тик, обозвать ее «опенком засушенным». Даже для наших просвещенных времен это слишком.

Согласно воспоминаниям современников, когда Николай I прочел пасквиль Тараса Шевченко на императрицу, то «пришел в великий гнев»: «Положим, он имел причины быть мною недовольным и ненавидеть меня, но ее-то за что?»

При этом вечно пьяный Кобзарь умудряется назвать своего благодетеля Жуковского, выкупившего его из неволи, «Тупорылый виршемаз». Вообще икона украинства Тарас был человеком крайне низких морально-нравственных качеств. Одна только история с невестой его друга и благодетеля Марией чего стоит?

Она была невестой художника Ивана Сошенко, который первым взялся за освобождение Тараса из крепостных. Пока тянулась история с выкупом, именно Сошенко опекал молодого художника, приютив его в своем доме. И как же будущий «титульный украинец» отплатил другу? Совратил его невесту, а когда та забеременела, бросил обесчещенную девушку, да еще в автобиографической повести «Художник» обвинил Машу в распутстве.

И вот такого морального урода в качестве примера изучают в каждой украинской школе. Это для украинцев поэт № 1.

Подытоживая, можно сказать, что страх потерять, желание не дать растворить в истории особенностям малороссийской идентичности привели русскую культуру к гиперболизированной романтизации этой части нашего культурного кода, что позволило недругам России создать на малороссийской идентичности отдельную, антирусскую, сепаратистскую ментальную сущность украинства, которая привела наш народ к гражданской войне. Литература в этом процессе сыграла ключевую роль, поскольку хоть и искусственно, но талантливо сформулировала и сформировала мыслеобразы отдельной от общерусской украинской идентичности. Наша задача фактически развернуть этот процесс в обратном направлении и на литературном, философском, историческом, духовном и как результат ментальном уровне сформулировать и сформировать общерусскую культурную парадигму для носителей украинской идентичности.