Материал для этого очерка собирался во время очередного «бессрочного» перемирия, которое начало действовать 27 июля 2020 года и завершилось, фактически, в начале ноября того же года, когда на позициях под Яковлевкой погибли боец и командир батальона 11 полка Народной милиции ДНР. Затем последовало ужесточение обстрелов со стороны ВСУ и ранения уже мирных жителей – в конце января – начале февраля 2021-го в поселке Александровка снайпер ранил гражданского, на пожилого мужчину в Горловке после попадания снаряда обрушился собственный дом. 20 февраля 2021 года, по сообщениям пресс-службы Народной милиции ДНР, под Горловкой погибли семеро бойцов, а к началу марта в медиа начали появляться сообщения о возможной масштабной эскалации конфликта.

При этом жизнь непризнанных республик, разумеется, не исчерпывается военным противостоянием с Украиной; попав в Донецк в первый раз, человек с «большой земли» скорее испытает удивление от работающих кафе и дорогих магазинов на центральных улицах, нежели от признаков войны, до которых, в принципе, ехать тоже недалеко – линия фронта местами проходит в черте города, приблизительно в 12–15 километрах от его центра.

Между благообразным центром и тонущим в окопной жиже фронтом помещается жизнь обычных дончан, в разной степени затронутая войной. Пожалуй, жизнь эта напоминает последствия тяжелой контузии, когда здоровый с виду человек на самом деле мучим головной болью, кошмарами, а временами его попросту тошнит. Те же симптомы характерны и для «социального тела» Донбасса – хронические последствия недолеченной травмы неоконченной войны.

– Представьте себе, вы заходите в полуобрушенную комнату горящего дома. В комнате четыре человека, четыре раненых, и вам надо решить, кого выносить первым. Один легкий, двое средней тяжести, и один очень тяжелый, практически при смерти. Ты должен выбрать – кто первый. Кому первому помочь?

Человек средних лет в весе пера, джинсовом костюме и английской кепке, Андрей Седлов – из тех, кого называют «людьми девяностых». Но не в смысле сериала «Бригада», семибанкирщины и привычки к легким деньгам, скорее – в привычке к инициативе и правилу надеяться в первую очередь на себя. В России Седлов сотрудничал с «Московской службы спасения» и поисковой организацией «Лиза Алерт». На Донбассе он решает разнообразные гуманитарные задачи, в том числе занимается тем, что в иных кругах называется «правозащитной деятельностью». Сам он это определение не любит, поскольку оно чаще ассоциируется с людьми, работающими по другую сторону фронта.

Я затрудняюсь с ответом на его загадку, поэтому Седлов отвечает сам:

– Легкораненному говоришь: бери одного средней тяжести, выбирайся и приведи помощь. Если повезет и он приведет помощь – вынесем всех. Если нет – ты вынесешь второго подающего надежды. А того, кто при смерти, тебе придется бросить. Это сурово, но ты должен потратить силы на того, кто может выжить.

Мы сидим на террасе кафе «Легенда» в центре Донецка, которое не закрывалось даже в горячую фазу боевых действий: в то время здесь работал импровизированный пресс-центр. На дворе конец лета 2020 года – и седьмой год этой странной, то затихающей, то вновь разгорающейся войны. В периоды вспышек Донбасс оказывается во всех новостях, в месяцы затишья – пропадает из эфира, словно по волшебству. Возможно, людям на «большой земле» может показаться, что он пропадает вовсе; тем не менее, это не так – в этой непрозрачной реальности продолжается своя трудная жизнь.[135]

Андрей Седлов показался мне хорошим кандидатом на роль Вергилия по донбасскому лимбу.

1

Начало: участник незаконного вооруженного формирования

Седлов родом из Североморска Мурманской области, после окончания школы перебрался в Москву. Срочная служба еще в Советской армии, два образования: юридическое и специализированное в области страхования – школа страхового бизнеса в МГИМО.

– В девяностых работал в правительстве Москвы, потом был свой бизнес, параллельно увлекался джипингом и занимался поисково-спасательной деятельностью… А в 14-м я понял, что пора подбивать дела и собираться, – сухо рассказывает он. – У меня есть определенный опыт поисково-спасательных работ. В свое время я сотрудничал с «Московской службой спасения», затем был координатором поисковой организации «Лиза Алерт». Весь мой опыт спасателя, да и вообще жизненный, еще в 2014-м говорил мне, что события на Донбассе могут затянуться надолго – и может потребоваться моя помощь.

Андрей производит впечатление человека, который реализует свой «социальный инстинкт», необходимость в чувстве собственной значимости, через деятельное участие в судьбах других. Классический тип волонтера – неудобные в быту, подчас раздражающие друзей и близких, такие люди неизменно оказываются рядом с теми, кто остается за бортом жизни.

Осенью 2014-го Седлов вместе с товарищем собрал и отправил на Донбасс свой первый гуманитарный конвой – в основном это было снаряжение и одежда.

– У меня хорошие связи среди джиперов, спасателей, спортсменов, так что мы достаточно быстро это всё собрали и переправили. Затем я вышел на еще только создававшееся ОД «Новороссия» Игоря Ивановича Стрелкова, познакомился с ним лично… Игорь Иванович, что бы о нем ни говорили теперь, – человек высокой порядочности, офицер с большой буквы.

Я спрашиваю, сотрудничал ли Седлов здесь с кем-то еще.

– Плотно – нет, – отвечает он. – Во-первых, на Территории с некоторых пор у многих неоднозначное отношение к ОД «Новороссия», во-вторых – я предпочитаю быть независимым в принятии решений, даже Стрелков в свое время упрекал меня в авантюризме.

Действительно, быть независимым на Территории – очень сложно и очень просто одновременно. Большинство людей четырнадцатого, людей «русской весны», так или иначе примыкают к тому или иному сообществу, можно даже сказать – клану: «стрелковцы» – круг Игоря Стрелкова, «востоковцы» – круг Александра Ходаковского, круг покойного первого главы ДНР Александра Захарченко, куда входил, например, писатель Захар Прилепин. В ходе военных действий и последующего государственного строительства эти группы пассионариев то и дело вступали друг с другом в конфликты, вызванные как отсутствием общепризнанных «правил игры» и разным пониманием тактических задач, так и амбициями лидеров и борьбой за сферы влияния. Существенную роль сыграло и вмешательство медиа, зачастую подогревавших эти противоречия, а также крупного капитала по обе стороны границы. Способность «быть независимым» здесь для человека из «большой России» определяется умением поддерживать нормальные рабочие отношения с адекватными представителями разных групп, а главное – отсутствием собственных материальных интересов на Территории.

Разумеется, Седлов не единственный волонтер, работающий для Донбасса, – помимо стрелковского ОД «Новороссия» в России существует крупный фонд Захара Прилепина, волонтерское движение «ТеплоСердец» и ряд других. Что касается волонтеров-одиночек, то здесь можно привести, наверное, десятки фамилий. Большинство этих людей и организаций занимаются адресной помощью детям, малоимущим, старикам, инвалидам или фронту.

Кто-то пытается осуществлять и правозащитную деятельность. Седлов, помимо точечных акций, пытается создавать системные механизмы взаимодействия между российскими общественниками и госструктурами непризнанных республик. Так, в ноябре 2020 года он опубликовал открытое письмо к Общественной палате ДНР, призывая создать комиссию по рассмотрению дел бывших ополченцев, ныне заключенных или находящихся под следствием, при участии как адвокатов и правозащитников, так и представителей силовых и правоохранительных структур ДНР.

Подобная позиция находит поддержку не у всех. Многие активисты «русской весны» разочарованы как Минскими соглашениями, так и переформатированием проекта «большой Новороссии» в два нынешних анклава, разочарованы демонстративным дистанцированием российских официальных лиц, а сотрудничество с чиновным корпусом ЛДНР считают чуть ли не предательством идеи русской Реконкисты.

Большинство же придерживаются «теории малых дел», как широко известная в кругах активистов волонтер Светлана Ольшевская, с которой мы познакомились лично весной 2020 года. Тогда на встречу пришла немолодая, болезненно полная женщина.

– Я вообще не понимаю, как занялась этой деятельностью, я вообще-то социофоб, – рассказывает Светлана. – Но на ОГА стояла в четырнадцатом. Потом друзья мои пошли в ополчение. С ними мы общались, но в основном перепиской. Затем ко мне с просьбой через «ВКонтакте» обратился человек, который занимался обменом пленных. Сказал, что наши ребята приезжают от украинцев кто в чем, нужна одежда. На следующий день я уже перла сумки одежды освобожденным из плена… Икону еще отвезла вышитую. Я ж иконы вышиваю, бисером. А потом как-то так вышло, что я объявила сборы на пленных. Люди начали присылать деньги и списки – кому что нужно. Иногда я переводила деньги на ту сторону, иногда скупалась здесь и передавала посылками. Ну а потом, когда и тут начались посадки бывших ополченцев, тогда я стала и здесь помогать, носить передачи в наше СИЗО.

С Андреем Седловым, по словам Ольшевской, они встречались пару раз в донецком СИЗО, когда оба приносили передачи своим подопечным. О системных инициативах Седлова и его контактах в российских властных кругах, а также среди местных чиновников, у нее «…мнения никакого нет… Я простая пенсионерка, ходячая развалина, я просто передачи ношу ребятам».

Сам Андрей на вопрос о своей мотивации помогать именно людям Донбасса отвечает:

– Когда всё еще начиналось… Майдан, пожар в Одессе, потом смерть под обстрелом в Горловке молодой женщины с ребенком, которую потом назвали Горловской мадонной… Жена заметила, как при этих кадрах я застыл перед монитором. С того момента моя вовлеченность в события здесь была, наверное, вопросом решенным… Моя потребность помогать обусловлена, конечно, эмоционально. Я вижу, что могу что-то сделать, – я и делаю.

Первая командировка Седлова на Донбасс состоялась зимой 2015-го; к тому времени он уже занимался координацией доставки помощи из Москвы.

– Я напросился у Стрелкова в эту поездку – и весь февраль провел здесь. Тогда как раз шла Дебальцевская операция, стабильной линии фронта не было… Приходилось мотаться буквально по переднему краю. Чтобы не возникало постоянных вопросов у военных[136], я вступил здесь в подразделение гуманитарщиков казачьего союза «Область Войска Донского». По этой причине украинская сторона теперь пишет, что я участник НВФ[137]. Но по факту я ополченцем себя не считаю – ведь я не сидел в окопе с автоматом, а выполнял гуманитарные задачи.

Впрочем, как говорит Седлов, в окопе с автоматом он не оказался вовсе не из пацифизма; попросту в то время уехать на Донбасс надолго не позволяли семейные обстоятельства. Теперь семейные обстоятельства – позволяют: с женой они разошлись.

2

Больница

Лучший способ узнать те самые гуманитарные задачи, равно как и спектр социальных проблем на Территории, – погрузиться в эту деятельность. Седлов не удивляется моей просьбе, и следующие несколько недель я то и дело выезжаю с ним на суровом «уазике» туда, где требуется та или иная помощь.

18-я больница Киевского района расположена в трех километрах от Донецкого аэропорта, где в свое время шли ожесточенные бои, и не работает с 2014 года, когда стала подвергаться обстрелам ВСУ. Проукраинские ресурсы объясняют это тем, что – цитата с проукраинского телеграм-канала «Фашик Донецкий» – «“Командиры” орков, Гиви и Моторола, а также российские военные начали больницу использовать <…> размещали своих раненых, больница стала пунктом сортировки орков <…> новые “власти” часто заставляли докторов под дулами автоматов лечить своих раненых. Но были и врачи, которые “по зову сердца” / за пайку помогали оккупантам не умирать».

Седлов говорит, что здание начали обстреливать еще до водворения там военных; так или иначе, ярко-бирюзовый корпус, в котором раньше размещалась больница, ремонту сейчас не подлежит – дорого. С новым главврачом 18-й, Геннадием Викторовичем Татарченко, который на начало войны работал в стационаре стоматологом, встречаемся в здании бывшего Института красоты Поплавского. Здание строилось еще при СССР как больничный корпус, затем было занято частной клиникой. Хозяин Института красоты после начала военных действий уехал на Украину, корпус пустовал, но повреждения получил незначительные. Теперь персонал больницы совместно с муниципальными властями и волонтерами готовит его к приему пациентов.

– Сколько нужно плит Армстронга, вы посчитали?

«Плиты Армстронга» – это детали навесного потолка. Геннадий Татарченко что-то гудит из-под маски – карантин на территории ДНР пока не введен после летних послаблений, но ожидается на днях. После обсуждения параметров и количества стройматериалов, с которыми помогает Седлов, главврач ведет нас по будущим кабинетам. Показывает лабораторию, процедурные, гинекологический кабинет.

– Врачи, медсёстры сейчас уже работают кто где, но приходят в свое свободное время в больницу и занимаются ремонтом, – буднично говорит доктор. – Надеемся в этом году уже открыться.[138]

– Я теперь тоже житель Киевского района, поэтому лично заинтересован! – шутит Седлов.

На стене от Института красоты осталось панно с девушками в венках.

После осмотра нового корпуса идем к старому: выбитые стекла, обрушенные козырьки, на высоте качается полуоторванный кусок карниза. Странно, но ярко-бирюзовая краска не потускнела, разве кое-где закоптилась слегка.

Обратно едем по Киевскому проспекту – когда-то трассе, ведущей в Донецкий аэропорт. Яростно-солнечный день сообщает настроению некоторую приподнятость, несмотря на следы войны, заметные то тут, то там: разбитые магазины, необитаемые офисные здания без стекол, выбоины на плитке и лоджии жилых домов, забранные вместо стекол – пленкой.

– Я со временем к этому городу не только прикипел… а, пожалуй, и полюбил его, – говорит Седлов.

– А с чем было связано решение сюда переехать?

– Всё развивалось… На 2014-2015-й год была актуальна именно деятельность по доставке гуманитарной помощи – регион был разрушен, не хватало очень многого: вещей, продуктов, медикаментов. Потом, когда республики более-менее встали на ноги, задачи поменялись. Стало возникать всё больше вопросов с нашими ребятами в плену. В ОД «Новороссия» был создан Комитет по делам военнопленных, и я занялся там правовой поддержкой ребят. Затем бывшие ополченцы начали выезжать в РФ, и стали возникать уже вопросы их правовой поддержки там – все эти дела об экстрадициях… А затем стало больше в процентном соотношении дел по проблемам уже здесь – у российских добровольцев, своего рода зеркальная ситуация. С этим в первую очередь и было связано мое решение о переезде: я понял, что теперь я больше нужен здесь. Так я, собственно, и стал дончанином, даже город в соцсетях поменял с Москвы на Донецк.

3

От сумы да от тюрьмы

Окрестности донецкого СИЗО могут служить своего рода тестом на ковид, при котором, как известно, на время утрачивается обоняние. По мере приближения к этой постройке в старой части города – так называемой «старой Юзовке» – тебя всё гуще обволакивает тяжелый запах неволи, и это не метафора, разве что небольшое преувеличение.

Перед началом карантина, когда прекратят принимать передачи, парковка забита машинами. Пеший народ также тянется к крыльцу, нагруженный пакетами и баулами.

– Надо признать, что власти пошли навстречу – и продлили время приема передач на несколько дней, – констатирует Седлов.

Мы поднимаемся по выщербленным ступеням и оказываемся в комнате метров сорок квадратных с двумя работающими окошками, смежной с небольшим офисом. В офис люди подают заявление на передачу с перечнем вещей и продуктов, затем оседают в этом своеобразном зале ожидания. Оседаем и мы. Оседаем, впрочем, стоя – сидячих мест немного, и они с безмолвного общего согласия заняты пожилыми женщинами. Вернее, самыми пожилыми – потому что основную массу посетителей и составляют женщины от пятидесяти и старше. Матери. Еще процентов тридцать – мужчины разных возрастов. Молодых женщин – несколько человек; впрочем, некоторые даже с детьми. И как на парковке у изолятора нет дорогих машин, так и здесь нет дорого одетых людей. На часах 11 утра, но многие выглядят усталыми и помятыми. Седлов объясняет, что это единственное СИЗО на всю Республику, арестантов свозят сюда со всей агломерации, их близкие тоже приезжают кто из Шахтерска или Тореза, кто из Дебальцево или Новоазовска. Люди стоят довольно плотно, то над той, то над другой группой вьется тихий, шероховатый донбасский говорок, но большинство ожидают в молчании. Мы с Андреем тоже молчим, но, даже и не обнаруживая твердый прононс, по которому здесь отличают северян, – ловлю себя на мысли – выглядим иностранцами.

Даже после многих месяцев, проведенных на Донбассе, большинство выходцев из «большой России» отличает от местных подспудная уверенность в существовании неких правил цивилизации. На Территории, где вот уже много лет эти правила заменяет не совсем прозрачная система отношений (что, кстати, было характерно и для государства Украина), это сразу бросается в глаза. Для себя я называю это «синдромом красного паспорта».

Седлов привез своим подопечным, ополченцам из России, два пакета с самым необходимым; заглядывая внутрь одного, вижу там чай, сахар, блок сигарет и кое-какие предметы гигиены. У остальных «багаж» куда солиднее – мешки с картошкой и луком, пластиковые канистры с солеными огурцами, коробки печенья; обиход – пластиковые же тазики, тюки с постельным, у кого-то даже веник. Я наблюдаю, как очередной посетитель проталкивает в окошко меж прутьями решетки канистру огурцов; Седлов ловит мой взгляд и усмехается: «Это еще что! Вот когда кто-нибудь приносит, например, крупный арбуз…» Вскоре мы наблюдаем и проталкивание арбуза. Но если я могу понять желание порадовать сидельцев фруктами, сладким или табаком, то картошка и обиход вводят в недоумение.

– А вы что думали, там пансион?.. – жестко говорит Седлов. – Арестанты сидят, фактически, за свои деньги… Не хватает самого необходимого. Кормят – ну, как… капуста с рыбой, и то взрослому мужику на один зуб.

Так мы проводим несколько часов, после чего прием передач прерывается на обед. Народ не уходит, боясь пропустить начало приема и свою фамилию. Я позорно смываюсь, оставляя Седлова у окошек. Мне действительно нужно проверить мессенджеры, должен написать редактор, а едва ли не больше мне хочется присесть на террасу какого-нибудь кафе и вдохнуть не спертый запах тюрьмы, но какой-нибудь сильный и очевидно вольный аромат – например, свежего кофе.

…В один из дней мы снова сидим на террасе «Легенды» с Седловым; он рассказывает, как развивалась его правозащитная деятельность, связанная с Донбассом. По его словам, в первые годы возникало много проблем по местным ополченцам, после заморозки конфликта выезжавшим с территории в Россию.

– Ребята, приезжая в Россию, не знали российского законодательства. Иностранный гражданин должен встать на регистрацию в течение недели. Не зная этого, они попадали в полицию – и дальше шли на выдворение. В какой-то момент это превратилось в настоящую головную боль. Я проводил ликбез, по пунктам: во-первых, брать с Территории в Россию все свои документы, паспорт Украины или ЛДНР, свидетельство о рождении, военный билет обязательно; во-вторых, с этими документами – сразу в миграционную службу, тогда это называлось у нас ФМС, и подаешь на временное убежище. Потому что иначе – депортация, и не куда-нибудь, а на Украину! А то потом начинается – ах, какая плохая Россия… Парень, ты за эти семь дней успел совершить пару административных правонарушений, или же протянул все сроки регистрации, вплоть до полугода, а теперь – «Россия плохая»! Поэтому с какого-то момента я начал приходить здесь к офицерам и говорить: товарищи, у вас бойцы после увольнения уезжают в Россию, донесите до них: сначала – регистрация, временное убежище, только после этого ты устраиваешься на работу; и ни в коем случае не влезать в серые схемы трудоустройства, как часто бывает при устройстве без регистрации – потом зачастую попросту кидают на зарплату. Вот мои телефоны: въехал в Москву – позвони, не знаешь, что делать, – позвони.

Среди наиболее громких случаев, которыми занимался КПЦ «Война и мир» – дело Филиппа Венедиктова; как говорит Седлов – «тяжелый случай, поначалу было по нему аж решение ФСБ: тридцать лет невъезда в Россию».

Набираю по телефону Филиппа Венедиктова, который сейчас живет в Челябинске – женился на девушке оттуда. Тот бодрым голосом рассказывает, буквально, «историю моих бедствий»:

– Меня призвали в ВСУ из Кривого Рога летом четырнадцатого… Сначала это было оформлено как сборы резервистов – то есть ты находишься в части, формально сохраняя гражданское место работы, у меня это была рудообогатительная фабрика… получаешь какие-то оттуда небольшие деньги. При этом «сборы» длятся и длятся, а нам, взрослым мужикам, у большинства семьи, постоянно предлагают заключить контракт и получать уже военное денежное довольствие. Еще приезжают агитбригады из студентов, рассказывают, как на Донбассе чеченские наемники насилуют наших женщин. Многие в итоге подписывали этот контракт. Я – не подписал. Но и без него в какой-то момент стало известно, что нас на днях отправят воевать, в АТО. Тогда я купил «увал»[139] у старшины, переоделся в гражданское и добрался до Днепропетровска. Это уже был август четырнадцатого года. Там купил билет на автобус до Донецка. Да, война вовсю, но автобусы ходили. По пути проехали четыре блокпоста: два украинских, там вообще ничего не спрашивали. На третьем всех мужчин вывели из автобуса и начали узнавать, куда и зачем. Я сначала рассказал сказку о том, что еду к девушке в Донецк, чтобы вывезти ее из войны, – а потом увидел у парней георгиевские ленточки и говорю: ба, так вы ополченцы?.. Тогда другая история: еду к вам воевать против бандеровцев. Это был блокпост батальона «Восток». Пропустили. А на последнем блокпосту, перед Донецком, уже сразу сказал про ополчение. Меня тут же посадили на подвал. Три дня там сидел, особист ополченский допрашивал – никакой жести, но с шутками-прибаутками, вроде: а-ха-ха, ну если ты украинский диверсант (а у меня военно-учетная специальность соответствующая) – то я тебя застрелю. После этой проверки поступил в батальон «Оплот», затем еще в нескольких воевал подразделениях. Когда уволился по здоровью в 2017-м и вышел в Россию – возникли проблемы… Так скажем, недопонимание произошло со стороны компетентных органов, собирались меня выдворить на Украину. Андрей Седлов тогда очень помог, ездили с ним и в Госдуму, и с помощником депутата встречались. Это самоотверженный человек, который, к сожалению, не имеет должной поддержки во власти. Я ему очень благодарен.

На вопрос о том, почему он не захотел воевать в ВСУ, а поехал и вступил в ополчение, Филипп ответил так:

– Потому что я русский, и ехать убивать на востоке страны русских за то, что они не приняли нацистов, убийства в Доме профсоюзов, атаки на мирных граждан с помощью авиации, артиллерии, для меня неприемлемо. Я принял решение воевать за то, что считаю правдой. Защищать людей, которые попали в беду просто потому, что они – русские. Да и не только русские – мы ведь всю историю нашей великой России становились неоднократно на защиту различных народов и наций.

По словам Седлова, решение «компетентных органов» по делу Венедиктова:

– …было принято по банальному недосмотру – Венедиктов был одним из самых дисциплинированных: он вовремя подал документы на регистрацию, но тогда как раз шла реформа, ФМС[140] превращали в ГУВМ[141], и ему сказали – парень, а чего ты будешь подавать на убежище, подавай на РВП[142], а потом можешь и прописку получать… Он подает, а тут выясняется, что этой квоты нет, его обвинили в нарушении, пошла история по линии ФСБ, а там выяснилось, что он поначалу служил в ВСУ, затем перешел на нашу сторону и воевал уже за нас… Мы тогда обошли всех, дошли до генерал-майора Казаковой, главы управления по миграции. Помогали депутаты Шаргунов, Тайсаев, лидер «справороссов» Сергей Миронов. Шаргунову вообще респект, он в свое время сам мне позвонил во время дела по Трегубу – и с тех пор мы успешно сотрудничаем.

Писатель и депутат Государственной Думы Сергей Шаргунов[143] – один из тех людей во власти, кто оказывает поддержку не только Седлову, но и вообще по делам как ополченцев, так и политэмигрантов с Украины. Мы знакомы с Шаргуновым достаточно давно, поэтому он говорит без церемоний:

– Да, мы с Седловым ездили и в Центр временного содержания[144], и вообще довольно много сотрудничали. Кого-то нам удавалось вернуть прямо с границы. А иногда моя помощь по таким делам заключалась уже в найме адвоката – как с Еленой Бойко, которую сейчас судят на Украине.[145] Понимаешь, история и с ополченцами, и с активистами патриотического толка такая, что ими у нас в России действительно системно не занимаются: официоз старается этих людей не замечать, а для либеральных «прогрессистов» их в лучшем случае не существует, в худшем – все эти поборники «человеческих прав» только и мечтают, чтобы идеологическим оппонентам «дали» на всю катушку. Как в случае с Бенесом Айо, когда мне пришлось попросту поднимать трубку правительственной связи. А потом в «Новой газете» вышла статья возмущенная – что за непорядок, почему его не выдали на расправу…[146] Понятно, что многие из поборников русского мира люди настолько яркие, что неудобны обеим сторонам. Часто их хотят выдворить по принципу «как бы чего не вышло». Что касается Седлова, то он на меня произвел впечатление человека неравнодушного и бескорыстного, которому ничего не надо, кроме возможности помогать.

Сам Седлов считает корнем проблем ополченцев в РФ «несовершенство законодательства и непризнанность республик». А корнем социальных проблем на Донбассе (помимо войны) – то, что он называет «донбассятством»: привычкой местных, унаследованной от Украины, решать большинство проблем вне правового поля – деньгами или на кумовстве.

– Этого тоже нельзя отрицать, – говорит он. – Часто бывают случаи, когда я пытаюсь помочь людям с местными документами, а они мне – нужно пятнадцать тысяч «на лапу». Но, если мы будем каждый раз кормить этих мироедов, то так всё дальше и будет происходить… А в РФ до сих пор нет, например, понятия административной амнистии, – рассуждает он, – а ведь многие ребята уехали на заработки еще после окончания горячей фазы в 2015-м году, и они до сих пор в России не легализованы. Сейчас, чтобы легализоваться в РФ, такому человеку надо незаконно просачиваться на территорию республик (!), потом уже официально выезжать в РФ, делать пересечение и подавать на временное убежище. Амнистия бы этот вопрос – сняла.

Несмотря на это, Седлов признаёт, что начавшаяся выдача паспортов РФ жителям Донбасса упрощенным порядком если и не сняла вопрос с возможным выдворением на Украину, то сделала его куда менее острым – таких случаев стало попросту на порядок меньше.

На самой же Территории проблема бывших ополченцев стоит по-прежнему: многие не просто попадают в тюрьму по неочевидным обвинениям, но и годами находятся в СИЗО, ожидая суда.

В один из дней мы встречаемся с подопечным Андрея по имени Илья, позывной «Электрик». Его дело – из относительно «легких», к тому же Седлов подключился к нему на раннем этапе. Подключился – по просьбе другого своего бывшего подопечного, Александра Агапова «Лютого», фотография которого в свое время облетела мировые СМИ после событий весны 2014 года в Запорожье, где «Лютый» стоит перед толпой украинских националистов, словно партизан на расстреле. Илья, как и «Лютый», – один из так называемых «трехста запорожцев», что 13 апреля 2014 года шесть часов стояли на Аллее Славы родного города в окружении толпы, защищая памятник Ленину, и пели «Вставай, страна огромная», пока их закидывали камнями. После этого события Илье пришлось уехать из родных мест, он воевал в батальоне «Восток», да и сейчас является действующим военнослужащим ДНР. Одновременно находясь под следствием.

Историю свою он описывает скупо. Некоторое время назад в Донецке появился человек, который принимал участие в сожжении Дома профсоюзов в Одессе 2 мая 2014 года. Начальство Ильи во внутренних войсках приняло решение взять данного гражданина в разработку – и отдало ему и его напарнику приказ проследить за машиной, на которой тот передвигался. После сдачи рапорта по заданию Илью арестовали, а позже обвинили в сговоре с целью похищения человека с последующим требованием выкупа.

Во время нашей встречи Илья внешне спокоен, говорит уверенно:

– Ни я, ни мой напарник в этом деле корыстных побуждений не имели. Мы выполняли команду, как солдаты.

После разговора с Ильей я спрашиваю у Седлова, как он оценивает процент содержательных обвинений к военнослужащим на Территории по отношению к, так скажем, сомнительным.

– Проблемы ополченцев с законом я бы разделил на три категории. 30 % – это однозначно невиновные люди. Другая треть – выполнявшие волю командира и не знавшие, к чему это приведет, как дело того же Ильи «Электрика»; а другого моего подопечного командир поставил на пост и сказал стоять у дома и не пускать никого. В это время из дома с другой стороны выносили имущество.

– На шухер, по сути, поставили?

– Ну вроде того. И последняя треть – действительно виновные в уголовных преступлениях под сурдинку войны… Таких я бы сам приговаривал к большим срокам. Как недавнее дело Андрея «Скрипача» Куцкого, который, я уверен, был убит другим ополченцем. По этому делу я помог гражданской жене Скрипача найти адвоката, они вместе ведут работу… Кстати, скоро будет заседание, на нем можно поприсутствовать.

4

Суд идет

Военный суд ДНР находится в здании сталинской постройки, окруженном старыми деревьями. Во дворе сложены снарядные ящики, вход укреплен. Когда я рассматриваю укрепления, Седлов вполголоса говорит мне:

– Я бы на вашем месте не показывал столь явного интереса.

У проходной стоит адвокат по делу, крепкий мужчина средних лет, и стройная рыжеволосая девушка – это Катя Катина, военкор и невеста убитого Скрипача. Дело слушается по ее иску: официальной версией смерти Куцкого было сначала неосторожное обращение с оружием, повлекшее смерть. Ответчик – боец снайперского взвода, которым за некоторое время до смерти был назначен командовать Куцкий. Погиб Скрипач осенью 2019-го, вскоре после прибытия в часть, после застолья по случаю его вступления в должность комвзвода. Катя считает, что во время возникшей ссоры ответчик попросту застрелил ее жениха.

После проверки документов попадаем в присутствие. На стульях у стены уже сидят процессуальные противники по делу – сухощавый мужчина средних лет и его гражданская жена, молодая блондинка с удивленным лицом. Рядом с ними – решительная, даже какая-то хищная адвокатесса. Заседание задерживается – опаздывает прокурор, – и адвокатесса поглядывает на часы.

Наконец, появляется прокурор – крепкий сутулый мужчина в джинсах и футболке-поло. Мы втягиваемся в зал и занимаем места. Судья знакомит собравшихся с материалами дела – в основном это приказы по воинским частям, где в разное время служили ответчик и Скрипач, а также выписки из них. Несколько раз судья задает вопросы ответчику; по злой иронии, у ответчика позывной «Одесса» – город, откуда родом погибший Андрей Куцкий. В конце заседания адвокат Катиной подает ходатайство о вызове на опрос военного следователя из Новоазовска, к которому первому поступили материалы дела, а также об осмотре снайперской винтовки Скрипача, из которой, по версии следствия, и был произведен выстрел, повлекший смерть. Адвокатесса ответчика пытается возражать, но судья удовлетворяет оба ходатайства.

После суда мы заезжаем за цветами и едем на кладбище. Катя кладет цветы к могиле Андрея и еще одной, свежей, рядом. «Это моя тетя», – объясняет она.

У Скрипача нет родственников в Донецке, кроме Кати и ее семьи. Бывшая жена Анна Долгарева за пару лет до его смерти оставила мужа и уехала в «большую Россию»; после они развелись. Родители-одесситы отношения с сыном прервали.

5

Союз без вести пропавших

Интеллигентная пожилая пара подходит и присаживается за стол. Суховатый, седой как лунь Анатолий Алексеевич и его жена Ирина. Это родители Владимира Рябова, пропавшего 14 июня 2020 года. Седлов просит их поделиться обстоятельствами исчезновения сына. Анатолий Алексеевич рассказывает все подробности того дня, делится версиями.

После исчезновения сына родители и жена связались с полицией – Анатолий Алексеевич сам бывший милиционер, полковник в отставке, – обзвонили больницы и морги. Но Владимир пропал, как в воду канул. «Союз матерей без вести пропавших сыновей»[147], куда они обратились, навел справки по своим каналам, также были расклеены объявления в районе места жительства пропавшего и в автобусах 111 маршрута: «На вид 40 лет, борода с проседью, на внутренней стороне предплечья шрам 10 см».

Анатолий Алексеевич внешне держится, матери разговор дается тяжелее. Когда мы прощаемся, Ирина готова расплакаться:

– Не может же человек пропасть просто так… в никуда, – повторяет она.

«Союз матерей без вести пропавших сыновей» зарегистрирован год назад, за это время обратилось порядка полутора сотен семей. Восемь человек найдено, из них четверо живы, четверо – уже нет. Работа строится обычным для таких организаций порядком: обращения в больницы, госучреждения, МВД ДНР, расклейка объявлений на стендах. Мониторятся соцсети, привлекаются журналисты.

Седлов возлагает некоторую надежду на генетические паспорта – что касается случаев, когда человек пропал давно и, скорее всего, уже не будет найден живым.

– У нас есть ряд обращений еще с 2015 года. Пропавшие тогда россияне, можно предположить, многие до сих пор находятся в плену – если живы, конечно. Есть и люди, которые обращаются с территории Украины, там вообще тяжелый случай… Почему? С их структурами непонятно как взаимодействовать, вот почему.

В базе «Союза» – и те, кто пропал в ходе боевых действий, и те, кто исчез в Донецке в период весьма относительной законности. И нынешние случаи, чаще уже не связанные с войной, – пожилые люди с расстройствами памяти и психики, или вот такие загадочные случаи, как с Владимиром Рябовым.

– Я для себя в каждом случае обрисовываю круг интересов и круг общения пропавшего. Иногда круг общения и интересов совпадают, иногда нет, – размышляет Седлов. – Зачастую нахождение человека связано с пересечением этих кругов. Необходимо очертить эти круги и выявить точки пересечения. Наглядный пример – человек в 14-м поехал в Славянск и пропал. Выяснили, что человек общался с армейским товарищем, они вместе работали, начинали бизнес… Тот затем сообщил, что их задержали на украинском блокпосту, потребовали выкуп, он заплатил и вернулся, а второй нет. Затем товарищ этот уехал на территорию Украины, опросить его нет возможности… Но я думаю, что он, скорее всего, этого своего друга и компаньона просто сдал.

6

Церковь

Новенькая охристо-желтая церковь в ранне-византийском стиле неожиданно вырастает у дороги. Здание окружено строительным забором из профиля, местами покосившимся. Из-за калитки надрывается белесый бобик.

Храм преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских находится в так называемом поселке шахты 29 Петровского района Донецка; в свое время этот район был среди тех, что подвергались наиболее интенсивным обстрелам ВСУ. Строить церковь начали еще до войны, а службы всё это время проводили в здании сталинского еще ДК Маяковского. Теперь храм готов, остался последний штрих – забор.

Мы стоим у церкви с Седловым и Виктором Дмитриевичем Ищенко, депутатом Народного совета ДНР, ждем батюшку. Функция Седлова здесь в основном контактная – между батюшкой и депутатом, плюс он хочет создать для прихода сообщество в соцсетях и объявить сбор пожертвований.

Депутат Ищенко – один из немногих «медийных» депутатов Республики, он охотно сотрудничает с волонтерами, принимает участие в различных социальных проектах. По образованию медик, много лет отработал в больнице. Это спокойный, даже несколько вальяжный мужчина солидного возраста. В «горячую фазу» конфликта принимал участие в боевых действиях.

Подъезжает священник, отец Игорь. Про себя я его сразу определяю как «нестрогого батюшку». Немолодой, улыбчивый и подвижный, с иконописным лицом. Похоже, из приазовских греков. Заходим на территорию. Отец Игорь рассказывает, что очень нужен забор:

– А то люди мимо едут, видят, что вроде бы еще стройка, и не заходят в храм… Еще нужно дорожки проложить, а то, видите, у нас пока из чего попало дорожки. Скоро наступит грязь, люди будут пачкаться, нехорошо. А вот здесь у нас виноград, двенадцать сортов. Пока урожай не велик, освящаем виноград на Преображение и раздаем прихожанам. Потом, может, свое вино будем делать, для таинства Причастия…

«Ну точно, грек», – подумала я, а когда для верности спросила, оказалось, что не ошиблась.

– Батюшка, говорят, вы сами храм проектировали?

– Ну, не всё сам, помогали, – но принимал участие. Он немного необычный получился, да.

Храм, действительно, как будто перенесен в шахтерский поселок откуда-то с южных берегов Понта Эвксинского. Звонница на крыльце, внутри белые стены, жертвенник, полтора десятка икон.

– Видите, даже иконостаса пока нет, – говорит отец Игорь, показывая мне храм с высоты хоров. – Будто у католиков, – хмурится он. – Но иконы дороги, ох. А плохо делать не хочется, это же нас уже не будет, а иконостас будет стоять…

Ищенко по результатам визита предлагает привлечь для строительства церковного забора заключенных одной из колоний. Позже я спрашиваю Седлова, на каких основаниях.

– Для прихода это выйдет дешевле, но и для них не забесплатно… Если у заключенных есть работа, они получают за нее какие-никакие деньги. Да и всё лучше, чем просто сидеть, изнывать.

Через пару дней мы посещаем также старый храм в здании ДК им. Маяковского. Огромная сталинская постройка выглядит полузаброшенной и полуразрушенной, в 2014-2015-м сюда были «прилеты». Единственное живое помещение – импровизированная церковь в одном из залов ДК: самодельный иконостас соседствует с пианино.

– Народ не особо к нам ходил, – признаётся отец Игорь. – Говорили – как же, мы здесь плясали, а теперь что, молиться будем?..

За зданием ДК – заросшее футбольное поле и старый парк. Седлов, улучив момент, шепнул мне, что в парке этом находится местное родноверское капище.

7

Кладбище

Стоим у заправки втроем – я, Седлов и бывший ополченец Дмитрий, позывной «Рубин». Пьем кофе. Скоро должна подъехать бригада рабочих, и вместе с ними мы отправимся на Лесное кладбище города Макеевка.

Дмитрий не жалуется, скорее повествует о трудностях с получением пособия по ранению: документы забрали для обработки и последующей подачи исков Украине, денег до сих пор нет. Сам он харьковчанин, воевал с 2014-го – в казачьих подразделениях, затем в батальоне «Восток», потом в сформированном из бойцов «Востока» подразделении Народной милиции. Невысокий, скромный человек. Незаметный.

На кладбище мы едем, чтобы проследить за установкой памятника другу и сослуживцу Дмитрия, добровольцу из Челябинска Роману, позывной «Ромео», убитому снайпером на Авдеевской промке 3 февраля 2018 года. Деньги на памятник собрал челябинский филиал прилепинской партии «За правду» при участии Филиппа Венедиктова, а установкой памятника на месте занимается КПЦ «Война и мир», поскольку мать Романа из-за карантина сейчас не может попасть в Донецк.

– Это «Корейчик», во-о-от такой был пацан, жаль, молодым погиб… – Мы с Дмитрием идем вдоль могил. – Это «Казах», тоже с моей роты паренек, в восемнадцатом году погиб, Царствие Небесное. Дальше – с третьей роты, 95-го года рождения, Леха «Весна», погиб в бою, пуля в шею, «двести» сразу… Бывай, брат, Царствие Небесное…

Дмитрий похлопывает по камню, как по плечу. Пробираемся между могил дальше.

– Вот тоже ребята с нашего подразделения, – продолжает Дмитрий. – Это еще один россиянин, с моей роты хлопец, позывной «Михась». А это близкий мой боевой товарищ, Барготин Толя, позывной «Байконур». Погиб на Покрова восемнадцатого года. Диверсионная группа противника зашла на позицию, перерезала «полевку» – связь, и сидели, ждали, кто придет ремонтировать. Ну, вот, двое пришли – Толя и «Мотор», второй – с Луганской области. Оба «двести». До войны Толя работал на Байконуре, на стартовой площадке, корабли эти космические запускали они… в космос. Началась война, приехал по зову сердца, защищать народ Донбасса… Царствие Небесное!..

Я некоторое время смотрю на памятник «Байконуру», который запускал корабли в космос, а теперь приобрел Царствие Небесное.

На кладбище – сильный ветер, в небе стоит яркое осеннее солнце. Ряды однотипных памятников военных тянутся далеко.

…Донбасс – как осколок русского мира, который стечением обстоятельств и человеческих воль запустили в русский же космос – и кто виноват, что на сей момент космос этот оказался космически холоден к каждому отдельному человеку?..

В этот космос иной раз выходят российские журналисты или волонтеры вроде Седлова, или промчатся, захватывая кого-то в поле притяжения, писатель Прилепин, депутаты Шаргунов и Тайсаев, – но чаще «Кедр» вызывает «Зарю-1» столь же уверенно, сколь и безответно.