Летом, действительно, состоялась поездка детей из прифронтовых районов и малообеспеченных семей в зоопарк к Борисычу. За автобусом я обратилась к Ходаковскому.
В назначенное время батальонный транспорт бывшего «Востока» ждал на ж/д вокзале города Донецка. За рулем был боец внутренних войск ДНР, офицер осуществлял координацию, и вместе они помогали затащить в автобус инвалидную коляску девочки с ДЦП.
Директор зоопарка Кряжев отдал распоряжение о бесплатном приеме группы и пообщался с мамами и детьми.
Признаться, я не люблю зоопарки; животные в неволе меня не вдохновляют и не умиляют. Возможно, потому что уже немного подзабыла, какой радостью для детей может быть общение со зверями: вот девочка с ДЦП тянет руки к пони, вот мальчик в толстенных очках сыплет через сетку корм павлину, вот два брата с Октябрьского поселка – один старшеклассник, другой еще в коротких штанишках – носятся по зоопарку, пытаясь успеть посмотреть и на львов, и на буйволов, и на хищных птиц, и на золотистых рыб… Вот мальчик Никита на руках у солнечно-рыжей мамы Лили, который не говорит, только улыбается, и которому понравились рептилии.
На обратном пути весь детско-материнский автобус пел песни. К Донецку подъехали под «Катюшу». А тем же вечером мне позвонил директор зоопарка.
О привычке Донбасса работать хорошо, которая на седьмом году странной войны оказалась вредной[129]
Село Придорожное находится в 27 километрах к югу от Донецка и примерно на таком же расстоянии от линии фронта между ДНР и Украиной. Это меньше, чем из центра Москвы до аэропорта Домодедово.
Старобешевский район, к которому относится поселок, – одна из житниц Донбасса.
Cреди местных же Придорожное знаменито частным зоопарком. Его хозяин – фермер Геннадий Борисович Кряжев, или «Борисыч», как называют его работники и односельчане.
В начале июля мы привезли в зоопарк детей из прифронтового Октябрьского района – и в тот же вечер раздался звонок. Связь в Придорожном не очень, и поначалу я не могла понять, чего хочет от меня Борисыч.
– Урожай горит!.. Вы понимаете?.. До трети уже на землю осыпалось! Вы зоопарк снимали – так приезжайте, снимите это! Может, Путин увидит, что у нас происходит.
Через пару дней снова еду в Придорожное с водителем Борисыча, Евгением. За окнами «газели» летят золотые поля озимой пшеницы и ячменя, пятна дружных подсолнухов, а также чахлые по сухому лету «дудки» кукурузы.
– Кукурузы не будет. Раньше-то поля были орошаемые, кукуруза росла хорошо, – сообщает Евгений.
– А сейчас что?
– Трубы оросительные повыкопали еще в перестройку, когда начался развал.
– А зачем же тогда сейчас ее сажают?
– В надежде, что пойдет дождь, – с фатализмом самурая отвечает водитель.
Приезжаем, пересаживаемся в скромный фольксваген Кряжева (у нас такие называют «каблучками», а на Донбассе – «пирожками») и едем смотреть на осыпающуюся пшеницу. Поле расположено на холме, внизу дымит Старобешевская ТЭС. Борисыч заходит в пшеницу и начинает перебирать колоски.
– Вот! Пятьдесят гектаров отборной пшеницы, семена купили в России, подкормили, прогербицидили… И тридцать процентов на земле уже! Еще неделя, две – будет семьдесят процентов на земле! А дождь пойдет если – еще и ячмень ляжет, и с ним всё тогда! А поля у нас еще и не окошены, поедут рыбаки, окурок кинут – всё сгорит к чертям! Я сплю и принюхиваюсь.
Из эмоциональной речи фермера я с трудом понимаю, что проблема главным образом в технике. До войны у Кряжева было четыре комбайна, два были потеряны под обстрелами. Оставшиеся два – старые комбайны «Дон» 1988 года выпуска. Они не справляются. Едем смотреть комбайны.
По дороге выясняется, что не справляются еще и люди.
– Я же что еще бьюсь… Я же хочу, чтобы люди здесь жили, наши дети жили. А молодежь сейчас тикает на все стороны – кто в Россию, кто на Украину. Приезжали ко мне группы студенческие, я спрашиваю – ну, кто из вас хорошо учится? Мне нужны агрономы, ветврачи, зоотехники. Сразу после выпуска приходите. Нет, никто не хочет, собираются получить образование и – в Россию… У меня главный агроном, Константиновна, семьдесят с лишним ей. С палочкой по полям мотыляется.
У обочины стоит трактор, который привез механизаторам обед. Двое мужчин едят суп. На дышле прицепа, расставив колени, сидит та самая «Константиновна»: крепкая, коричневая от загара, похожая на одну из скифских баб во дворе Донецкого краеведческого музея. Константиновна говорит на живописном суржике и отказывается давать интервью. Сын Константиновны – тоже агроном, уехал из Придорожного в Краснодарскую область и теперь работает там.
На ячменном поле замер комбайн «Дон», рядом с машиной стоит на коленях комбайнер, весь в мазуте. Стучит по стартеру, который держит в вертикальном положении мальчишка лет четырнадцати.
– Вот, – Борисыч расстроенно машет рукой, – опять сломался. Теперь пока съездим в Донецк за деталями – уже и день пройдет…
Комбайнер и его парнишка не сдаются, продолжают мучить стартер, будто тот наконец испугается и согласится работать.
Отходим в сторону.
– Мне в глаза ему смотреть стыдно, вы понимаете?.. Я плачу людям по выработке, если всё нормально – в страду комбайнер зарабатывает 70–80 тысяч в месяц… Да, мало, в России больше, но вы знаете, какие у нас зарплаты, например, на железной дороге? 6–7 тысяч, и то не платят! Но вот сейчас комбайн сломался – и он за этот день заработает 500 рублей. Не по своей вине! А потому что комбайн старый. Без кондиционера, без ничего, жара сорок градусов, он вообще герой, что согласился в него сесть…
Основная проблема фермеров, по словам Кряжева, – нехватка техники. Разговоры о введении лизинга на средства производства в ДНР ведутся не первый год, но эта опция до сих пор не заработала.
– Я нашел телефон конторы, где дают технику в лизинг, по номеру вроде как наше Дебальцево… Звоню, они – нет, мы в ЛНР. Почему в Луганске лизинг есть, а у нас до сих пор нету? Сколько можно этот вопрос решать? – горячится Кряжев.
Сейчас комбайны и прочая профильная техника есть у так называемых «частников» – людей, которые не занимаются сельским хозяйством, но машины эти у них каким-то образом в ходе войны появились. «Частники» раньше давали комбайны в аренду за 1200–1500 рублей в сутки, но в этом году ценник неожиданно вырос до 2000–2500. Еще комбайны есть у государственной корпорации «Агро-Донбасс», представленной в Старобешевском районе предприятием «Заря-Агро». Но они этими комбайнами не делятся, даже за деньги.
«Зарю-Агро» Кряжев одно время возглавлял, при Александре Захарченко.
– Я не хотел идти на эту должность, меня уговорили Александр Владимирович и Тимофеев[130]. Задача была обеспечить продовольственную безопасность республики. Мы ее обеспечивали. И комбайны я тогда фермерам – давал.
– В аренду?
– Да. По 1500.
По словам Кряжева, процентное соотношение долей обрабатываемой земли в республике 70:30, где 70 % – фермеры, 30 % – «Агро-Донбасс».
– Поедем, я вам их поля теперь покажу.
Механизаторы закончили обед, второй «Дон» заводится и продолжает уборку. Трактор пылит в сторону Придорожного.
Мы садимся в «каблучок» и движемся по грунтовке среди полей в противоположную сторону.
– Вот мое поле… Смотрите, золотое какое! А вот – «Заря-Агро». Горчица у них тут растет. С бурьяном вместе.
Государственная горчица, действительно, едва пробивается сквозь пятна сорняков.
– Поедят в России донецкой горчички-то, а?… – ерничает Кряжев.
Проезжаем гордый знак «Зари-Агро».
– Это еще я поставил, – комментирует Борисыч.
– У вас там конфликт был какой-то, с этой «Зарей»? Почему вы вообще ушли с должности директора?
– Я ушел после смерти Захарченко. Меня просили остаться. Ершов[131] просил. Но я и при Захарченко на должность не рвался, а после и вовсе не хотел… У меня свое хозяйство, у меня зоопарк… Это то, что я хочу оставить после себя, чтобы люди радовались.
– Вы, как говорите, обеспечивали продовольственную безопасность. ДНР вообще в состоянии обеспечить себя зерном?
Кряжев аж крякает от удивления.
– Донецкая республика в норме дает больше зерна, чем может потребить. Внутренние закупочные цены знаете у нас? 6500 за тонну пшеницы! В России – 11000.[132] Но наши фермеры не могут продавать зерно в Россию! Мы вынуждены продавать здесь, по заниженным ценам.
– То есть ваша проблема в том, что вы работаете слишком хорошо?
– Наша проблема в том, что нам не дают работать так, как мы можем, как привыкли! Донецкая и Луганская были в Украине самыми богатыми областями. Шахты, металлургия, хлеб! Деньги забирали в Киев, возвращали часть в виде «дотаций». Потом еще и бандеровщина эта… Мы понадеялись на Россию. И вот теперь… Эта земля – она что, России не нужна? Мы – не нужны? Я же русский человек! И я не понимаю, почему в России есть всё – лизинг на технику, кредиты, поддержка фермеров, а нас просто медленно убивают. И это уже не война! Все говорят про войну, всё на нее списывают. У меня техника сгорела, гараж, где ополченцы стояли… четверо ребят там подорвали себя гранатами, чтобы не сдаваться в плен, когда украинский батальон зашел. Я всё понимаю, я не прошу ни у кого компенсаций, я сам референдум о независимости от Украины проводил здесь… Я никуда отсюда не уеду, если Украина зайдет – пусть меня здесь и расстреляют. Но теперь – что? Уже и не война даже, по сравнению с четырнадцатым годом, но на нее всё списывается…
В Придорожном смотрим один амбар с дырками от гранатомета и расстрелянную дверь в другой. От гаража, где подорвали себя ополченцы, остался лишь фундамент. Поля после «горячей фазы» 2014-го пришлось разминировать.
На предприятии Борисыча работает человек пять бывших ополченцев из тех, у кого дома остались на украинской стороне. У кого-то – и семьи. Знакомимся с одним из них. Человек воевал у Стрелкова, попал в плен, осенью четырнадцатого обменяли в Донецк, с тех пор здесь, как и двое его воевавших сыновей. Семьи – под Украиной. За время, пока идет война, старший внук закончил школу.
Так что от войны здесь всё же никуда не деться. Это своего рода стабильное воспаление на расстоянии поездки на такси от полей осыпающейся пшеницы.
Бухгалтер предприятия Надежда Павловна, интеллигентная женщина в очках, одетая даже с каким-то пейзанским шиком, рассказывает, как в четырнадцатом нашла раненого Борисыча после бандитского набега на ферму в камышах у ставка.
– Ты тогда закричала еще, – усмехается Кряжев. – А помнишь, что я тебе ответил?
– Ой, ну это личное… – смеется Надежда Павловна. – Сказал, что рано хоронить тебя… и что в девяносто женишься еще.
Борисычу шестьдесят. Так что, действительно, какие его годы.
Пока мы разговариваем, Надежда Павловна замечает далекие клубы дыма. Это может быть выброс со Старобешевской ТЭС, может быть прилет на позиции под Докучаевском, а может быть, и пшеница загорелась – теперь уже по-настоящему.
Женщина вскакивает в «газель», машина резко берет с места. Мы бежим к «каблучку», Борисыч на ходу набирает кого-то из механизаторов. За полминуты разговора на его лице отражается гамма эмоций от крайней степени тревоги до детской радости.
– Это ТЭС, – говорит он, нажав отбой. – Сейчас позвоню Надежде, пусть возвращается.
С очерком этим произошла следующая история: предварительно одобренный главредом «Русского репортера» Виталием Лейбиным, текст проболтался между редакторами проекта около месяца. За это время прошли и дожди, и жатва. Необходимости срочно привлекать внимание к проблеме республиканских фермеров больше не было.
А тут я еще и повстречалась за дружеской беседой с Владом «Шибой» из «Востока». Влад тогда приехал с Исой, мы обсуждали проблему французского добровольца Эруана Кастеля. Иса, будучи членом Общественной палаты ДНР, при мне парой звонков поднял проблему на уровень заместителя главы республиканского Минздрава. Коснулись мы и вопроса фермеров. Влад посмотрел снятый мной ролик и заявил категорично: «Это выкладывать нельзя. Ты ему только проблемы этим создашь. И себе тоже».
– Сделаем так, – сказал Шиба, – устроим твоему Кряжеву встречу с одним товарищем авторитетным, он тоже по сельскому хозяйству, и у него хорошие контакты с профильными управленцами. Пусть они поговорят, может, и выйдет толк.
На это предложение Кряжев согласился.
В назначенный день поутру созваниваемся с Борисычем. Он по крестьянской осторожности пытается дать заднюю. «У меня управляющая заболела, сенокос, может, и не надо этого всего?..» Я убеждаю его, что с людьми договорились уже, и, если есть возможность, надо встретиться. Он соглашается: «Я с пяти утра на ногах, сейчас пойду помоюсь – и приеду».
Встречаемся с Борисычем, Шибой и Егором-Исой на парковке у автовокзала «Южный» и едем в азербайджанское кафе поблизости. В машине Шибы густо пахнет скотиной.
– Вчера был Курбан-Байрам, барана возили… – смеется Шиба. – Были не только мусульмане, но и мы, грешные, и даже евреи.
Приезжаем на место. Иса здоровается с присутствующими: «Брат! – Брат!». Шиба – в шортах и на протезах, с тростью; вид у него совершенно фантастический. Нас встречает тот самый авторитетный товарищ, Этибар, – предводитель местной азербайджанской диаспоры. Это мужчина за пятьдесят, лысоватый, длинноносый, с живыми темными глазами.
Садимся за стол, официант приносит чай. Шиба начинает разговор, обращаясь к Борисычу, – и, на мой взгляд, неправильно:
– Зачем же вы сразу жалуетесь российскому журналисту, можно сказать – в Москву?.. Можно было сначала и здесь поговорить.
Я в первый и последний раз нарушаю очевидное при таком собрании правило молчаливых женщин: хлопаю ладонью по столу и говорю, обращаясь к Шибе:
– Влад, дело вообще не в этом. Мой ролик пока в телефоне – и, если вы придете к какому-то решению, он там и останется. Главное – почему такая ситуация у вас создалась.
Шиба остывает, Кряжев смотрит на Этибара как на очевидного главу стола.
– У вас же земля с нашей граничит? – неожиданно говорит азербайджанец.
– Да, наши пастушки с вашими постоянно… зарубаются.
– Этим не я занимаюсь, мой брат, – важно кивает Этибар. – Но я вас знаю, хозяйство у вас хорошее. Скота сколько?
Кряжев говорит, сколько у него скота. Этибар примерно сообщает поголовье своего.
– Главное, я потерял половину урожая в этом году. Комбайнов нет! Частники цены ломят! – горячится Кряжев.
– Я понимаю, – говорит Этибар. – Я буду встречаться с Главой на днях, могу сказать и за вас. Это наша общая проблема.
Пьем чай – но Геннадия Борисовича несет, как с коньяку: он рассказывает, как купил семена в России, как ухаживал за своими полями, как в четырнадцатом к нему заходили то украинские добробаты, то банды неизвестной принадлежности… В какой-то момент звучит и один знаменитый позывной – и Борисыч не первый, кто упоминает о своеобразном стиле поведения этого командира.
– Меня схватили у себя, – рассказывает Кряжев. – Два автоматчика: скрутили, посадили, едем. Говорят: а почему ты хлеб поставляешь укропам? Я: какой хлеб? Они: ну, ты же директор пекарни? Я: нет. Они: похер, там разберемся. Привезли, посадили, там при мне людей выволакивали за ноги. Мне один там, кто сидел, дал телефон зарядить. Я позвонил парням из «Оплота». Меня потом вызвали, говорят: ну, за тебя там на улице уже автоматчики стоят, ничего не попишешь… Я: отдайте ключи от машины. Они приносят мне ведро, полное ключей: выбирай, какие твои. Наотжимали!..
– Повезло, – кивает Этибар.
– Они нас как-то тормознули в центре Донецка – красивые, с автоматами… – говорит Шиба. – Я ехал с передка, и мы просто выставили в окно пулемет. Тон разговора поменялся сразу. Нам на позициях оружия не хватало, БК, а эти…
– А вы из «Востока»? – спрашивает Кряжев.
– Да, – отвечает Иса. – И я, и Влад. А вы «Оплотовец»?
– Ну, как, – говорит Кряжев. – Я не служил официально, но был так сказать… причастен. Две медали есть.
– Ну вот укропы придут, покажете им свои медали, – невесело шутит Этибар.
– В общем, я понял вашу проблему, – говорит Егор-Иса. – На днях уже был разговор по этому вопросу. – Пока шел разговор, Иса успел сделать несколько звонков. – Я вам дам сейчас номер один, ну и сам попробую через Общественную палату…
Кряжев кивает Егору, но обращается к Этибару:
– У меня есть баран породистый, курдючный. На племя. Нужен тебе?
Некоторое время обсуждают параметры барана.
– Хорошо, завтра к тебе приеду, поговорим, – завершает Этибар.
Прощаемся, мужчины обнимаются, выходим из кафе. Курим с Шибой у входа.
– Ну вот, а ты сразу – в Москву…
– Я буду продолжать наблюдение, – заверяю его я.
Вечером раздается звонок – Кряжев:
– Я набрал человека, что мне дал Егор, он говорит, что лизинг на комбайны будет около Нового года…
– То есть проблемы ваши не решились?
– Пока нет, но мне важно, что есть люди, которым… не всё равно.
Сопоставив информацию, я поняла, что в то утро мы встречались с бизнесменом Этибаром Оруджевым, человеком действительно очень влиятельным, осенью четырнадцатого года – одним из кандидатов на пост главы ДНР.
Вскоре после этого я выхожу в Россию, а когда возвращаюсь уже осенью, выясняется, что проблемы фермеров в Республике стоят на том же месте. Даже подгон барана, видимо, не помог.
Набираю Шибу. Тот говорит, почти жалобно – блин, ну позвони Ходаковскому. Я не говорю ему о том, что писала Скифу сразу по факту; тогда он ответил что-то вроде: «Натали, ну где я – и где комбайны?».
Теперь я, что называется, жму всерьез. Присылаю тот самый ролик с Борисычем, на редкость удачный, аж у меня слёзы брызжут. В итоге Ходаковский пишет: «Ладно, тащи завтра своего фермера; подумаем, что можно сделать».
Ясный октябрьский день, в Донецке еще лето. Подъезжает Борисыч, едем на его «каблучке» к штабу Ходаковского.
По улице мчится джип Ходаковского, стекло опущено; пролетая мимо нас, Скиф резко давит клаксон и машет рукой. Встречаемся у ворот штаба, я иду, помахивая сигаретой.
– Ты заканчивай с этим! – шутливо строит меня Ходаковский. – Коньяк, так и быть, можно. Иногда… А вот курить вредно!
Перебрасываясь шутками, входим в штаб. Усаживаемся. Кряжев начинает рассказывать о бедах и несчастьях. Я наблюдаю за тем, как идет разговор, не вмешиваясь. Говорят, в конце концов, земляки.
– А вы донецкий? – спрашивает Кряжев.
– Я снежнянский, – отвечает Скиф. – Но в Донецке… давно.
Борисыч рассказывает, как пострадал в четырнадцатом. Потом – как людям не на что жить. Скиф резко накрывает его предплечье ладонью.
– Геннадий Борисович, я всё это знаю. Сейчас нам нужно не сожалеть, а найти решение.
Решение вроде бы найдено: у Ходаковского есть контакты ростовских оптовиков, которые готовы закупать у фермеров ДНР продукцию напрямую, минуя посреднические структуры, скупающие зерно по дешевке и затем перепродающие его в РФ уже за другие деньги. Для того, чтобы независимым фермерам не чинили препятствий, нужно создать Фермерскую ассоциацию, обозначив серьезный и стабильный объем поставок – потому что с отдельными хозяйствами российские оптовики работать не будут. С оформлением Ассоциации помогут юристы круга Ходаковского, с разрешением торговать с РФ напрямую постарается помочь он сам.
– …Я так смотрю, угольная отрасль у нас доживает последние дни, – рассуждает Скиф. – Возможно, действительно пора менять профиль. Возможно, крестьяне вроде вас и будут скоро определять экономический профиль Территории. Возможно, судьба нам стать фермерским, а не шахтерским краем…
Встреча, закончившаяся на оптимистичной ноте, продолжения не имела. Неделю спустя я съездила в Придорожное на собрание «актива» Ассоциации, по результатам которой составила для Александра Сергеевича короткую справку – количество хозяйств, культуры, объемы производства и продаж, потенциал развития. Уже в ходе этого собрания стало очевидно, что фермеры готовы жаловаться кому угодно и сколько угодно, – но решительных действий и ответственных альянсов опасаются. К тому же известная самостоятельность Скифа по отношению к местному чиновничеству и бизнесу могла пугать укорененного на своей земле фермера: ясно было, что те самые «посредники», привыкшие навариваться на его труде, не будут рады созданию фермерской ассоциации и лишению легкой наживы. Там, где привычный смотреть в лицо опасности Ходаковский готов был рискнуть и пойти на конфликт – крестьяне рисковать опасались.
После встречи в Придорожном Борисыч стал, как говорят местные, «морозиться» – не брал трубку, а если брал, то с ходу начинал жаловаться на здоровье. Когда я набрала другого фермера из «актива», старобешевского грека Николая Александровича, тот заявил мне без обиняков:
– Наташа, ну а что вы думали? Я, когда составлял письмо на Пушилина о наших бедах, то поначалу все хозяева были согласны, – а под итог либо сказались больными, либо письмо за них подписывал бухгалтер или секретарша. Кряжев, конечно, орел – всех сгоношил, а сам в кусты!..
Я долго злилась на Борисыча, в том числе и потому, что было неудобно перед Ходаковским за всю эту безответственную, как оказалось, возню.
Когда спустя время решилась поднять с ним эту тему, Скиф перебил меня, по своему обыкновению, и принялся успокаивать:
– Ты не переживай: то, о чем мы говорили тогда, – всё равно к этому придет; просто уже не на твоем и даже не на моем уровне. А крестьянская эта ментальность… ну, да, она такова.[133]
Недостаток в самом необходимом в то время испытывали не только фермеры.
Памятен еще один разговор с Александром Сергеевичем, когда он горько заметил:
– Мне кажется, до нас здесь уже попросту никому нет дела…
– Ты не прав, – возразила я.
– Я не прав?! – взревел Скиф, заводясь, словно гоночный болид.
И рассказал, как в качестве леса для блиндажей его парням доставили лом местных акаций с древесиной перекрученной, как канаты: «Люди спины рвут!».
«Неужели в России деревья закончились?» – задалась я тогда вопросом, и попыталась достать им хотя бы вагон леса через свои знакомства на родном Северо-Западе. Но этого вагона леса для донецких военных в России так и не нашлось – и это в то время, когда военные украинские заливали бетоном Авдеевку, о которую затем уже российская армия ломала зубы не один год.
Следующий очерк времен перемирия был затеей достаточно необычной – дело в том, что, собрав для него материал, я приняла решение предложить его не в одно из патриотических изданий, но в нейтральное, с несколько даже западническим налетом СМИ. Сделано это было потому, что отчетливое разделение медиаплощадок на «ватнические» и «либеральные» привело к тому, что ряд тем оказались изгнаны в своего рода гетто – получалось, что о Донбассе читали в основном те люди, что и без того были более-менее «в материале», до остальной же аудитории информация попросту не доходила. Мне показалось важным сделать попытку прорыва этой блокады, выступив «на чужом поле». По счастью, главред портала «Батенька» Егор Мостовщиков также оказался в этом заинтересован. Работа над очерком заняла несколько месяцев и не была беспроблемной.