С очерком о Саур-Могиле произошла следующая история: я побеседовала сначала с Олегом Сотниковым, и между этой встречей и интервью с Андреем Ревенко и Юрием Коломийцевым прошло несколько недель. В этот период мы переговорили также с Ходаковским, коснувшись темы обороны Саур-Могилы и, конкретно, вызова огня артиллерии на «горку». Скиф объяснил мне, что речь шла всё же не о самурайском жесте – накрыть собственные позиции вместе с противником, но о единственном варианте спасения обороняющихся.

– Сом корректировал огонь, – несколько раз повторил Александр Сергеевич. – Он говорил Соколу, где видит противника, туда и шли залпы.

Конечно, учитывая то, что РСЗО «Град» бьет не по точкам, а по площадям, это не исключало предельного риска для обороняющихся, но представляло ситуацию не столь уж самоубийственной.

Изучив контекст, связанный с обороной Саур-Могилы 27–29 июля «медведевцами», и сложившийся вокруг нее миф, я не сочла необходимым резко опровергать формулировку о «вызове огня на себя». Тем более я не могла изъять ее из прямой речи героев, для которых за эти годы она стала уже привычной. Грань здесь представлялась хоть и ощутимой, но не столь существенной. На фоне сверхобильного медийного мифотворчества, вообще характерного для этой войны, эта натяжка казалась деталью, принципиально не меняющей общей, безусловно героической, картины.

Однако после выхода материала Скиф пришел в бешенство. Настолько, что несколько его отправленных мне резких сообщений изобиловали опечатками, что совершенно не свойственно его точному, подтянутому стилю коммуникации. Он едко предложил мне впредь обращаться по профессиональным вопросам не к нему, а к «нашему сайту» (имелся в виду портал «Патриотических сил Донбасса», на который я сослалась в разговоре), а также назвал меня «не журналистом, а писателем рассказов».

Как ни парадоксально, обращая мое внимание на профессиональные приоритеты, он был совершенно прав: мне следовало уцепиться за ранее не звучавшие, пусть и несколько снижающие пафос, аспекты этой истории. В том числе – за тот поворот, что Олег Сотников, героически проявивший себя на Саур-Могиле, через несколько лет, при атаке ВСУ на позицию «Алмазы» в январе 2017 года, не смог возглавить свою роту… Не из-за трусости, ни в коем случае – скорее по причине разгильдяйства. Вместо него на выручку бойцам тогда пошел комбат Иван «Грек» Балакая – и погиб под минометным обстрелом. Этим, полагаю, объяснялось дальнейшее неучастие Скифа в судьбе Сотникова: Ходаковский не мог простить ему вопиющей оплошности как командир, а как человек – не смог простить смерти друга.

Журналист, работающий по столь сложной теме, какой является конфликт на Донбассе, довольно редко может соблюдать букву профессионального кодекса; скорее, приходится руководствоваться его трудноуловимым духом. И, составляя очерк об обороне Саур-Могилы, я решила, что восприятие действующих лиц и, как бы то ни было, со всех точек зрения героев этой истории, может и подвинуть военную правду в изложении Ходаковского.

Возможно, я была не права; будущее рассудит.

Интереснее другое: что вело этого человека, когда он столь яростно воспринял формулировку о «вызове огня»?.. Авторитарность в отстаивании собственной точки зрения? Неприятие любого лукавства, не раз мною замеченное? Драма командира, которому пришлось направлять огонь артиллерии в опасной близости к своим бойцам? Или знание того, что любой сегодняшний герой завтра может проявить себя иначе – и, пока история этой войны не дописана, рано воздвигать памятники, – и это касается, без исключения, всех.

Позже, не раз дискутируя с Ходаковским по схожим ситуациям «лакирования» и упрощения журналистами военной действительности, я, кажется, поняла если не его мотивы, то его логику.

Если медиасфера – особенно та ее часть, что отвечает за пропаганду, – строится по законам подверстывания реальности под знакомые людям архетипические модели героизма, самопожертвования, предательства – по той простой причине, что большинство людей охотнее воспринимают не новые жизненные ситуации во всём многообразии красок, но эти подспудно известные им модели, – то в боевых условиях любое искажение реальной картины, особенно искажение в сторону ее приукрашивания, может нанести прямой и практически моментальный ущерб. Сладкая ложь, отправленная по команде, обезоруживает принимающего решения, а порой дает и эффект удара в спину. Подобных ситуаций было с избытком на этой войне – и причиной им становились не только очковтирательские доклады «наверх», в Россию, но и создание благостного медийного фона полной готовности «донбасского фронтира» к возможным боевым действиям.

Приходится констатировать, что до февраля 2022 года большая Россия «царствовала, лежа на боку» – пребывая в иллюзии того, что «казачья засека» Донбасса отмобилизуется по первому щелчку, и не особо вмешиваясь в региональные проблемы. Остается только удивляться тому, что при всех административных упущениях на Донбассе сохранялся весьма высокий уровень как боеготовности, так и лояльности «большой земле».

– …Ты вот ругаешь Россию за бездействие по отношению к нам, – сказал как-то Скиф в другой разговор – более, что ли, задумчивый. – Наверное, ты имеешь на это право. А я на это права не имею – потому что если бы не Россия, которая за нас вступилась, я уже семь лет гнил бы или в тюрьме, или в земле, такая вот альтернатива…

– Жалею ли я? – проорал в трубку Андрей Пургин на вопрос, что чувствует он, один из отцов ДНР, выкинутый из сферы принятия решений и получающий известия о посадках соратников. – О чем я могу жалеть?! Наташа, Украина – нацистское, на практике, государство! Там за человеком, который в четырнадцатом поднялся на сцену на пророссийском митинге – всего лишь!.. – спустя семь лет приезжает опергруппа СБУ! После неосмотрительного звонка жене! А у нас хотя бы есть шанс! Понимаете?.. У нас есть шанс!

* * *

Я нахожусь уже в семейном доме на южном берегу Финского залива, над побережьем громыхает первая после нескольких дней жары гроза. Я давно всё поняла и про шанс, и про признательность, и про недооцененную Россией лояльность Донбасса поняла тоже.

Разница между нами в том, что если для них признательность к России – залог сохранения надежды, то для России признательность этим людям – залог сохранения себя. На этом я продолжаю настаивать.

Возможно, в какой-то момент я опять перехожу некую грань вежливости – или же грань надежды, – потому что в эпистолярной перепалке Скиф пишет мне: «Хочу предупредить: при продолжении полемики я тебя просто заблокирую».

В этот момент на веранду, где я работаю, вплывает шаровая молния и с резким хлопком разрывается в проеме.