Павла Рефрижераторовича вели по длинному коридору с давящим низким потолком. Вдоль стен, выкрашенных коричневой краской, мелькали однообразные двери кабинетов: «Промышленно-технический отдел», «Бухгалтерия», «Заместитель начальника лаборатории». Костромин знал их все – не раз бывал в каждом из них.

Но вот двери кончились. Коридор свернул и уткнулся в узкую лестницу, винтом уходящую вниз. Костромин никогда не спускался туда. Даже когда ремонтировал с отцом коммуникации, этот проход оставался для них закрытым.

Теперь он представлял, что ждет его внизу: темные, пахнущие ржавчиной и теплой сыростью катакомбы с отопительными бойлерами, кучей гнилых труб, облупившимися стенами и еле живыми редкими лампочками, свисающими с потолка без плафонов. Там должна быть какая-то тесная вонючая подсобка со старыми ведрами и швабрами, которую и отведут ему под камеру, пока за ним не придут, чтобы стереть память. Никто никогда не слышал, чтобы в Бюро были темницы. Вернее, ходили какие-то анекдоты о заложниках Судьбы, но это были просто шутки, в которые мало кто верил. Здание хоть и старое, но оно не оборудовано как тюрьма, да и суды проводились нечасто – лишь по особым случаям. Как в этот раз.

Павел предполагал, что на него постараются повесить все возможные грехи. Раз уж все равно впереди его ждет полное забвение, то почему бы не списать большую часть проблем на одного хорошенького козла отпущения?

Они спустились на один этаж, затем еще на один. До слуха начали доноситься те самые тяжелые звуки насосов из котельной, но лестница продолжала уходить вниз, а с ней и Костромин вместе со своими конвоирами. Минус четвертый этаж, минус пятый… Тринадцатый… Двадцатый… Они спускались и спускались, а шутки о темницах все больше начинали походить на правду, и Костромин даже почувствовал тревогу. Неужели ему действительно придется гнить под землей до тех пор, пока рассудок не даст течь?

Наконец лестница закончилась у внушительных размеров железной двери, напоминающей вход в золотохранилище. Тут они и сделали привал до тех пор, пока сверху не послышались шаги.

– В сторону, – скомандовал один из конвоиров и оттолкнул мастера к стене, за что чуть не поплатился носом.

Вскоре появился председатель, с ним секретарь и еще три члена Совета – двое мужчин в строгих траурных костюмах и с такими же траурными лицами, а также женщина с пронизывающим, хищным взглядом – Аделаида Генриховна. Все они были почтенного возраста и заслуженного авторитета, ведь они приложили руки к таким великим историческим моментам, как создание парового двигателя, штурм Бастилии и падение династии Цин.

Один из них, тот, что был похож на ожившую мумию, занимал пост редактора КОДЕКСА – утверждал новые пункты и подпункты законов. Другой, чуть более живой на вид, когда-то возглавлял счетоводов, а ныне негласно считался главным врагом своего бывшего отдела. Именно с его подачи началась автоматизация и цифровизация Бюро, что стало причиной массовых увольнений. Аделаида Генриховна являлась гением инженерного дела, она была главным мудрецом Бюро. Ходили разные легенды о ней: кто-то даже полагал, что ее давно уже нет в живых, ведь женщина редко появлялась на людях и большую часть жизни провела за закрытыми дверями кабинетов.

«Надо же, сколько чести», – думал Костромин, глядя на этих уважаемых динозавров, сопровождающих его к месту заточения или же к месту возможной казни.

Четверо, включая председателя, подошли к двери и встали с двух сторон в каком-то скорбном молчании. Секретарь подал председателю портфель. Тот провел пальцами по торцам, нащупывая потайные замки. Щелкнув ими, старший судьбонос выудил из скрытого кармашка футляр, обитый синим бархатом. Аделаида Генриховна потянулась к своей тонкой дряблой шее, на которой висела серебряная цепочка. Третий, тот, что был самым ветхим и периодически засыпал на ходу, закатал штанину, явив миру не только старую, с выступающими синими венами икру, но и несколько кожаных ремешков, которые удерживали скрытый от посторонних взглядов чехол. А глава счетоводов достал какую-то вещь из внутреннего кармана пиджака.

Костромин впервые наблюдал за этим ритуалом и завороженно молчал. Председатель открыл футляр, и Костромин увидел длинный тонкий ключ в виде сверла, какими обычно открывают гаражные ворота. Все четверо, не сговариваясь, приняли необходимое положение: двое потянулись к верхним углам двери, двое, кряхтя от напряжения, – к нижним и, сняв задвижки с потайных личинок, загнали ключи до упора.

– На три, – скомандовал председатель. – Раз, два, три!

Ключи одновременно повернулись. Механизмы щелкнули, дверь подалась вперед.

– После вас, – скомандовал председатель, и конвоиры затолкали Костромина в странный проход, а сами почему-то остались снаружи. Там же остался и секретарь председателя.

Ослепительный белый свет ударил в глаза мастеру, заставив инстинктивно прикрыть лицо ладонью. Воздух обжег ноздри странным многослойным запахом, всколыхнул в памяти калейдоскоп образов: туманное утро на деревенской реке, пропахшие мелом школьные коридоры, асфальт, дымящийся после летнего ливня. Потом сознание резко рвануло в мастерскую училища, где юный Костромин впервые взял в руки рубанок. Головокружение от запаха нового судьбофона, церковный ладан в день венчания, сырость древних камней…

Жизнь пронеслась в сознании вихрем. Железобетонная уверенность рассыпалась, оставив после себя тревожную зыбкость. В груди вспыхивали то радость, то щемящая грусть – будто апрельский ветер крутил в душе невидимые флюгеры. Стены дрожали от скрытой мощи, а в ушах звенела странная гипнотизирующая мелодия.

До этой секунды Костромин был убежден: Судьба бестелесна. Нет в мире точки, где бы она материализовалась и стала чем-то осязаемым.

Одновременно с этими мыслями пришло горькое осознание неправоты. Мастер сожалел о своем неверии и стыдился своих громких слов и пустых обвинений в адрес родной организации. Как мог он предать идеалы и веру, которым следовал всю жизнь? Как мог он предать КОДЕКС?..

– Я же еще в прошлый раз сказал, чтобы заменили прожекторы! А половину вообще убрали! Для кого это освещение? Для мышей? – гневно закричал председатель, и уже через секунду свечение, принятое Костроминым за божественные лучи Судьбы, погасло, и перед взором предстало совсем не то, что ожидалось.

Какая-то огромная, этажей в семь, нелепая машина, сплошь состоящая из промасленных металлических конструкций, монотонно крутила разнокалиберные шестеренки, толкала тяжелые поршни и издавала характерный для любого промышленного станка гул, который Костромин принял за чудесную и странную музыку. Устройство выглядело непонятно и напоминало фантазию безумного гения.

Удивительный, будоражащий аромат тоже как-то резко потерял свое волшебство и оказался просто очень хорошим парфюмом, которым пользовался оператор, бесконечно следящий за странным механизмом и, кажется, пожизненно запертый тут вместе с ним. Бездушная, перепачканная мазутом образина крутила огромный, покрытый чем-то вроде солидола вал, выходящий прямо из черной бездны земли. Больше в этом помещении ничего не было.

– Это что? – крикнул Павел Рефрижераторович. Из-за шума разговаривать здесь можно было только криком.

– Судьба, – с какой-то усмешкой в голосе произнес председатель.

– Это – Судьба? – наморщил лоб Павел Рефрижераторович. – По-вашему, я совсем идиот?

– Рабочее название СЦЗО-36. Стабилизатор центральной земной оси.

– Ось земли? Смеетесь? – Костромин нахмурился еще сильнее. – Ее же не существует буквально. Любой школьник вам скажет, что это условная линия. Хватит вешать мне лапшу на уши. Где моя камера? – он озирался по сторонам, ища другую дверь, но увидел лишь рубку оператора.

– Мы не смеемся и не издеваемся. Шутки закончились. Вас не на экскурсию привели, чтобы развлекать, а для того, чтобы вы понесли наказание… – старший судьбонос сделал паузу, хмуро разглядывая странное допотопное устройство, которое явно работало как-то неправильно. Плавность хода механизмов была нарушена, периодически слышался какой-то лязг и глухие удары. – Разумеется, оси не существует, но благодаря вот таким СЦЗО, расположенным по всему земному шару, мы можем воздействовать на гравитационно-кинетический баланс, который условно называем Осью Земли.

– Планета вертится благодаря физике, точка, – продолжал настаивать на своем Костромин.

– Правильно. Почти правильно. Официально известно, что на вращение Земли действует несколько сил: закон сохранения углового момента, процессы, шедшие во времена образования планет, гравитация и центробежные силы. Но после того как Землю начали обильно заселять люди и влиять на ее физическую и биологическую структуры, естественное вращение стало сильно меняться, что очень быстро привело к разрушительным последствиям. Древние цивилизации заметили это еще тысячи лет назад и построили их, – он указал на машину, – стабилизаторы. И они не вращают Землю – они ее… успокаивают.

Мастер хотел потребовать прекратить этот цирк и отвести его уже в нормальную тюрьму, где он с достоинством примет заслуженное (или нет) наказание.

– Каким образом это, – он показал на машину с нескрываемым скепсисом, – может что-то стабилизировать? Какой мощности должен быть двигатель, чтобы раскручивать или, наоборот, замедлять ход целой планеты? Нет, нет и нет! – он мотал головой. – Даже не пытайтесь меня убедить в том, что я работаю на какую-то идиотскую машину…

– Двигатель – это мы. Все мы. Люди, – в разговор вступила женщина-инженер, чей голос, несмотря на возраст, звучал невероятно сильно, ее слова прорезали грохот машины без единого повышения тона. – Человечество – это естественный мотор, который действует на планету. И с каждым годом этот двигатель увеличивается в размерах. Каждая стройка, шахта, водохранилище смещают центр тяжести Земли. Миллиарды тонн бетона, выкачанная нефть, вырубленные леса – все это меняет инерцию планеты. И если не следить за этим, то необходимая для существования всего живого скорость будет сбита, начнутся различные катаклизмы. Для того и было создано Бюро. Мы направляем людей: незаметно подталкиваем их к нужным решениям, которые удерживают необходимый темп. Но если мы не справляемся, то к делу подключаются стабилизаторы. Раньше одного стабилизатора хватало на континент, сейчас же их сотни, и все взаимодействуют между собой.

– Простите я пока не очень…

– Допустим, нам нужно замедлить ход на 0,0000000000001 градуса в секунду, и у нас на это всего десять лет, – не дала себя перебить Аделаида Генриховна.

– Ну допустим, – Костромин скрестил руки на груди.

– Мы делаем расчет и получаем, что для достижения результата нужен направленный сейсмический резонанс в ста разных точках планеты, где как раз установлены наши СЦЗО. Для этого проводим взрывные работы в узловых точках. Ударные волны фокусируются через систему геостабилизаторов…

От этой терминологии древний редактор КОДЕКСА захрапел стоя. Все остальные слушали внимательно, вернее, делали вид, что слушают, и с умным видом кивали.

– Дальше энергия попадает в кинетический аккумулятор – там столкновение волн создает эффект стоячей частоты…

– Аделаида Генриховна, все равно никто ничего не понимает. Умоляю, давайте уже к сути, – взвыл бывший глава счетоводов.

– Хорошо, – недовольно хмыкнула инженер, чувствуя себя лишней среди этого некомпетентного сброда. – Начинается работа. Сборщики информации находят необходимого кандидата, ему высчитывают программу, которую передают технику для дальнейшей работы. А дальше самое интересное. Одним утром некоему мужчине наступили на ногу в переполненном лифте. Пустяк? Возможно. Но сосед не извинился. Они поссорились. Потом подрались. Вернувшись домой на взводе, мужчина не может справиться с нервами и в порыве гнева срывается на своих любимых жену и кота. Постепенно соседская ссора перерастает во вражду. Подключаются другие соседи. И вот уже наш герой лежит ночью без сна, ненавидя многоквартирный ад и всех его обитателей.

Несмотря на бездушный механический тон и речь как у робота, в воздухе будто бы возникали картинки: уставший мужчина, пустой взгляд в потолок, пальцы, сжимающие подушку.

Аделаида Генриховна продолжала:

– Он еще не знает, что через месяц его постоянный стресс станет причиной частого брака на работе, которую позже он потеряет, и что его жена уйдет к другому, устав от его вечного недовольства, от туманных перспектив и от бесконечных склок с соседями. Все эти события – аккуратные штрихи на полотне его судьбы и детали формулы. Но только мы в курсе того, каким будет результат.

Словно одобряя эти слова, машина издала шипение, и один из ее гигантских поршней сделал движение вниз.

– И вот наш страдалец на пороге депрессии. Он готов бросить все: работу, трехкомнатную квартиру, друзей – и уехать из ненавистного города, где он так несчастен. Ему видится только одно решение: купить дом в глуши, жить и наслаждаться дарами добровольного одиночества – без соседей, без городской суеты и без каких-либо отношений. Возможно, он даже сможет завести небольшое хозяйство. Мы постоянно подогреваем в нем это желание: усиливаем давление со стороны соседей и начальства, делаем все возможное, чтобы он возненавидел свою жизнь, и идем дальше. Нашими стараниями рынок недвижимости не способен предложить ничего путного. Отчаявшись, человек находит совершенно неживописный клочок земли, где в ближайшее время точно не вырастет очередной многоквартирный муравейник, и собирается возвести там свой маленький хлипкий Эдем. Ему никто не ставит палки в колеса, потому что этот клочок не имеет никакой практической ценности, и региональные власти спокойно продают человеку этот малопривлекательный кусок земли. Завершив стройку, мужчина решается на рытье скважины и вызывает специалистов, которые во время бурения натыкаются на залежи полезных ископаемых. Их добыча в промышленных масштабах производится при помощи как раз тех самых взрывных работ. Дальше дело за малым. Очень быстро информация доходит до нужных и влиятельных людей, процесс запускается, и никакой частной мечте его уже не остановить. Что-то подобное происходит одновременно в сотнях разных уголков планеты.

Костромин почувствовал, как по спине побежали мурашки.

– А что с искателем уединенной жизни? В расход?

– Зависит от других расчетов, – во взгляде Аделаиды Генриховны не было ни намека на жалость. Цифры, схемы, уравнения – все это давно вытравило из нее обычные человеческие чувства. Она была идеальным солдатом Бюро – холодным и расчетливым. – Зато мы получаем цепочку взаимодействий и энергию, необходимую для замедления. Вот вам примитивнейший пример. А ведь все началось с того, что один человек наступил на ногу другому, и это, несомненно, заслуга Бюро и техников судьбы, которые смоделируют данную ситуацию… – она усмехнулась, но в ее улыбке не было ни тепла, ни злорадства – лишь пустота. – Никто в этой цепочке даже не догадается, что спас мир от гибели. А между тем так оно и есть. Мы вынуждены вечно корректировать решения людей, поддерживать баланс. Хотя вам это и так известно. Ничего нового.

– Да уж… Совсем ничего… – Костромин выглядел спокойным, как море в погожий день, но внутри него бушевал шторм. Мозг сам, словно машина, с трудом крутил ржавые шестерни мыслей. Вся эта чушь вдруг обрела жуткую логичность. Разве не так всегда и строилась их работа? Случайные встречи, неожиданные повороты, ведущие к необходимым и важным результатам…

– А почему никто никогда об этом ничего не говорит? Люди уверены, что работают на Божество, что Судьба – это что-то невидимое, что-то могущественное… А по факту… мы просто обслуживаем… машины.

– Меньше знаешь – крепче спишь! – вернулся в беседу председатель. Его пальцы неслышно постукивали по металлическому ограждению, отделяющему людей от зоны работы механизмов, на которые был направлен его взгляд. – Пока люди не знают о существовании таких машин, они не хотят их захватить. СЦЗО способны не только сохранить мир в целости, но и разрушить его. Поэтому допуск к таким знаниям есть лишь у крайне ограниченного количества людей.

– И у тех, кому скоро проведут лоботомию, – грустно усмехнулся Павел Рефрижераторович.

– Вы до сих пор думаете, что мы просто сотрем вам память и отпустим, не так ли?

Мастер кивнул.

– Нет, Павел Рефрижераторович, это было бы расточительством живой силы. Ваши промахи и промахи ваших сотрудников слишком сильно разбалансировали Судьбу. Слышите этот гул? – он кивнул на машину. Звук напоминал вой огромного раненого зверя.

– Да, но разве она и не должна так гудеть? – пожал плечами Костромин.

– Не настолько громко. Слишком много цепочек и связей было разрушено из-за ваших неудач. С каждым годом ход планеты ускоряется все больше, а механизмы быстро изнашиваются. Пойдемте.

Все четверо вошли в застекленную рубку управления, где не в меру надушенный оператор пил чай. На панели приборов десятки стрелок дрожали в красной зоне. Одна из шкал пульсировала в такт гулу – как кардиограмма перед инфарктом.

– Неужели протирание обычных лампочек от пыли, чья-то нарушенная диета или игра на пианино могут привести к разбалансировке такого стабилизатора и разгону планеты?

– Вы даже не представляете, какое влияние на нашу реальность оказывают самые, казалось бы, незначительные людские поступки. Иногда простой нищий и его скудная, на первый взгляд, история меняют судьбу мира куда больше, чем правители целых государств с их громкими реформами и законами.

Костромин поджал губы: он и сам прекрасно знал ответ на этот вопрос. Лампочки и пианино – это лишь начало цепи. Трудно проследить, до каких масштабов может раскрутиться маховик. Жалкий уголек способен выжечь целый лес, слово способно развязать войну, оставленная на столе чашка может стать причиной открытия жизненно важного антибиотика. Все начинается с мелочей.

Председатель стоял вплотную к панели, его лицо, искаженное мерцанием аварийных индикаторов, отражалось в стекле приборов.

– И теперь вам предстоит все исправить. Или, – он обернулся, и на лице его застыла жуткая улыбка, – нам придется вернуться к методам раннего Средневековья, когда баланс пытались поддерживать, сбрасывая людей прямо на шестерни.

Несмотря на внутреннюю дрожь, ни один мускул не дрогнул на лице Костромина.

– И что, это помогало?

– Нет. Но в преддверии катастрофы пробуют всё.

* * *

Павел Рефрижераторович Костромин стоял возле своего старого шкафчика в общей раздевалке и медленно стягивал комбинезон. В ушах все еще эхом отдавался гул стабилизатора, хотя с того момента, как Павел спустился под землю и узнал о машинах, прошел год. И это был самый тяжелый год в его жизни. Во-первых, он провел его без сна и отдыха, постоянно работая и килограммами поглощая препараты для поддержания жизненных сил. А во-вторых, теперь он знал правду: Судьба не божественный замысел, не абсолют справедливости, к которому нужно стремиться всем существам, обладающим сознанием, не тайна за семью печатями – просто математика. Пока Земля крутится с нужной скоростью, люди живут. Всё.

В душе зияла пустота. Как заставить себя принять, что все, ради чего ты существовал и во что верил, обстоит иначе? С другой стороны, все наконец стало понятно и обрело логику. Ошибки, которые техники допускали во имя «благих» намерений, – это просто ошибки. И они действительно оказывали разрушительные действия. Костромина судили заслуженно: он плохо выполнял свою работу, и это чуть не разрушило целый мир. Но он положил все силы, ресурсы и все здоровье на то, чтобы исправить ошибки. И исправил их. Показатели СЦЗО-36 вернулись в свое нормальное состояние, машину перестало лихорадить, Земля замедлилась. Мир, кажется, был спасен. Костромин отработал долг, а теперь… Теперь ему пора уходить.

Переодевшись, он взял с верхней полки шкафчика шариковую ручку, достал из рюкзака папку с чистыми листами и, бросив короткий взгляд на шеврон «Техники Судьбы», тихонько прикрыл дверцу.

Разместившись за обеденным столом в пустой цеховой столовой, он начал заполнять шапку заявления, а сам мысленно возвращался то к одному воспоминанию, связанному с работой, которой посвятил жизнь, то к другому. И каждый раз, когда, задумавшись, допускал ошибку, он сразу вынимал из папки новый лист, а старый сминал в руках, точно снежок. И начинал заново, пока мусорное ведро до краев не наполнилось испорченной бумагой.

За последний год случилось много всего. Слишком много. Пока Павел пахал как проклятый за десятерых, без перекуров и перерывов на обед, место мастера отошло его заместителю Гадову. Павел Рефрижераторович всегда был против этого самовлюбленного инфантила, но знал, что Гадов – мавр, хоть и худосочный, но при этом еще и ответственный трус. Он не будет закрывать глаза на неудачи своих сотрудников, не станет покрывать их и спускать на тормозах мелкие проблемы и недочеты. А потому Костромин молча поддержал его кандидатуру, чего никак не ожидали от него теперь уже бывшие подчиненные. Приход Гадова к власти означал массовые сокращения, а еще – тонны объяснительных и отчетов. И первым в очереди на «добровольное» увольнение стоял сам Костромин. Но в отличие от других, он действительно хотел уйти.

* * *

– Здравствуйте, Павел Рефрижераторович, – раздался звонкий девичий голос в тот самый момент, когда Костромин занес кулак, чтобы постучать в дверь своего бывшего кабинета, с которой на него теперь таращилась табличка «Мастер Ф. У. Гадов». Судя по тому, что табличка висела сильно неровно, вешал ее сам Гадов. От неожиданности Костромин выронил заявление на увольнение, и оно плавно улетело куда-то в темное чрево коридора, сделав в воздухе мертвую петлю.

– А Федора Устиновича нет, я его уже пятнадцать минут жду.

– Ягодкина, забодай тебя комар! Ты не у клиента дома! В следующий раз, когда надумаешь к коллеге из-за спины обратиться, сделай одолжение, хотя бы какой-то световой или звуковой сигнал подай издалека, – пробубнил Костромин, ища глазами лист, но Ягодкина его опередила.

– Вы… увольняетесь? – голос ее дрогнул, когда она подняла заявление и протянула бывшему начальнику.

– А это не ваше, Анастасия Владимировна, дело, – выхватил Костромин лист и, отвернувшись к двери, пробубнил: – Где этот гад шляется…

– Знаете, а я ведь точно так же, как и вы, два года назад стояла здесь с таким же заявлением.

– Да? – снова повернулся к ней Костромин, изобразив что-то вроде удивления.

– Ага, меня тогда отговорили, кстати.

– Неужели?

– Точно-точно. И я рада, что отговорили, потому что на тот момент я даже не подозревала, как важна моя работа, зато теперь точно знаю, – голос Ягодкиной сочился раздражающим оптимизмом.

– Это точно, важна… – он вздохнул и снова отвернулся, стиснув зубы. Этот слащавый тон резал слух.

– Мы ведь трудимся ради Великого дела, ради самой Судьбы, ради…

– Насть, оставь меня! – вырвалось у него.

– А почему вы решили уйти?

Терпение Костромина лопнуло:

– Потому что потерял смысл, ясно?!

– Ясно, чего же не ясного, – ответила Ягодкина, не моргнув и глазом. – Просто странно это все. Вы нам всем на первой неделе работы твердили про смысл. Мы думали, вы фанатик. «Судьба то, судьба сё… Всем зачтется…»

– Было дело, – голос Павла Рефрижераторовича вернулся в прежнюю спокойную тональность. – Просто я знаю теперь чуточку больше – вот и все, а ты, Ягодкина, работай и не смотри на меня. Дело-то действительно важное, просто я очень устал.

В узком мрачном коридоре повисла тишина. Было слышно, как желудок Костромина сводит очередной спазм из-за растворяющегося там препарата для утоления голода, который Павел Рефрижераторович по привычке принимал теперь ежедневно.

– Так может, в отпуск? Душу отвести, а потом в бой с новыми силами? Мы вас очень ждем на прежнем месте!

– В том-то и дело, что отводить нечего. Нет, ее, души-то.

Костромин устал от этого пустого диалога и уже собирался уйти, чтобы вернуться через пару часов и положить заявление Гадову на стол. Он решил, что если и в этот раз не застанет его на месте, то передаст заявление секретарю, а затем спокойно отработает положенные две недели и уйдет куда-нибудь на завод рядовым слесарем.

– Да я же образно… А вообще, вы, кажется, давно не доводили клиента до конца и забыли все на свете, пока просиживали должность вот в этом самом кабинете, – хмыкнула Настя, скрестив руки на груди.

– Ягодкина, ты не забывайся!

– А что вы мне сделаете? Уволите? – прозвучало с вызовом.

– Могу и уволить, у меня, знаешь ли, не заржавеет. Связи никуда не делись, достаточно сделать звонок.

– Ну… ну правда, Павел Рефрижераторович, вам бы парочку закрытий провести, вспомнили бы и про душу, и про цель нашей работы… А хотите, можем вместе! Попросим кого-нибудь из ребят уступить своего клиента, уверена, что многие с радостью согласятся.

– Да не хочу я! Нечего вспоминать. Это абсолютно техническая операция: закрыл клиента, снял задачи в судьбофоне, получил премию и две недели отпуска, пришел, тебе выдали новую рабочую единицу, всё, – фыркнул Костромин.

– А как же прощание?

– Да о чем ты вообще? Какое прощание?!

– С душой, Павел Рефрижераторович. Слушайте, а вы хоть одного клиента закрыли, когда работали техником?

Костромину не нравился тон, с которым Ягодкина напирала на него, он уже хотел сказать, что техники совсем распоясались без его руководства, но понял, что его как раз на это и подбивают, и поэтому ответил совершенно иначе:

– Я их закрывал, когда твоих родителей еще в проекте не было.

– Уверены? А мне почему-то кажется, что вы либо врете, либо действительно забыли, как это делается.

– Слушай, Ягодкина, ты чего привязалась, как сотовый оператор с предложением сменить тариф?

– Я же сказала: мне в свое время помогли остаться, когда я так же стояла здесь, перед тогда еще вашим кабинетом, и теперь чувствую, что должна отдать долг.

Кажется, Ягодкина не собиралась отступать.

– Да кто тебе помог? Фамилию-то хоть назови этого сердобольного благодетеля. Пока не уволился, хоть попробую ему премию выбить за заслуги перед Судьбой.

– Я фамилию не знаю…

– В каком смысле?

– Сейчас объясню…