Роддом, дежурство, вечер. Скорая привозит из района девушку, ей только-только 19 исполнилось. В направлении стандартный диагноз: «Угрожающие преждевременные роды». Почему стандартный? Потому что иногда его пишут, когда пациентку надо «положить», а ничего больше написать не получается.

Срок у Оли был уже приличный, 33 недели. Собственно, ее не беспокоило ровным счетом ничего.

Беспокоило ее врача в районе – перед тем, как беременную к нам отправить, коллега созванивалась с ответственным дежурным врачом: «Посмотрите, покрутите ее. Что-то там не то, температура последние пару дней. У вас все равно диагностических возможностей больше».

Приняли. Сделали еще в приемном «тройку»: лейкоциты – 10.1, гемоглобин – 93, СОЭ – 60. Температура – 35.7°С.

Мы поговорили с начмедом (дежурство было именно с ним), решили пока оставить беременную в боксе. Потому что есть, видимо, какой-то инфекционный момент, а какой – мы не знаем.

Сделали УЗИ плода, брюшной полости, почек – все, что было доступно на тот момент. Без патологий со стороны внутренних органов, отмечалась задержка роста плода. Набрали анализов во всякие пробирки. А потом я осталась в этом боксе собирать анамнез.

Оля по началу была какая-то слегка заторможенная. Потом немного разговорилась. Беременность по счету третья. В 16 лет родила – мальчику сейчас три года. С парнем тем рассталась, ему ребенок был не нужен. В 17 лет случился аборт в 10 недель. А в этот раз о беременности узнала поздно, срок уже за 16 недель перевалил.

Отца у девочки нет. Живут большой семьей в двухкомнатной квартире: бабушка Оли (после инсульта, лежачая), мама, Оля с сыном и старший брат Оли – с женой и годовалым ребенком. Как они там размещаются, одному Богу известно.

Мать работает санитаркой в районной больнице. Подрабатывает еще где-то уборщицей. С деньгами в семье плохо. Поэтому мама сказала Оле четко: «Либо пишешь отказ от ребенка, либо домой с ним не возвращайся. Внука поднимем, но еще одного даже не вздумай приносить. Пусть хорошие люди усыновят».

– Куришь?

– Да.

– Алкоголь, наркотики?

– Да, бывает.

– Что именно?

– И то, и другое.

– Что из наркотиков?

– Соли. Сначала нюхала, сейчас в вену ввожу. Но нечасто. Денег нет.

Осматриваю. Местом инъекции стало запястье, которое, судя по виду, инфицировалось. Вот и причина температуры и общего состояния.

При хорошем освещении видны синяки под глазами и сероватый цвет лица. А еще Оля часто дышит – даже в покое, лежа на кровати. Прошу спуститься реаниматолога. Объясняю ему ситуацию. Звоню начмеду доложить обстановку. Все вместе решаем, что Олю надо переводить в реанимацию, под постоянное наблюдение. Еще и КТГ там подключить можно, пусть себе стучит хоть всю ночь.

Спустя буквально пару часов Оля начинает бредить, у нее взлетает температура. Видно, что она ослаблена. Появляется сильная одышка, тахикардия. Состояние ее на глазах ухудшается настолько, что врач анестезиолог-реаниматолог принимает решение перевести беременную на аппарат ИВЛ.

Приходят результаты анализов: сильнейшая интоксикация, сепсис. В такой ситуации можно действовать по-разному. Но, учитывая большую опасность внутриутробного инфицирования, коллегиально было принято решение об экстренном родоразрешении.

Уровень сознания не позволял Оле подписать какие-либо бумаги. Ее родственникам по указанным телефонам мы тоже не дозвонились.

В 5 утра после консилиума с заведующими отделений (в таких сложных случаях заведующие вызываются в роддом в любое время дня и ночи) было принято окончательное решение об операции, а также обсуждена дальнейшая тактика. Увы, в этой ситуации, чтобы спасти ребенка, необходимо извлечь его раньше срока. А сепсис – это показание для экстирпации матки.

Операция началась в 05:30. Закончилась в начале восьмого. Извлекли девочку: недоношенную, с задержкой роста (1100 г), на фоне гипоксии, с внутриутробным инфицированием. Но живую.

Матку у Оли удалили. Не смогли бы сохранить даже при очень большом желании: инфекция, судя по внешним признакам, добралась и до нее.

После операции ослабленный зависимостью и инфекцией организм совершенно не хотел бороться. Лучшие реаниматологи региона не давали никаких прогнозов. Впрочем, как и столичные специалисты, с которыми мы связывались посредством телемедицины. О транспортировке куда-либо даже речи не могло идти.

В первый же день после операции в роддом пришла мама Оли. Потребовала бумаги, чтобы написать отказ от новорожденной внучки.

А потом с ней долго, минут 40, разговаривал начмед. Я не знаю, что он ей говорил. Скорее всего, рассказал об объеме операции и о том, что ее дочь иметь детей больше не сможет. Наверняка сказал, что Оля в очень тяжелом состоянии, речь идет о спасении жизни. Может, что-то еще.

Маме разрешили на несколько минут зайти в реанимацию к дочери. Потом она попросила разрешения все же увидеть внучку. А через пару дней отказалась от идеи оставить ребенка на попечение государства. Забегая вперед, скажу: именно бабушка спустя месяц забирала внучку из роддома. Оля не смогла этого сделать…

Она выжила. Но, к сожалению, сепсис дал серьезные осложнения на некоторые внутренние органы, а больше всего пострадало сердце. Полтора месяца после родов Оля находилась в больнице – уже не у нас, а под присмотром профильных специалистов. Позже ее смогли транспортировать в столицу. Оттуда она вернулась на своих ногах. Проблемы с сердцем, а также с печенью и почками у нее теперь на всю жизнь. Насколько нам известно, от ребенка в итоге не отказались. Оля не замужем. Отпуск по уходу за ребенком на время лечения дочери взяла мама Оли. А как сложится дальнейшая жизнь Оли, зависит только от нее самой.