Они уже в двухстах метрах, – говорит Константин Чалый, опуская на стол крупные кисти рук, и выжидательно смотрит на меня; затем продолжает: – Подобрались потихоньку, окопались… Теперь нас разделяет только водоем. Двести метров воды.

Речь идет о позициях ВСУ, которые «жабьим скоком» подбираются к прифронтовому поселку Александровка уже не первый год.

Чалый – глава поселковой администрации, высокий мужчина во всём черном, рубленые черты лица, прозрачной ясности взгляд. До войны работал топ-менеджером в угольной отрасли.

– Давайте по порядку… – прошу я его. – Как вы стали главой администрации?

Константин Викторович родом из Ровеньков Луганской области, начинал горным электрослесарем на шахте. Затем приехал в Донецк, поступил в Донецкий политехнический университет, женился, родилась дочь. Жена из Александровки – так здесь и осели.

– Александровка до войны была классным поселком – зажиточный, красивый, всё убрано. Жители – трудолюбивые, чистоплотные, дружные, соседи друг про друга всё знают, вплоть до кличек домашних животных. Всё всегда здесь было побелено, покрашено, европоселок прямо. Много украиноязычных – у меня у самого жена украинка, с тестем и с тещей они всегда на украинском разговаривали… Мы жили в Донецке, сюда приезжали на выходные – здесь родители жены, сестры жены с семьями. А как война началась, перебрались сюда насовсем. И организовались двенадцать человек, инициативная группа: проводили референдум, прятали от «правосеков» бюллетени, сами бегали… Всякое бывало… В то время я был помощником Владимира Викторовича Черкаса, директора коммунального предприятия «Водолей-Люкс», он здесь в основном руководил. За что потом и пострадал – летом четырнадцатого «правосеки» приехали его убивать. Мы ремонтировали в храме свет, увидели белый фургон «мерседес»: дверь открыта, там, видно, сидят вояки – все красивые украинцы такие, в брониках, в касках, с флагами. Мы ему звоним: «Володя, тут гости к тебе…». Потом слышим – стрельба. Хорошо, он успел выскочить, спрятался за гараж; они зашли в дом, всё ценное вынесли, остальное поломали, дом расстреляли. Черкас потом месяц скрывался. …Первый обстрел у нас был 13 июля 2014 года, первые «грады» легли на Александровку сразу после праздника Петра и Павла… Всё горело, тротилом воняло до тошноты.

– Вы сказали, что много в поселке украиноязычных. Что их мотивировало к отделению от Украины?

– На референдуме у нас была явка 69 процентов в поселке – и 98 % проголосовали за независимость Донбасса. Я раньше никогда в выборах не участвовал, не знаю, как обычно бывает, но тут всё было по чесноку. Что мотивировало? Да все были против фашиков в Киеве и местных воров во власти, вот что. Местная власть, кстати, сразу смылась. Люди были брошены. Света нет, звоним в Марьинку, райцентр, они нам – ну, мы после войны к вам приедем. В итоге мы были и медики, и санитары, и водоканал, и горсвет… И люди самоорганизовались и помогали. «Правосеки», кстати, хотели бюллетени забрать, была такая информация, но мы чуть раньше закончили подсчет и спрятали бюллетени в храме. …Потом пошел первый голод, магазины позакрывались, но всё равно был еще подъем, что мы не в ногу с фашистами и сами организуем что-то хорошее…

– Какие действия местной власти при Украине вызывали недовольство?

– Как какие?.. Продали школьный сад под застройку. Продали парк. По документам потом смотрю – у нас тут всюду озеленение, асфальт лежит. На бумаге, понятно. А тогда, в четырнадцатом, было чувство уникального момента – вымести всю нечисть поганой метлой!

– Сами воевали?

– Да, с июля месяца пошли мы все в ополчение. Из двенадцати человек нашей инициативной группы пятерых убило, осталось семь.

– В ополчении чем занимались?

– Я был заместителем коменданта Марьинского района, а комендантом как раз был Черкас. Благодаря ему, кстати, у нас никогда проблем с водой не было, в Донецке хуже напор воды, чем у нас. И даже интернет у нас был всю войну! Вот по свету провалы были, как-то целый месяц не работал свет. Есть у нас еще такой местный герой, тоже Черкас, Александр Леонтьевич; не родственник – однофамилец… У него полсемьи поубивало, с тех пор человек посвятил себя добрым делам. Лазит вот по столбам, ремонтирует свет.

– А как вы все-таки стали главой поселка?

– В пятнадцатом году, после второго «Минска», поступила информация, что приедет бывшее начальство – Березан, глава администрации, и с ним люди. И будут проводить совещание. Нам была дана задача – охранять. Мы ее выполнили, подтянулись, но параллельно оповестили народ, что эти орлы приехали… Люди пришли и такого им сказали… Ну, и встал вопрос, кто будет главой администрации. Мы предлагали Черкаса, но почему-то народ захотел меня. Я не рвался, совсем. Я понимал, что воровать я не стану, а на эту зарплату семью прокормить сложно… До войны мы были, честно скажу, хорошо обеспечены. Я думал: повоюю немного, я же правильные книжки в детстве читал, а потом вернусь в угольную промышленность. Вообще не понимаю, зачем люди рвутся во власть… Но батюшка наш, настоятель храма Александра Невского отец Владимир, меня на это благословил. И вот, до сих пор…

– Прошлогоднее перемирие, которое 27 июля 2020-го началось, вы на себе почувствовали?

– Да, интенсивность огня уменьшилась, прекратились минометные обстрелы. Но стрелковое и БМП работали, 30-мм пушка. Выезжает – как пару очередей даст по поселку! В прошлом году осенью в школу попали, детей травмировало… 30-мм пушка – это такая гадость! И далеко летит…

– А сейчас?

– Сейчас в поселке Александровка гнетущая обстановка. Все ждут войны. 30 января был хлопец ранен снайпером, Виктор Бурлака. Гражданский, шел с работы, пуля в бедро. Смысл? Навести террор. Страх. Селяне ропщут на наших – почему не отвечают? Мы спрашиваем, они: нет приказа. А мы – западные ворота Донецка, здесь у нас самая западная точка фронта. Я сам живу на западе поселка. Иной раз, бывало, на работу не мог выехать – надо в переулок хотя бы выскочить, а там стрелковое работает.

– Не боитесь?

– Боюсь, конечно. И покушения уже были. Стреляли, гранаты в окно бросали. В прошлом году поймали диверсанта, который по мне работал. Местный житель, завербованный СБУ. Был суд, не знаю, куда он дальше пойдет, статья тяжелая…

– Где народ работает?

– Раньше работали на шахтах, ну и четыре крупных фермерских хозяйства – животноводство, подсолнечник. Осталось одно, не знаю даже, как они справляются – земли или заминированы, или под боевыми действиями. Как-то выкручиваются, на соседних полях… По Александровке каждый год пишу отчеты: «вспахано – ноль, посеяно – ноль». Теперь народ ездит работать в город, некоторые уехали вовсе. Процентов тридцать выехало. Уезжало, вообще, больше половины, потом вернулись… А что? У нас всё работает – и школа, и детский садик, и клуб. За время войны еще и котельную новую открыли, отопление провели; раньше не было отопления нормального ни в садике, ни в школе, дети мерзли. В амбулатории тоже сделали ремонт, провели газ, воду… Раньше, при Украине, воды не было в медучреждении – никаким санитарным нормам не соответствовало! Вот как это – и войны не было, и бюджет был, а воды в медучреждении не было?.. Сорок лет там не было ремонта! Только двери красили. Сейчас всё сделали, один клуб остался без отопления. И всё равно детвора ходит. Хореографический кружок молодая девчонка ведет, зажигает их. Дети у нас молодцы, жизнелюбивые, хоть и пуганые, конечно… Ездят у нас дети в аквапарк, в кино, несколько человек даже на елке в Кремле побывали. Автобус подарили школьный – спасибо Алексею Валерьевичу Кулемзину[158], не забывает нас. А проблемы – программа восстановления домов, по сути, не работает. Денег у людей у самих на ремонт не хватает, конечно. Вообще, здесь у нас Республика в миниатюре – и война, и мир, и проблемы характерные.

– Что лично в вас война изменила?

– Лучше в людях стал разбираться. И себя проверил. На войне людей сразу видно. Или человечность проявляется, или наоборот. При этом появляется холодность ума, сдержанность – потому что нельзя поддаться эмоциям лишний раз, иначе не решишь задачи… В этом плане я наших командиров очень понимаю: им же надо людей на смерть иной раз… посылать. Чтобы другие – выжили. А вот чувство справедливости – обостряется. Оно становится настолько острым, что даже мешает.

Приоткрывается дверь, заглядывает сотрудница:

– Константин Викторович, к вам из школы пришли…

Передает приглашение на празднование Дня защитника Отечества.

– Да пусть заходят, – говорит Чалый.

В кабинет проскальзывают две девочки, обращаются запросто:

– Константин Викторович, мы хотим вас пригласить в школу на праздник…

Чалый улыбается:

– Спасибо, буду!

У него у самого дочь.

Мы говорим еще какое-то время, даже переходим на «ты». Я беспокоюсь, что отрываю его от дел, но Чалый без обиняков заявляет:

– Да не волнуйся, я сам скажу, когда надо будет заканчивать…

Вспоминает время горячей войны – и, как ни странно, улыбается. Повторяет – «был подъем, был подъем». Рассказывает, как боролись с самогонщиками:

– Как-то едем по селу, слышим – кричит женщина. Мы остановились, зашли в хату, там жена с разбитой головой, и муж ее, не просто пьяный, а «белочка» уже. Перевязали пострадавшую, а мужика этого я спрашиваю: где самогон брал? После этого сделали рейд, прошлись по адресам, всех «производителей» убедили: самогон больше не варите…

Спрашиваю Чалого, как он думает – помирятся ли когда-нибудь русские и украинцы? В его взгляде первый раз за время разговора мелькает непонимание. «Народы», – уточняю я.

– А, народы! Люди… Люди – конечно, помирятся. А вот те, кто сейчас в Киеве во власти сидит… С ними помириться нельзя.

Закончив беседу по деликатному знаку Чалого, перед дорогой в Донецк захожу в уборную в здании администрации. Там стоит ведерко с углем, печурка греет котел. Вот как, – думаю, – сапожник без сапог! Школу, садик и амбулаторию к отоплению подключили, а здание администрации – нет.

На главной улице встречаемся с местной знакомой Мариной, идем к остановке автобуса.

– Ну и как вам наш глава? – спрашивает она.

Я на автомате говорю первое, что пришло в голову:

– Константин показался мне очень чистым человеком.

– Да! – с гордостью говорит Марина. – Он еще и в нашем храме служит пономарем.