В результате многовекового формирования сами понятия «Малороссия» и «малоросс» становятся предметом научного изучения лишь к середине XIX века. В этом вопросе нам необходимо детально остановиться на работах Антоновича и Костомарова. Но первым исследователем «малороссии» как явления стал выдающийся языковед, этнограф и фольклорист, историк первой половины XIX века Юрий Иванович Венелин (1802–1839). Выходец из среды карпатских русинов, рожденный в селе Большая Тибава, сын православного священника русинско-румынского происхождения Георгий Гуца взял себе русское имя Юрий и фамилию Венелин уже в зрелом возрасте, после того как в 1823 году бежал от религиозных притеснений в Российскую империю. Он был одним из основных представителей славянской школы в направлении российской историографии, чьи представители старались доказать глубокую древность и исконно высокую цивилизованность славян и русских.

В своей статье «О споре между южанами и северянами насчет их россизма», опубликованной уже после его смерти, в 1848 году, Юрий Иванович рассматривает малороссов как особый этнос русского народа. Он в достаточно простой форме, за что его и обвиняли в примитивизме, и с известной степенью иронии сопоставляет братские этносы великороссов и малороссов, указывая на разницу среди них лишь в бородах и усах с чубами. Нынешние оба этноса одного русского народа принадлежат, по четкому убеждению Венелина, к одному корню и составляют одно родовое единство:

«Весь русский народ, так как он есть ныне, по огромности своей (удивительная вещь!) разделился только на две ветви (между тем как другие народы распались на многие отрасли); этих ветвей иначе назвать нельзя, как только по местоположению, северною и южною, или, иначе, северянами и южанами. Главное условие разделения одного и того же огромного народа на две ветви было во взаимном, постепенном уклонении в языке. Это уклонение называется наречием; отсюда наречие северное и наречие южное. Так только понять то и другое можно; так только то и другое называть должно».

Принципиальным фактом данного разделения является то, что каждая из этих двух ветвей считает себя носителем исходного русского кода:

«Мне часто случалось быть свидетелем, как иному украинскому русаку прилагалось имя хохла в противоположность русскому слову… Но зато и южане, в свою очередь, не допускают северян участвовать в россизме; как ни называй себя он русским, все-таки он не русин, а москаль, липован и кацап. По мнению южан, настоящая Русь простирается только до тех пределов, до коих живут южане, а все прочее – московщина… Впрочем, этот спор утешителен: обеим сторонам приносит равную честь».

При этом Ю. И. Венелин резонно заметил, что для малороссов (южноруссов) сам факт сохранения русского имени является морально-нравственным подвигом, поскольку много веков оно преследовалось Западом: «…для южанина-русака нет силы, нет удовольствия в его собственном имени, в имени Русь. Это слово в тех странах веками унижено до земли, и русин в средних и высших тамошних обществах значит не иное что, как только босый, бритоголовый раб».

Такое положение дел с преследованием всего русского прекратилось на юго-западной части нашей земли с исчезновением Речи Посполитой и в результате трех разделов Польши возвращением русских земель в состав Российской империи. Одной общей отличительной чертой русского народа Ю. И. Венелин называет привычку к привольной жизни на огромных просторах: «Провидение снабдило и северного, и южного россиянина… сметливым глазом, светлым умом и добрым сердцем. Оно ввело его во владение обширной его усадьбы; богаты и изобильны были его угодья: то поле, то зверинец, то пруд и река».

Фундаментально среди историков охарактеризовал малороссов (русинов) киевский профессор, археолог и этнограф, член-корреспондент Петербургской Академии наук с 1901 года Владимир Бонифатьевич Антонович (1834–1908). В своей статье «Три национальных типа народные», опубликованной в 1888 году в австро-венгерской части Галиции под псевдонимом Низенко, профессор Антонович на галицком варианте малороссийского наречия, именуемом «украинский язык», пишет «об украинско-русской, польской и великой русской национальности, свойственно о том, чем они друг от друга отличаются. Выясним сперва: что такое национальность. За национальность надо считать сумму таких примет, которыми одна группа людности отличается от целого ряда других групп». «Перед нами три родственных народа, которые история поселила рядом: они друг на друга имели влияние, отразившееся на каждом из них больше или меньше: ведем речь о русинах, великороссах, или москалях и поляках. Все они славяне; но ведь от влияния и принуждения всяких обстоятельств – географических, исторических и прочих, они так порознели между собой, что теперь имеют больше разного, своего собственного, чем похожего, одинакового, общего. Уверяемся в этом, равняя их».

«Русины оказались в обстоятельствах довольно оригинальных: из двух соседей ни один, а скорее тот, что на севере, не хочет признать их за отдельного индивидуума этнографического; в Австрии поляки говорят, хоть теперь уже не все, что русины ничто более, как разновидность поляков; в России москали считают, что русины только ветка великороссов. Тем-то нам удобнее будет собирать приметы нашей украинско-русской или просто русской национальности, равняя их к приметам наших соседей-братьев».

Свое исследование Антонович начинает с выявления особенностей бытового поведения малороссов, коих он определяет русинами: «На малой восприимчивости москаля основаны его прямота и грубиянство: он не думает о том, чтобы там кого-то не задеть, не обидеть; он, меряя все на собственную мерку, считает, что и все остальные люди, равно как и он, должны быть безобидными… В общественности польской из-за большой нервной чуткости вырабатывается характер отношений такой: каждый поляк без всякого дурного замера силится изображать из себя самого лучшего… каждый поляк силится показаться лучше, чем он есть в самом деле и обратить на себя наибольшее внимание у всех. Вот старание рисоваться, эта спесь всецело зависит от потребности нервы свои удовлетворить впечатлением непосредственным. Русин не умеет сразу ответить на раздразнение… в характере русина появляется смиренность, юмор и неискренность. Юмор производит у него порывы остановить и отпихнуть от себя какую-нибудь досаду… в горести найти что-нибудь смешное, глумливое и тем образом хоть немного уменьшить нехорошее впечатление».

Безусловно видна определенная заангажированность Антоновича, его утрированная форма подачи этнических характеров, где великороссы преподносятся несколько картинно и поверхностно, тому пример. Такая этнографическая позиция, сугубо наблюдательный и поверхностный подход не позволяет учитывать внутреннюю духовную жизнь народа. Однако его характеристики первого исследователя со стороны этнографии весьма интересны: «Поляк в любезностях иногда доходит до утрировки – padam do nóg, całuję rączki («падаю в ноги», «целую ручки») – стали обычным приветствием у поляков. Русин мало когда говорит любезности, да и то больше всего к собственной семье, да к людям близким и то все умеренно. На любезностях русина отражается лиризм».

Или такое наблюдение: «Что касается ругательств, то здесь абсолютное преимущество за москалем. Брань его весьма плодовита, грубиянская и слишком циничная. Поляк, когда и ругается, так не забывает повеличаться: ругань у него кудрявая, театральная, не натуральная. Русины, ругаясь, порой тоже не чураются цинизма, но, конечно, подавляющей бранью бывает брань мифологическая: черт, трясца да желание чего-нибудь дурного».

Правды ради надо сказать, что определенный нравственный элемент все же учитывается Антоновичем, например, в таком наблюдении: «Когда обратим внимание на личные отношения дружбы и вражды, то заметим, что у москалей чаще всего дружба ломается из-за обстоятельств практических интересов; а враждование доходит до свирепости неограниченной: «Скрутить в бараний рог». Дружба у поляков больше стала и тверже; а уж когда приятели сделаются антагонистами, враждование их тянется очень долгое время, но яростным не бывает… Русины не скоро и трудно братаются и никогда дружба их не заходит к излишней интимности. Враждование их не бывает свирепым, зато тянется долгое время».

Еще более любопытно следующее сравнение: «Дерутся люди этих трех типов тоже каждый по-своему: москаль впереди всего бдит своему противнику как можно больше причинить боли физической – «заехать в ухо», «размозжить». Драка у них бывает свирепой, нечеловеческой. Основой драки у поляков удобство: весь интерес в том, чтобы противника ударить, а самому выпорснуть. Драка ведется у них с отдыхом. Русин стережет не столько того, чтобы противнику наделать боли физической, сколько того, чтобы уменьшить ее: противники, схватив друг друга за грудки, довольно долго вот так водятся, и это уже считается за большую обиду: взял меня за грудки».

И еще одной важнейшей сравнительной характеристикой у Антоновича является культурно-просветительский подход всех трех национальностей. Повторюсь, этот подход является крайне заангажированным и весьма примитивным, но достаточно полезным для исследования: «Великорусы больше всего объявились приверженцами к натуральным и техническим наукам – это специальность великорусов. Поляки в науке до недавнего времени употребляли метод доктринерский, везде большое пристрастие к абстрактной философии и истории, которая и занимает три четверти всей польской науки и литературы. У русинов большое пристрастие к наукам гуманитарным – право, история культуры, литература, политическая экономия и другие». При этом «осторожность ко всяким теориям и воззрениям a priori национальная особенность украинца-русина».

Но более фундаментальное и научно-публицистическое исследование данного этнического вопроса провел условно русский историк Николай Иванович Костомаров (1817–1885) в своей статье «Две русские народности», опубликованной в 1861 году в Петербурге в журнале «Основа». Костомаров, как и Антонович, не смог избавиться от навязчивых прозападных заблуждений, которые привели его в молодости в ряды «украинофильского» Кирилло-Мефодиевского братства. В тот период он написал абсолютно пропагандистскую брошюру «Закон Божий (Книга бытия украинского народа)», а также листовки под названиями «Братья украинцы!» и «Братья великороссияне и поляки!». Основным смыслом этих откровенно прозападных и раскольничьих для русского мира творений был призыв к украинскому, польскому и великоросскому народам объединиться в Союз славянских республик, создать славянскую федерацию с демократическими институтами. Малороссы были ими намеренно переназваны украинцами. Особая роль в этом союзе предназначалась украинцам, которые, по мнению членов общества, отличались особым свободолюбием и демократизмом.

Для справки, Кирилло-Мефодиевское братство – тайная политическая антикрепостническая организация в Российской империи, созданная по инициативе Н. И. Костомарова в январе 1846 – марте 1847 годов в Киеве. Именно антикрепостническая, что стало темой для приложения усилий прозападных антирусских усилий. Преподносимая ими выдуманная аморфность власти Российской империи по этому вопросу была лживой манипуляцией. Фактически все русские цари, начиная с Павла I («Манифест о трехдневной барщине»), занимались раскрепощением крестьянства. Александр I, еще будучи цесаревичем, разработал целый проект освобождения крестьянства от крепостного права. Продолжил политику брата Николай I. Именно власть в лице самого императора и приближенных к нему двигала этот вопрос. Надо сказать, хотя официально крепостное право было отменено императором Александром II в 1861 году, но неофициально сам русский царь еще при своем батюшке императоре Николае I в рамках секретных комитетов занимался этим вопросом фундаментально. Такие Комитеты пытались выработать общий план государственных преобразований. Среди прочих здесь рассматривались проекты личного освобождения крестьян и запрет отчуждать их без земли.

Лично император Александр II занимался в рамках секретного комитета реформой государственных крестьян, коих было в Империи большинство. Помимо государственных крестьян были еще монастырские, посессионные, удельные, крестьяне Сибири и Поморья. Всего к 1861 году на момент подписания императором манифеста «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и «Общего положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» крепостных крестьян насчитывалось в районе 35 %, в основном в центральной России. Но Кирилло-Мефодиевское братство и подобные им преподносили как всеобъемлющую и тотальную закрепощенность.

Надо сказать, что это братство нанесло огромный ущерб русской цивилизации. Именно в его рядах за относительно короткий промежуток времени существования вылезли на свет разного рода русофобские проукраинские идеологемы, которыми запад пользуется против русской цивилизации и до сегодня. Например – украинский язык. Его создателем был Пантелеймон Кулиш, также в молодые годы член Кирилло-Мефодиевского братства.

Сегодня нам рассказывают, что русский язык на Украине – это результат вековой русификации украинского народа. Но ведь на самом деле все было с точностью до наоборот – была проведена насильственная украинизация русских. Так сложилось, что именно созданием украинского языка был заложен фундамент будущей украинской державы. Сам Кулиш 16 октября 1866 года в письме к Якову Головацкому поясняет цель создания украинской грамматики: «Вам известно, что правописание, прозванное у нас в Галиции «кулишивкою», изобретено мною в то время, когда все в России были заняты распространением грамотности в простом народе. С целью облегчить науку грамоты для людей, которым некогда долго учиться, я и придумал упрощенное правописание».

Как раз тот случай, когда благими намерениями выстилается путь в ад. «Я придумал упрощенное правописание. Но из него теперь делают политическое знамя. Полякам приятно, что не все русские пишут одинаково по-русски; они в последнее время особенно принялись хвалить мою выдумку: они основывают на ней свои вздорные планы и потому готовы льстить даже такому своему противнику, как я… Теперь берет меня охота написать новое заявление в том же роде по поводу превозносимой ими «кулишивки». Видя это знамя в неприятельских руках, я первый на него ударю и отрекусь от своего правописания во имя русского единства», – писал Пантелеймон Александрович.

Опираясь на кулишовку, раскольники начали придумывать собственную историю, намеренно замалчивая одни исторические события и выпячивая другие, в которых преувеличивались и идеализировались националистические герои и их поступки, ориентированные на разделение русского народа.

Для борьбы с этой идеологической диверсией в России были изданы «Валуевский циркуляр» (1863 год) и «Эмский указ» (1876 год), запрещающие печатание книг на новом малороссийском языке:

«…Общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками, так называемый украинский язык…

Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков, и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков» (Валуевский циркуляр).

А также первый пункт «Эмского указа», запрещающий ввозить из-за границы на территорию Малороссии книги на украинском языке. Этот пункт, как вы помните, связан с докладом комиссии, обнародовавшей факт перевода «Тараса Бульбы» на украинский язык, где слова «русская земля», «русский» устранены и заменены словами «Украина», «украинская земля», «украинец». Этот перевод был конфискован у некоего Лободовского, писаря Райковской волости, бесплатно раздававшего эту и другие книги крестьянам.

Все это явно и категорично доказывает, что сам украинский язык использовали поляки с немцами для борьбы с русским языком. Ибо все богоборцы знают, что сначала было слово.

Всю свою оставшуюся жизнь Пантелеймон Кулиш старался загнать обратно в бутылку того джинна, которого выпустил. Он вернулся к своим изначальным идеям общерусской государственности, написал трехтомник «Воссоединение Руси», в котором доказывал, что русские и украинцы – один народ.

В отличие от Кулеша Костомаров с годами, по мере знакомства с историческими источниками, не сильно изменил свои сепаратистские взгляды, лишь немного скорректировал в сторону личной безопасности. Он трактовал Малороссию как органическую часть единой России. Зрелый Н. Костомаров позиционирует себя как русского монархиста, но при этом имеющего особый взгляд на становление русской государственности, акцентируя в ней элемент народной вольности и самоуправления, а также казачество как особую стихию русского народа. Николая Ивановича отчасти можно считать предшественником теории народной монархии И. Солоневича. Особое значение в наследии Костомарова имеет его анализ русских этнических типов, что имеет значение для темы нашего исследования.

Вот характерное сопоставление: «У южноруссов редко были случаи, чтоб крепостной был искренно расположен к своему господину, чтоб так был связан с ним бескорыстною, будто сыновнею любовью, как это нередко мы видели в мире отношений господ к крестьянам и слугам в Великороссии. У великороссиян встречаются примеры трогательной привязанности такого рода. Крепостной человек, слуга, раб нередко предан своему барину вполне, душою и сердцем, даже и тогда, когда барин не ценит этого. Он хранит барское добро, как свое, радуется, когда честолюбивый барин его получает почет. Нам случалось видеть господских слуг, которым поверялось заведовать каким-нибудь интересом. Сами доверенные были естественные плуты и надували всякого в пользу своего барина, но в отношении последнего были аристидовски честны и прямодушны. Напротив, малороссы оправдывают пословицу: волка сколько ни корми, все в лес смотрит. Если крепостной слуга не обманет господина, то потому, что никого не обманывает; но если уж искусился на обман, то обманет прежде всего барина. Как часто случалось слышать жалобы на малороссиян от тех владельцев, которые, будучи великоруссами по происхождению, приобрели себе населенные имения в южнорусском крае. Напрасно добрым обращением и справедливостью старались они привязать к себе подданных; барские работы исполнялись всегда без желания, и оттого-то между высшим классом у нас распространилось убеждение, что малороссияне – народ ленивый. Нет у них ни искренности, ни привязанности. Страх действует на них успешнее, и потому добрые господа делались суровыми. Обыкновенно старались окружить свою особу великоруссами, а с малороссийскими крестьянами находились в далеких отношениях, как бы к чуждому народу».

Объясняет эту разность Костомаров прежде всего тем, что у великороссов сословия принадлежали к одной вере (православной) и одному этносу (русскому). Что касается малороссов, этот этнос сформировался на основе польской экспансии, чья ментальность является чуждой для русских людей и по национальности, и по вере. Кроме того, как отмечает Николай Иванович, у малороссов нет общины («мира»), а господствует хуторской индивидуализм, что резко отличает их по характеру от великороссов с их коллективизмом и «широтой души».

Малороссы по утверждению Костомарова сформировались в противостоянии с поляками, что существенно повлияло на их характер: «История связала поляков с южноруссами так, что значительная часть польской шляхты есть не что иное, как переродившиеся южноруссы, именно те, которые, силою счастливых для них обстоятельств, выдвинулись из массы. Оттого и образовалось в отношении этих народностей такое понятие, что польская есть панская, господская, а южнорусская – холопская, мужицкая. Понятие это остается и до сих пор и проявляется в попытках поляков на так называемое сближение их с южноруссами. Поляки, толкующие о братстве, о равенстве в отношении южноруссов выказывают себя панами. Под различными способами выражения они говорят им: будьте поляками; мы хотим вас, мужиков, сделать панами. И те, в либеральные и честные намерения которых мы верим, говорят в сущности то же: если не идет дело о господстве и подавлении народа материально, то неоспоримо и явно их желание подавить и уничтожить южноруссов духовно, сделать их поляками, лишить своего их языка, своего склада понятий, всей своей народности, заключив ее в польскую, что так ясно проявляется в Галиции».

Тем не менее, пишет он, «если южнорусский народ дальше от польского, чем от великорусского, по составу языка, зато ближе к нему по народным свойствам и основам народного характера. Такой противоположности, какую мы заметили между великоруссами и южноруссами, не существует между поляками и южноруссами ни во внутренней, ни во внешней стороне быта; напротив, если бы пришлось находить коренные признаки различия поляков от великоруссов, то во многом пришлось бы повторить то же, что сказано о южноруссах. Но зато при такой близости есть бездна, разделяющая эти два народа, и притом бездна, через которую построить мост не видно возможности. Поляки и южноруссы – это как бы две близкие ветви, развившиеся совершенно противно: одни воспитали в себе и утвердили начала панства, другие – мужицтва, или, выражаясь словами общепринятыми, один народ – глубоко аристократический, другой – глубоко демократический. Но эти термины не вполне подходят под условия нашей истории и нашего быта; ибо как польская аристократия слишком демократическая, так, наоборот, аристократична южнорусская демократия. Там панство ищет уравнения в своем сословии; здесь народ, равный по праву и положению, выпускает из своей массы обособляющиеся личности и потом стремится поглотить их в своей массе… южнорусский народ, устанавливая свое общество на началах полнейшего равенства, не мог удержать его и утвердить так, чтоб не выступали лица и семьи, стремившиеся сделаться родами с правом преимущества и власти над массою народа. В свою очередь, масса восставала против них то глухим негодованием, то открытым противодействием».

Трагизм южнорусской истории заключается в том, что такой «демократический» подход рождает тотальный хаос и «руину». Именно в таком состоянии вернулась эта территория в состав России в середине XVII века. И только в тесном взаимодействии малороссов с великороссами эта особенность последних переформатируется во взаимодополнение двух братских этносов одного русского народа: «От этого-то, в настоящее время, между нами и поляками не может быть такой обмены, такого соединения и братства, как с великоруссами. Последние по характеру противоположны нам, но именно это и служит ручательством необходимости этой связи: у великоруссов есть то, чего у нас нет, а мы с своей стороны можем наполнить пробелы в их народности. Малоруссы сознавали и сознают неизбежность и неразрывность связи с великоруссами, потому что последние способны столько же, сколько мы неспособны, к организации, к поддержке общественного тела и правильности его отправлений; со своей стороны мы не останемся лишними для нравственной цивилизации великоруссов; доказательством может служить то, что добрый великорусс… непременно нас полюбит и получит симпатию к малорусскому народу; он найдет в нем те живительные начала поэзии, которые мало судили развить великороссам крутые обстоятельства прежней их истории. Поляки ничего от нас не получат, ибо их коренные свойства одинаковы с нашими, но мы также не можем ничего от них заимствовать, кроме панства, а это панство – убивает нашу народность». Последнее высказывание Н. Костомарова имеет почти «пророческий» характер, поскольку относится и к нашей современности, и вообще ко всей истории стремления «украинцев» «в Европу».

Подытоживая данную тему, можно откровенно сказать, что этнические особенности малороссов начали фундаментально изучаться в XIX веке, но пользы эти знания русскому народу не принесли. Они были использованы скорее врагами России для воплощения в жизнь искусственно созданного фантома под названием «украинство». Именно в него вдохнули жизнь разного рода польские и австрийские, британские и американские, советские и теперь уже украинские русофобы. Отличия между малороссами и великороссами вместо взаимообогащения друг друга своим разнообразием стали обоюдоострым ножом, который по живому разрезал не только тело русского народа, но и его душу на разные части. Соединить снова ранее разобщенное, заврачевать эти ментальные раны историософской правдой призвана данная книга.

Все в истории – урок для развития от материального к духовному. Это касается не только конкретного человека, это относится к целым народам и всему человечеству. Если ты не проходишь очередной урок истории, обрекаешь себя на движение по кругу до тех пор, пока урок не будет тобою усвоен. Особо упертые в своем нежелании учиться могут опускаться на уровни ниже предыдущего и даже исчезать в истории как не справившиеся или ошибка.

Чему же мы должны были бы научиться на данном конкретном примере разобщения малороссов с великороссами и подпадания первых в сферу влияния враждебного для всего русского Запада? Малороссы без великороссов не способны выстроить устойчивую вертикаль власти и защитить свою идентичность от агрессивности желающего поглотить эти территории Запада. Великороссы без малороссов не способны обеспечить себе полную безопасность от чужеродной агрессии на западных границах и не способны создать внутреннюю кипучую общественную активность, способную многократно усилить рождение в рамках русской цивилизации светочей научной, культурной и духовной жизни. О чем мы с вами поговорим в следующих главах.