Фаза «республиканского строительства» 2015–2018 гг. под водительством Александра Захарченко, которую я застала уже непосредственно, была отмечена едва ли не более резким контрастом между медийной картинкой не только украинских пропагандистов, но и федеральных СМИ, и происходящим в самой республике, нежели «горячая фаза».
В первые свои поездки я была попросту пришиблена царящей на Донбассе бедностью и глухим недовольством народа, и это касалось не только обывателей. И не всё можно было списывать на последствия войны; скорее, именно тогда была заложена крайне спорная система, ключевой принцип которой я поняла так: российские деятели, работающие по Донбассу, в том числе на финансовых потоках, и деятели местные с московским ярлыком на власть в регионе, взаимно закрывают глаза на просчеты и злоупотребления друг друга. Впоследствии менялись фигуры, но не механизм.
Парадоксальным образом, недовольство сложившимся положением не исключало ни искренней надежды на Россию, ни ряда перспективных практик «низовой кооперации» и деятельного соучастия в истории – иначе что бы еще привлекало сюда пассионариев, многие из которых – раненые, битые, потерявшие в ходе войны здоровье, привычный уровень жизни и родственные связи – возвращались на Донбасс снова и снова. «Свежий ветер обновления реальности», о котором я писала в прологе, присутствовал также – и, что бы ни говорили, не был имитацией и искусственной возгонкой энтузиазма; скорее, он был эхом народного подъема времен «русской весны».
Весной же 2017-го я оказалась между точкой зрения давно знакомого мне Захара Прилепина и его круга, который буквально обожал своего Батю, Захарченко, – и не столько даже взглядом оппонировавшего им Ходаковского, которого я тогда толком еще не знала и доверять ему не имела особых оснований, сколько, буквально, разговорами недовольный людей на улицах. Тогда в вину администрации Республики ставилась «борзость» ближнего круга главы, демонстративное «панование» – поездки на джипах, посиделки в ресторанах на фоне нищеты большей части населения ДНР, а также и злоупотребления положением. В последнем чаще всего обвиняли Александра «Ташкента» Тимофеева, но и не только его; скорее, Ташкент считался человеком из круга главы наиболее весомым, наиболее неразборчивым в средствах, да и попросту опасным; после это впечатление получило ряд подтверждений. Хотя, надо заметить, в донбасских делах нет ни одной крупной фигуры, отношение к которой было бы единодушно положительным или отрицательным – и до сих пор есть люди, которые и о Ташкенте отзываются положительно, при том что подобному отношению не способствует не только его репутация в республике, но и последовавший приговор российского суда.[122]
Так или иначе, чем больше времени проходило со дня смерти Захарченко – тем более благожелательно к нему были настроены люди.
Со временем те моменты, что вызывали раздражение при жизни и власти Александра Владимировича, не то чтобы забылись, но как-то затерлись в народной памяти. Одной из причин этого приходится признать ту, что коренного улучшения жизни населения Республики при администрации Дениса Пушилина не произошло. (Плюс – оговорка по Фрейду – «народ», когда-то в четырнадцатом выбравший свою судьбу, превратился именно что в «население».) Нарочитой «крутости» чиновников стало меньше, власть застегнулась и стала выглядеть цивилизованнее, но и – отдалилась от людей, будто окончательно переселившись на полный ресторанов и фешенебельных магазинов бульвар Пушкина. В 2019–2021 годах Александра Владимировича Захарченко всё чаще вспоминали добром. Особенно людям импонировала его простота, отсутствие начальственной дистанции и та самая манера решать проблемы в ручном режиме, которую раньше многие считали популистской. Резюмируя – многие стали утверждать, что «Захарченко, по крайней мере, было до нас дело».
Что же касается людей, лично знавших Захарченко, – как правило, это люди воевавшие, – то среди них распространено мнение, что упущения «Бати» по административной части никак не могут затмить его храбрости на поле боя и явного самоотречения человека, несколько лет жившего, буквально, с мишенью во лбу.
Для людей, далеких от реалий гражданской войны, сочетание личной отваги, определенной жертвенности, горячее обаяние пассионария (им, безусловно, был Захарченко), его неравнодушие к частным бедам простых людей – всё это с трудом рифмуется со случаями откровенного произвола некоторых персон из его окружения по отношению не только к идеологическим противникам и политическим конкурентам, но и к людям случайным. Признаться, мне самой поначалу сложно было уложить это в голове.
Мне рассказывали, например, про случай под Кожевней, когда раненый в руку Захарченко без колебаний отдал свой транспорт и личную охрану для транспортировки двух тяжелораненых; как он отправил директора Калининского рынка за злоупотребления на передовую – читай, в штрафбат; вообще, все те, кто встречался с Александром Владимировичем на поле боя, как правило, признавали, что «это был воин», «это был боевой командир».
А вот другая история: одна моя знакомая до сих пор ждет мужа-ополченца с войны четырнадцатого; или, вернее, уже не ждет: «Я знаю, что он убит, и Захарченко это знал… и убили его люди из окружения Бати – банально, из-за денег. Я хотела бы, конечно, знать наверняка, где он лежит, хотя бы».
Подобные темные страницы, хоть и не только они, – украинские агенты являются вполне себе реальностью, которую также нельзя списывать со счетов, – формировали ситуацию информационной закрытости республиканских властей.
Вместе с тем именно территории ЛДНР возвращали слову его подзабытый в «цивилизованном мире» вес – за слово здесь можно было поплатиться по самой высокой ставке. Пример тому – история блогера Романа Манекина.
…В декабре 2020-го, несмотря на имевший место между нами сетевой конфликт, я собиралась встретиться с Манекиным. Но тут пришла информация о его очередном аресте. Мои циничные друзья, имевшие разнообразные контакты, пошутили парафразом из «Золотого теленка» о том, что зицпредседатель Фунт сидел при императоре Александре II Освободителе, Александре III Миротворце, и почему бы ему теперь не посидеть в ЧК…
Как рассказал позже Андрей Пургин, это был даже не второй, а уже третий арест Манекина; первый раз его задерживали в 2015 году. Тогда на блогера было осуществлено серьезное давление, но продержали его недолго: «это был своего рода блиц», – сказал Андрей Евгеньевич. Но с течением времени история Манекина переставала выглядеть поводом для шуток. Блогера весной 2021 года осудили в ДНР, предположительно, на два с половиной года колонии-поселения. Предположительно – потому что приговора Манекину не видел никто из его друзей и родственников. Более того: по сведениям Пургина, на октябрь 2021 года Манекин находился не на поселении, а в тюрьме МГБ.[123] Сам Пургин причиной преследования блогера видит медийную активность последнего, и называет Романа Манекина «адвокатом мирного населения».
Другой человек сообщил мне, что Манекин в свое время, находясь в бедственном положении, пытался примириться с властью, – но навстречу ему не пошли; после этого тот фактически объявил властям информационную вендетту – в частности, опубличил информацию личного характера, которая могла быть использована противником. Результатом этих его действий и стал арест в конце 2020 года.
Следует принимать во внимание и наводненность республиканской госбезопасности кадрами с прошлым в различных отделах СБУ. Причем это далеко не всегда силовики, определившиеся со своим гражданским кредо в начале четырнадцатого и воевавшие за Республику, как тот же Ходаковский и его офицеры, – зачастую это те самые оперативные кадры, что много лет боролись с «пророссийскими настроениями» на Украине, более того – продолжили заниматься этим и в ходе «русской весны».
Впрочем, тот же Ходаковский, знающий систему спецслужб изнутри, как-то сказал, что наибольшими злоупотреблениями отмечены даже не эти люди с прошивкой определенного профессионального кодекса, знанием правовых норм и ориентированностью на них, но – «люди с улицы», непрофессионалы.
– Это своего рода синдром ВЧК-ОГПУ-НКВД первых десятилетий Союза… Случайные люди, получившие большие полномочия, начинают творить жуткие вещи, – сказал тогда Скиф.
Прямая отсылка Скифа – историка по образованию – к первым десятилетиям Советской власти раскрыла мне глаза на еще один психологический феномен, которым я задавалась в свое время: почему целый ряд революционеров, военных или политиков в тот же период «большого Террора» тридцатых годов XX века вовремя не соскочили с кровавого колеса истории? Не могли же они не видеть, к чему всё идет, как порочно чихает, захлебываясь живой плотью, система. Почему не уволились, не уехали, не сбежали?..
Но штука в том, что пассионарий, нашедший свое место в кроветворной системе народа, органически не способен с этим местом расстаться. И дело здесь не в деньгах или власти, а в том, что невозможно поменять свою природу, обретенную в кризисный исторический момент во всей ее полноте. Письма арестованных коммунистов тридцатых с мольбами «не исторгать их из лона Партии» – словно из лона Церкви – кажутся современному обывателю дикими, лицемерными или же написанными под дулом нагана, но нет ничего искреннее этого ужаса человека, нашедшего, в своем представлении, полноту бытия – и ее лишающегося.
…Как-то раз, приехав из очередной поездки по прифронтовым поселкам с писателем и волонтером Михаилом Тыриным, наслушавшись и насмотревшись там всякого, мы размышляли о причинах некоторой, что ли, политической амбивалентности, присущей Территории. Миша, в свое время служивший в Чечне военным журналистом, обронил:
– А что ты думала? Это война. На войне бывают герои, бывают трусы и предатели… Но хороших и плохих на войне нет.
Признаться, я уже понимала это и так; но мне хотелось думать, что на войне хотя бы случаются люди, сумевшие сохранить нормальность, которую здесь я понимаю как баланс между пассионарностью, расширяющей у многих не только границы возможного, но и границы дозволенного, и естественной, здоровой человечностью. Одним из таких «якорей нормальности» на Террритории для меня стал Ходаковский – и дело было не только в принципах, что он декларировал, но и в том, что я ни разу не столкнулась с расхождением этих принципов с его действиями. При том что долгое время, опасаясь обмануться и транслировать неверную картину, я рассматривала и Скифа, и его окружение под своего рода неблагожелательно-пристрастным, увеличительным стеклом.