Со второй моей героиней мы общались в Горловке, где она живет до сих пор. Вере сорок два, по специальности Вера – маляр-штукатур. На момент начала войны у нее уже было трое детей – Владимир, Дария (так записали, на украинский манер, хотя Вера даже и не говорит на мове) и Дмитрий; четырнадцати, восьми и шести лет. Летом 2014 года Вера отправила детей к родственникам, а сама пошла в ополчение.

– Вера, 2014 год, у тебя трое детей… Как ты вообще решилась пойти воевать?

– Я работала в ЖЭКе, в мае 2014 года его закрыли – и на дверях повесили объявление: «В связи с АТО не работает ЖЭК». Вот и всё. В то время по нам уже стреляли, работала авиация, всё по нам работало… Отец моего сына Дмитрия, с которым мы жили, к тому моменту от нас ушел к женщине молодой.

– А что случилось с отцами старших детей?

– Они умерли. Замуж я ни за кого из этих мужчин не выходила. Я вообще никогда не цеплялась за штамп в паспорте. А в Горловку я приехала к маме, еще до войны. Сначала нам дали домик, за оплату коммунальных услуг. Потом дали квартиру-малосемейку как многодетной семье, в поселке Гольмовский[156]. А у мамы был дом в Большой Гольме. Этого поселка больше не существует. Весной пятнадцатого я вывезла оттуда мать и деда лежачего на санитарной машине из морга: никто другой ехать туда не соглашался, говорили – живых там больше нет.

– Всё же: как ты решилась пойти воевать?

– Я вела Диму в садик, тут налет. Звоню на работу, говорю – нас бомбят. Они – ну, держитесь. Зарплату мне в конце месяца не дали, я осталась без денег. Жили до этого мы на мою зарплату и детское пособие. Жили скромно, но не голодали. А тут – денег нет, двери и окна нам обстрелом повышибало. Я в один день осталась без ничего. Люди массово бегут, мебель грузят. Я надеялась, что всё решится быстро… Но пока отправила детей к родственникам, туда, где не стреляли. На подконтрольную, можешь так и написать. Там было безопасно – мы-то по ним не стреляли. За всю войну в том поселке нет ни одного погибшего или раненого ребенка. А у нас, так вышло, есть… У меня в Горловке была мать и старики – бабушка с дедом, оба лежачие, я их не могла оставить. И я думаю: детей отправила, что я буду сидеть, пойду попрошусь к ополченцам, хоть кем… И взяли меня поначалу на кухню работать.

– У Безлера служила?

– Мне тогда это было не интересно – кто, что. У меня работа, я ее делаю.

– А как ты стала солдатом?

– На боевых в первый раз я оказалась осенью четырнадцатого – радиотелефонисткой батареи Гаубично-самоходного артдивизиона. А уже 9 февраля 2015-го меня ранило. Тогда закрывали Дебальцевский котел. По нам работало пять батарей противника. Кто-то скорректировал огонь. У нас в батарее был один погибший, а мне срезало ногу вместе с коленным суставом.

– Какие мысли у тебя были в тот момент?

– Начала Бога молить, что еще. Потому что когда увидела, что ноги нет, и кровь хлещет, – поняла, что могу не доехать до больницы.

– Ты была уверена в своей родне, что они вырастят твоих детей без тебя?

– Пока меня везли в больницу, я молилась – Господи, оставь меня живой, у меня дети. Обещала даже Богу, что еще одного рожу. (смеется)

– Кто тебя вез?

– Просто водитель наш, на КамАЗе. Скорые на передовую не ездили, а наших врачей тоже не пускали – мало ли убьет, врачей не так много осталось.

– Как получилось у тебя еще одного родить? Выполнить обещание?

– Мы сошлись с сослуживцем после моего ранения. Семью не планировали… Когда я забеременела, для него это было неожиданностью. Но он сказал – конечно, рожай, отчество будет мое и фамилия тоже. Сын родился на Крещение, 19 января 2018 года. Когда я забеременела… У меня до этого была травма душевная: ну, я безногая же… А тут все комплексы как слетели. И я была счастливая.

– Как протекала беременность?

– Я тогда работала уже специалистом 1-й категории в ЖЭКе. Ушла в декрет официально. Было тяжело на работе – работа-то ходячая, не для инвалида. А у меня протез, плюс еще нагрузка… Ушла в декрет. (Вера будто оправдывается за свой декрет.) 19 января встала с дивана – и у меня открылось кровотечение. Я осела и начала истекать кровью. В луже крови лежала уже. А связи не было у нас в тот момент в поселке. Хорошо, соседи побежали на поле, поймали связь. Через час приехала скорая. Когда приехали в больницу, в Горловский роддом, врачи говорят – она столько пролежала уже, мы теряем мать. Спрашивают: ты кушала? Я говорю – да. Они – Вера, молись. Ребенок наверняка мертв, будем спасать тебя. Сделали наркоз… Потом выяснилось, что у меня было отслоение плаценты. Когда я пришла в себя, они говорят – представляешь, и ребенок твой жив. Мы его уже назвали, Лехой. Он на Леху похож. Я говорю – нет, не пойдет, будет Ваня. Отец ребенка Ваню хотел. Родился, слава богу, здоровенький, три кило.

…Еще до того, как мы познакомились с Верой, у ее дома мы столкнулись с Ваней и его отцом – молодой мужчина нес сына на плечах. Если бы потом Вера не рассказала мне об их «открытом партнерстве», я так бы и пребывала в иллюзии полной семьи. Мне далеко до амазонки Веры, поэтому хотелось, конечно, какого-то традиционного для них хэппи-энда, я даже предположила – ну, может, со временем наладится… Вера отрезала тогда: «Мы не пара… Мы, скорее, друзья. Я могла бы соврать, но я этого не люблю».

…Когда Вера рассказывает про сына, ее речь становится из резкой и обрывочной – нежной и даже лиричной:

– Ваня любит всё… Он любит людей, любит дерево, песочек, любит озеро, любовью от него просто веет.

– Чего бы ты хотела для сына?

– Я думаю, ему было бы хорошо в танцевальный кружок. Он очень музыкальный. Я, конечно, боюсь за детей – потому что я инвалид, что я им могу дать, да еще и на войне? Старший у меня, Володя, учился в техникуме, так убежал на «передок» – три года уже там, воюет. Девчонка, Даша, скоро школу заканчивает – ее на позиции отправлять, что ли? Уже не четырнадцатый год, чтобы всем воевать. А Ваня… Ваня пока всех любит.

…Со временем Вера занялась волонтерством – хотя сама она говорит: «я не волонтер, я просто стараюсь помогать в ситуациях, где уже просто край…». Как бы цинично это ни прозвучало, но история молодой красивой женщины с четырьмя детьми, защищавшей свой дом и потерявшей ногу на войне, хорошо «продается» в соцсетях. Вере охотно присылают пожертвования. Только тратит она их в основном не на себя. И даже не на детей. Я читала ее страницу несколько месяцев – сборы на чужих детей (хотя дети не бывают чужими), стариков, раненых, помощь фронту. Подробные отчеты.

Большинство медиазвезд привлекает к себе внимание ради личных амбиций и поедания устриц в месяцы, в названии которых есть буква «р», а Вера – просто потому, что может таким образом быть полезной.

«Выйдя в Россию», первое время после Донбасса я просыпалась от гула очередного лайнера, делающего круг над нашим домом перед заходом на посадку. После Донбасса это непривычно – там «небо без самолетов». При этом детские площадки Донецка, Горловки, Ясиноватой – полны детей. Эти веселые, смышленые ребята и девчонки никогда не слышали гул самолета. Зато знают, как отличить беспилотник (может быть неприятельским и опасным) от мирного спутника.

В том числе эта деталь говорит мне о том, что война эта с нашей стороны – справедливая, и что она пока не проиграна.

Ведь люди ведомы не одними инстинктами, они не рожают детей «в никуда».

Донбасс, может, и не уверен в будущем с Россией рационально, умом, – но уверен в нем интуитивно, сердцем; потому там и появляются дети.

Дети не проигранной, но очень тяжелой и очень сложной войны.

…В тот день, после первого нашего интервью… Мы сидим в горловской квартире, Вера и Света прикидывают форму на старшего сына Веры, что уже служит в войсках Республики. Дочь Веры, подросток, то и дело просовывает личико в приоткрытую дверь, при этом отказываясь сниматься: «Я буду некрасивая!». Когда я прошу саму Веру о нескольких фотографиях, она привычным жестом сбрасывает с изувеченной ноги свой фисташковый домашний халат: «Ты можешь сфотографировать и так, если это нужно».

– Не нужно, – говорю я, и прикрываю ее культю полой халата.

…Старший сын Веры Калмыковой, Владимир, погиб в ходе российской спецоперации весной 2022 года. Тело не удалось эвакуировать из «серой зоны», так что Вера не смогла его даже похоронить.