В тот день над Донецком в буквальном смысле разверзлись хляби небесные – дождь не просто стоит стеной, эта стена двигается внутрь нашей террасы, заливает крайние столики, сметая с них посуду. Видно, как в улице обрушивается ветвь огромной акации, по мостовой несутся потоки воды, гром оглушительно сотрясает воздушные массы, аж уши закладывает, будто при недалеком гаубичном выстреле. Мы с Сашей «Варягом» и его подругой Леной мигрируем с крайнего столика к стене и пережидаем, когда можно будет продолжить запись – пока попросту ничего не слышно. Лена просит плед, ей холодно. «Вам-то не холодно, вы жирные», – говорит она мне и раздобревшему на гражданке Варягу. Мы сидим рядом с Леной, ее колотит, а еще она тоже хочет поделиться своими мыслями по поводу того, что обсуждали мы с Сашей:

– В четырнадцатом говорили, что Ходаковский – это такой донецкий Жуков, который, если придет к власти, половину активистов перевешает на фонарях…

– У вас тут куда ни плюнь – или Ленин, или Жуков, или хотя бы товарищ Артем, – иронизирую я.

И вспоминаю эпизод, как мы подъехали с Ходаковским к церкви, которую ремонтировали его бойцы. Скиф тогда достал из кобуры пистолет и буднично убрал его в бардачок.

– Да не стал бы он никого вешать, – говорю я. – Даже не надейся.

– А я сейчас думаю – может, и хорошо бы, если бы перевешал! – горячится Лена. – Столько дряни с войной выползло, ты не представляешь…

Нет, я как раз уже вполне представляю.

Но в то же время я с предельной ясностью осознаю, что эта вот осажденная крепость Донбасса и ее люди – едва ли не самое значительное, к чему мне случилось прикоснуться в жизни. Люди, которых я здесь встретила, – из тех друзей, каких приобретают раз и навсегда, перед лицом общей опасности.

А мифогенность и в хорошем смысле литературность ткани бытия здесь натянута в воздухе, словно хлопающее на ветру знамя. Когда я собиралась знакомить Мишу Тырина, «журналиста под погонами» в Чечне и писателя, со спецназовцем и великолепным публицистом Ходаковским, я заранее приготовила формулу: «Александр Сергеевич, рада представить тебе Михаила Юрьевича…» Так оно и произошло. Ходаковский хмыкнул, оценив mot, и оба побежали смотреть на занятия военных со школьниками – командные игры, ФИЗО, парашютные тренажеры…

Надеясь на то, что ситуация, когда этим детям, повзрослев, придется встать на защиту своей Родины – не случится в обозримом будущем, я понимаю, что этот камень – неплохой такой фундамент в основание личности. Помнится, я очень злилась на отца, когда он вытаскивал нас каждое утро на стадион – а вокруг уже были поздние восьмидесятые, одноклассники хвастались заграничными жевачками, одноклассницы – модными лосинами… И на мать, которая всё время подначивала в том духе – ты даже не читала «Происхождение видов» или «Поэтику» Аристотеля, о чем с тобой вообще говорить?.. И вот летом ты, как дурак, на стадион, а затем – в библиотеку. Затем, правда, выяснилось, что не нужно ни того, ни другого; главное: быть милым, хорошо выглядеть и не давить на общество какими-то из ряда вон выходящими качествами. Это, в общем, характерная оппозиция, то самое «быть или казаться». И все-таки я думаю, что вдолгую выиграют те, кто выбирает – быть. Даже если они быть – перестают.

* * *

Тот же июль 2021-го, снова гроза. Тренькает сообщение: «Катя в реанимации, инсульт».

Катя – это донецкий военкор Катя Катина, невеста погибшего снайпера Скрипача. О том, что она в реанимации, мне уже известно, хотя я до сих пор не могу в это поверить – всего несколько дней назад мы столкнулись в «десятке», автобусе, что идет из прифронтового Октябрьского поселка в центр Донецка. Катя уже знала о моем скором отъезде – и спросила:

– Что, устала ждать, когда здесь что-нибудь произойдет?

Катя была в тельняшке и камуфляжных брюках, рядом с ней – Стас, ее друг, журналист и в прошлом военный. Она обернулась ко мне с переднего сиденья, Стас взглянул через плечо. Так я их и запомню.

…В Донецке всё происходит быстро – через несколько дней Катю уже хоронят. После кратковременной надежды на благополучный исход она умерла 9 июля 2021 года.

После череды дождей впалило солнце. У меня подозрение на ковид, поэтому к моргу я подхожу с опаской. Там уже собрались люди. Останавливаюсь под деревом, натягиваю маску и прошу Гену Горелика позвать Седлова, чтобы тот взял у меня цветы.

В первые же дни после Катиной смерти от раннего инсульта, разрыва аневризмы головного мозга в тридцать пять лет, соцсети взорвались пафосом о том, что она не пережила смерти Скрипача, «он утащил ее с собой» и прочим, говоря прямо, романтическим бредом.

На самом деле Катя была человек чрезвычайно стабильный психологически, пусть и резковатый; а на войне люди другого типа и не приживаются. Как сказал Саша Любимов, «Акела» из КЦПН:

– Эрих Мария Ремарк провел в окопах Первой Мировой три месяца – с тех пор все знают ту войну по его интеллигентским соплям… Мало кто представляет, что войну на самом деле тянут люди с совершенно иным запасом душевной прочности.

В Катерине природная сила доминировала даже над изяществом внешнего облика – высокая и стройная, с тонким и горбатым «античным» носом: бабушка ее была приазовская гречанка; что-то было в ней скоростное, если играть в ассоциации – русская борзая. Она и была, реально, бо́рзая – помню, как она впилилась в мое интервью со своей камерой; я ей потом сказала, что так делать нельзя. Реакция была сугубо деловой: «Хорошо, я тебя поняла, больше такого не будет». Вторая наша стычка касалась моей статьи про суд по делу Скрипача; обнаружилась неточность, упущенная при консультациях с Седловым, Катя перезвонила мне в бешенстве, забыв даже скрыть свой номер мобильного (она его скрывала от всех, кроме самых близких, – ей угрожали). Отрезала:

– По всем вопросам, касающимся Андрея, спрашивай, пожалуйста, сначала меня.

Удивительно, но битва Кати за Андрея, вроде бы проигранная с ее смертью, закончилась настоящим возмездием его убийце. В ходе российской спецоперации человек, которого она считала виновником смерти возлюбленного – да он, скорее всего, им и являлся, – получил пулю в позвоночник и оказался в украинском плену. Даже добейся Катина его посадки тогда, в 2020-м, он и то не получил бы столь жестокого воздаяния.

У меня нет иллюзий о том, что мы могли бы со временем подружиться с Катериной: мы были слишком разными. Но в ней была достаточно высокая степень подлинности; вплоть до того, что я не смогла не признать ее правоту, а не правоту Анны Долгаревой, в их конфликте над гробом Скрипача. Попросту потому, что если Ане он понадобился мертвым, то Кате он был нужен – живым. История Андрея и Катерины – двух сильных, не склонных к соплям и истерике русских людей воинского склада, – одна из самых пронзительных любовных историй этой войны.

У писателей есть особого рода интуиция – вот и Катя еще при жизни запомнилась мне жестом прощания. Прощаясь, она всё время подставляла открытую ладонь, чтобы я по ней хлопнула – что-то из рэп-культуры. Этим дружеским хлопком твердой ладони о ладонь она в моей памяти и останется.

Я рада, что так и не увидела ее в гробу.

* * *

Донецк, середина лета, у меня уже назначен день отъезда. В доме на южном берегу Финского залива ждет мать, у которой непонятная катавасия со здоровьем, дети ее разлетелись – от крайнего запада Европы до загадочной Территории посреди южнорусских степей. Мать боится, мне надо ехать. Отец сказал по телефону – «тебе нужно принять такое решение, за которое потом не придется себя корить».

Мне надо ехать.

Ева зовет меня к себе – посидеть перед окончательно уже решенным отъездом. На прошлой неделе я схватила какую-то инфлюэнцу, было подозрение на ковид, но сейчас чувствую себя нормально, да и у «контакта по ковиду» диагноз вроде не подтвердился. Мы заскакиваем ко мне на квартиру, я хочу отдать Еве кое-какую снедь, которую мне уже не съесть до отбытия. Пока она ждет меня в машине, а я выгребаю пакеты из кухонного шкафа, мне приходит сообщение от жены знакомого, у которого предполагали вирус: «Наташа, извините, у нас положительный тест». Я неслышно матерюсь. Первые мысли: если у меня тоже вирус, кого я успела заразить? и вторая: что теперь делать с отъездом?..

Спускаюсь к машине.

– Что случилось, кто еще умер? – спрашивает Ева.

Я показываю ей сообщение.

– Ну, блин, круто… Сиди тогда, море на замок.

Выкручивает ключ зажигания. Я стою с пакетами крупы, как дура.

– А мы с тобой уже в машине ехали вместе, – говорю ей.

– Вот именно! – заводится Ева. – Так что кидай эту фигню назад, и… поехали, пива возьмем, что ли. Неужели ты думаешь, что после всего – я испугаюсь тебя, даже с вирусом?..

Мы летим по трассе в сторону Донецкого аэропорта. На Киевском проспекте заскакиваем в лабаз, берем пива и сушеной-копченой рыбы, которую Ева может трескать в промышленных количествах. Лабаз стоит рядом с развалинами другого магазина и остановки, и я бы не отметила этого, если бы не была мыслями далеко. Рядом паркуется старенький, едва ли не восьмидесятых годов, «жигуленок», оттуда высыпают военные пацаны. Стоят, курят, посматривают на нас. Ева высокая, справная. Я – метр в прыжке, но в глазах местных этот недостаток искупает голубоглазость и размер груди. Мы садимся в машину и трогаем. Машина с военными идет за нами, потом разгоняется и подрезает нас.

– Гляди, какие бо́рзые, на гравицапе своей! – смеется Ева.

Едем за ними, нам в одну сторону – к линии фронта.

– Что-то ты, подруга, всё еще загоняешься… – замечает Ева. – Поэтому… – и она давит тапку в пол.

Мы обходим ополченский «жигуленок», затем тот обходит нас, вскоре мы оказываемся на бывшей окружной, нам по ней, но военные сворачивают в сторону аэропорта, а Ева почему-то сворачивает за ними. Мы летим по дорогам прифронтовой полосы, среди руин и обугленных деревьев, как в какой-то долбаной «Формуле-1». Пацаны из «жигуленка» машут нам – и, кажется, крутят пальцем у виска этим сумасшедшим бабам.

– Что, проходит твое плохое настроение? – смеется Ева, подрезая «жигуль».

Наша машина с лязгом подскакивает на каком-то железе – скорее всего, на хвостовике ушедшей в асфальт мины. К блокпосту на «Октябре» – с фронтовой его стороны, дорогу куда преграждает шлагбаум, «мирняку» здесь нельзя, – мы подлетаем одновременно. Вояки высыпают из «жигуленка», Ева опускает стекло:

– Хлопцы, шлагбаум-то поднимите… Нам дальше.

– Да мы уже поняли, что вам до этого… до конца. Бедовые, блин… – говорит старший.

– А то! – хохочет Ева.

Мы выезжаем за пост, кружим среди развалин, затем едем мимо лучшего бассейна города Донецка – «это был “Феррари” среди бассейнов», – закрытого уже семь лет, мимо мечети, на которую жертвует олигарх Ринат Ахметов, через кварталы, куда прилетает едва ли не каждый день, но сегодня почему-то тихо.

– Как ты, приободрилась? – спрашивает Ева.

Я, как ни странно, действительно приободрилась.