Отбросить первоначальное предубеждение по отношению к Ходаковскому было непросто; уж очень плотная завеса обвинений и домыслов сопровождала эту фигуру с лета четырнадцатого года. Замковым камнем этой вавилонской башни стало то самое «дело в аэропорту»; с того момента она росла, словно муравейник, по крупицам: заявления людей из властных кругов ДНР, популярных полевых командиров, реплики блогеров, жаждущих арестовать, посадить на подвал, расстрелять или повесить «предателя». Да и напрямую от знакомых мне людей случалось слышать то обвинения в адрес Ходаковского в содержании криминального бизнеса, то предостережения насчет его обаяния, владения неким «тайным словом», которое волшебным образом действует на федеральных журналистов и особенно журналисток.

Не отказывая Александру Сергеевичу в харизме и не обольщаясь насчет его незапятнанности, – война дело грязное, ангелов тут нет; о некоторых грехах и ошибках он говорит и сам, другие очевидны даже моему взгляду непрофессионала, – я лишь приблизительно могу представить, каково было ему далее действовать в сверхсложной боевой обстановке, одновременно находясь под давлением подобной силы и тотальности. Полагаю, отсюда происходит как известная всем авторитарность Ходаковского, так и феномен круга «Востока» как общности чрезвычайно спаянной внутри себя и несколько настороженно ориентированной вовне.

Так или иначе, в какой-то момент я смогла посмотреть на героя своих публикаций не как на политическую, да что там – уже историческую фигуру, но с человеческой точки зрения. Это оказалось своего рода открытием. Пожалуй, столь необычного типажа, как Ходаковский, я ранее не встречала, при том что по роду деятельности диапазон наблюдаемых мною человеческих типов весьма широк – от нобелевских лауреатов до откровенных маргиналов.

Во-первых, всегда существующий зазор между публичным образом медийного персонажа и его, что ли, обыденными проявлениями в случае Скифа был не просто велик, но велик настолько, что два этих человека выглядели незнакомыми друг с другом. Наведенная медиасферой иллюзия создавала впечатление того рода, что называется у кинематографистов «антигероем». Впечатление серьезное, тяжеловесное, мрачное, угрожающее. И спецслужбы. И ходит в черном. Наведенный эффект был таков, что сказывался даже на восприятии физических параметров: в первую встречу Ходаковский показался мне человеком тяжеловесным, крупным, большого роста. Три года спустя, отбирая групповые фото «востоковцев» для публикации, я с удивлением обнаружила, что почти все бойцы выше своего командира минимум на полголовы. Впрочем, то, что иные возрастные ополченцы четырнадцатого могли отозваться о командире – или «командоре» – как о «нормальном, незаносчивом парне», ничуть не входило в противоречие с непререкаемостью его авторитета. Вообще, в характере этого человека и его проявлениях при абсолютной цельности присутствует ряд черт, которые у других людей, как правило, исключают друг друга. Прагматизм и практичность каким-то неведомым образом уживаются с крайней степенью идеализма, солдатская прямота и грубоватость – с неожиданной деликатностью, изрядное занудство и некоторая тяжеловесность темперамента – с резковатым, но очень располагающим остроумием, наполеоновские амбиции – с непринужденной самоиронией.

После поездки в аэропорт, за разговором в штабе, я для разрядки в диалоге спросила, где Ходаковский берет чай сорта дарджилинг – в Донецке действительно не так-то просто найти подобную роскошь. В следующую нашу встречу, когда я вскарабкалась в «неудобный джип» и начала возиться с дверью, Скиф заявил: «Чай тебе привез. Но не отдам, пока не закроешь дверь машины, наконец».

Позже это стало предметом шуток о том, как местный ньюсмейкер коррумпировал российского журналиста заваркой.

…Пока же мы бродили по территории бывшего ДАП, Ходаковский не раз спрашивал меня: зачем именно тебе это надо, всё это раскапывать? Это звучало как неверие в то, что кому-то всё еще нужна об этой войне правда. Мне же казалось, что нужна она даже не мне и не ему, – нужна она в первую очередь выжившим «Искры» и близким погибших, которые до сих пор уверены в том, что эти смерти стали результатом некоего внутреннего «донецкого сговора». Что их близких положил человек, которому было «невыгодно» усиление российской – «стрелковской» или «бородаевской» – партии. Это – тот самый клин между Донбассом и Россией, которого быть не должно.

После выхода моего материала на «Ридусе» Ходаковский написал, что выступает за полное расследование «дела в аэропорту» следственными органами ДНР и России – и готов ответить на любые в этой связи вопросы.

Памятуя, впрочем, что к Ходаковскому существует еще ряд вопросов помимо Аэропорта, вернувшись в тот день с развалин ДАП, я в некоторой степени воспользовалась состоянием собеседника. Журналисты обычно добиваются непосредственной реакции, заставляя героя сделать что-то необычное, выйти из себя, эмоционально раскачивают человека, – но здесь этого не потребовалось: Скиф и так был выбит из седла той реконструкцией на местности, что была произведена нами незадолго до очередной траурной даты. И, вернувшись с ним в штаб, я спросила Ходаковского о том, есть ли реальная почва для слухов и даже утверждений о его аффилированности с Ринатом Ахметовым.

– У меня действительно был контакт с Ахметовым весной четырнадцатого, – кивнул Скиф. – Он вызвал меня на разговор через владельца шахты имени Засядько, Ефима Звягильского. Тот сообщил: «Молодой хочет тебя видеть». «Молодой» – это Ахметов. Я приехал. Вкратце, он сказал: ты, мол, серьезный человек, кончай маяться херней, Россия на Донбасс всё равно не сунется. Давай лучше будем вместе мочить Коломойского. Я тогда ответил, что он сильно недооценивает вовлеченность России в наши события, а также местные пророссийские настроения.

По словам Ходаковского, никаких отношений союзничества или, тем более, подчинения между ним и Ахметовым не возникло, да и не могло возникнуть – в силу ряда причин: от социальной и мировоззренческой разницы между ними до шлейфа принятых ранее решений. Так, по сведениям Скифа, Ахметов ранее через «своих» депутатов в Раде заблокировал решение о полномочиях силовиков на Майдане, что исключает всякую для него возможность сотрудничества с олигархом. В общем, высказанные им аргументы показались мне достаточно убедительными, хоть я и не могу привести их все: разговор шел не под запись.

…Неделю спустя мы снова встречаемся с Александром Сергеевичем у кинотеатра «Звездочка». Едем на этот раз в храм св. Игнатия Брянчанинова, который ремонтируют его бойцы. Значительная часть бывшего «Востока» до сих пор находится в орбите Ходаковского. «Он всегда своих людей ценил и любил… И они его» – призна́ет как-то Захар Прилепин.

Скиф лезет на леса под купол; я, после некоторого колебания, за ним. Останавливаюсь, впрочем, на второй площадке, предпоследней. Спустившись с самого верха, Ходаковский рыкает на меня:

– А ты чего сюда залезла? Делать тебе нечего?..

Я слезаю вслед за Скифом, меня страхуют в несколько рук.

На обратном пути говорим о донецких командирах ополчения. Ходаковскому присущ определенный снобизм военного профессионала:

– Я ни одного звания в «Альфе» не перепрыгнул, шел – от и до. Поэтому не могу без иронии смотреть на людей, которые на себя за полгода навешали – кресты, погоны…

Действительно, в наградных документах «востоковцам» Ходаковский всегда писал себя подполковником, как было на март 2014-го.

– Мне три месяца оставалось до полковника и до пенсии.

– А ты написал рапорт, уволился как-то из СБУ?

– Нет, какие уж там рапорты, после Майдана. Всё зарубцевалось… Хотя, вероятно, я у них там до сих пор как-то числюсь. Такой вот абсурд.

Как сказали бы мои либеральные коллеги – интересный кейс: один из главных донецких сепаратистов гордится воинским званием спецназа СБУ. Впрочем, удивителен он только для тех, кто никогда близко не сталкивался с военной кастой, которая существует по собственным законам.

Мне чрезвычайно любопытно, как подобный человек, осознанно порвавший с привычным кругом, создавший вместо него – свой, но в итоге всё равно оказавшийся не у дел, справляется, что называется, с жизнью.

На первый взгляд, Ходаковский не выглядит каким-то, упаси господи, травмированным – наоборот, это скорее пример человека, который на удивление успешно разбирается со всеми своими «зарубками», при этом не ноет и, по большому счету, не кривит душой. Пока я размышляю над этим, мы подъезжаем к моему дому. Спохватываюсь:

– А не можешь меня чуть подальше докинуть? Время обеда, в холодильнике мышь повесилась, я хочу заехать в кафе.

– Да пожалуйста, – отвечает Скиф.

Мы выруливаем на Артема.

– Скажи, а чем ты сам-то сейчас зарабатываешь?.. Не при должности, не на зарплате…

– Да вот, как видишь – таксую. Девиц всяких туда-сюда подвожу.

Пожалуй, это единственный серьезный вопрос Ходаковскому, что остался без ответа.

С того мая 2020 года рабочие отношения со Скифом укрепились – и вскоре окрасились в определенно дружеские тона. Поддерживать их было очень непросто, поскольку при специфике моей отчасти исследовательской работы быстро обозначился классический конфликт интересов. Кроме того, пусть на период 2020–2021 годов Ходаковский уже и не находился в жестком клинче с действующими властями Республики, но в силу своего авторитета его фигура воспринималась многими чиновниками с долей настороженности; мое сотрудничество с кругом «Востока» и лично с Александром Сергеевичем, таким образом, сколь помогало, столь же и мешало; открывая одни двери, закрывало другие. При этом я ни разу не поставила перед собой вопрос тем образом, стоит ли это сотрудничество, затем и дружба, того, чтобы ради нее поступаться иными возможностями.

Причина столь сильной мотивации в том, что, по мере того, как с этой их общности, со Скифом во главе, осыпа́лась позолота, – при всей известности и авторитете, Ходаковский и его ближайшие соратники уже не обладали соответствующими им ресурсами, – под слоем этим открывалась, на удивление, не какая-то ерундовская латунь, но тусклое золото подлинности. Действующий комбат, бывший его офицер, в неформальной обстановке обменивался с Ходаковским непринужденными шутками, но в телефонном разговоре докладывал Скифу – формально человеку ниже его по званию – будто вытянувшись в своем начальственном кресле. Другие бойцы могли даже подтрунивать над медийной активностью командира – «звезда должна быть одна» – при этом было совершенно ясно, что любой, кто выскажется в подобном тоне со стороны, не только не найдет у них поддержки, но встретит жесткий отпор. Даже республиканские чиновники, обладающие полномочиями и никак не зависящие от бывшего комбрига, искали с ним дружбы и нервничали, если он не перезванивал им.

Удивительно, но даже красивый светло-серый, как породистый орловский рысак, джип Ходаковского, в наличии которого его упрекали иные горожане – мол, ездит-то товарищ Скиф не на «уазике» – оказался старой, двадцатилетней уже рабочей лошадкой.

В «Востоке» я в первый раз после детства поймала это чувство локтя военных людей, отмеченное субординацией, но не отягощенное ею, что я помнила по отношениям своего деда с его подчиненными. А еще – то и дело вспоминала одно из взысканий будущего адмирала Рассохо: «за панибратство с личным составом». На самом деле, далеко не каждый командир может позволить себе подобное «панибратство» – в его основе должен находиться прямо-таки железный авторитет.

На один из праздников в батальоне Скиф привез (подаренный мною – ему) бренди. Надо же было и мне чем-то его коррумпировать. Ополовиненную уже бутылку нес боец, с которым мы успели познакомиться ранее.

– Натали, это Роман, наш с тобой оруженосец на сегодня, – пошутил Скиф. – Смотри, чтобы не скрылся с радаров и не выпил наш коньяк.

– Мы знакомы с Романом, – заметила я. – Так что, если зазеваешься, мы просто выпьем бренди без тебя.

Ходаковский рассмеялся – такой поворот был определенно невозможен. Роман так и таскался за мною с этим бренди, пока командир не приказал разлить по железным рюмкам всем, кто оказался рядом. Два коротких, один протяжный: «Ура! Ура! Ур-ра-а-а!».