Я осознавала, что, при всей привлекательности позиции философа Коробова-Латынцева, найдутся люди, что объяснят ее тривиальной неопытностью: он не воевал, хоть и готов к этому; он, как и я, не нюхал сожженных трупов лета четырнадцатого – а вот «лейтенант Эней» как раз боевой офицер…

И тут мне вспомнилась байка, имеющая хождение меж ополченцами четырнадцатого, которую я запомнила как «историю про торт», который Ходаковский приказал купить пленному украинцу. Я решила написать Скифу и уточнить нюансы.

– Это было на направлении Пантелеймоновки. Наши танки обстреляли колонну украинских грузовиков. В том «Урале» остался жив один боец… Когда его привели ко мне в штаб, у него было распахано бедро сантиметров на десять, мягкие ткани, ему уже сделали перевязку, обращались нормально, и он, кажется, даже не понимал, что оказался в плену. Мы поговорили – это был мужик лет сорока пяти, если не больше, из украинской глубинки, бывший дальнобойщик. Сказал, что его забрали после рейса, посадили в вагон и отправили в учебный центр «Десна», потом повезли к месту службы. Он еще спросил, когда ему отдадут документы. То есть совсем не понимал, где оказался. Когда его уже выводили из штаба, он оглянулся и сказал – «у мене седни день народження». Я говорю: да это уж точно, второй! А потом посмотрел его паспорт – и вижу: и правда, вся эта история приключилась с ним в день рождения. Тогда сказал своему офицеру – купите, что ли, человеку бутылку шампанского и торт.

Рассказав историю, Александр Сергеевич начинает, по своему обыкновению, рационализировать:

– Наша задача была – воевать бескомпромиссно, но и препятствовать дегуманизации нас противником… Мои решения диктовались в том числе этими соображениями. Поэтому когда Гиви «накормил» шевронами пленных – это была не наша, это была их победа.

С подобным взглядом я встречалась не только у Ходаковского. Боец, который был в составе группы, которая этих самых пленных брала, скажет мне ввиду знаменитой «девятки» близ Донецкого аэропорта, где находился штаб Гиви и Моторолы: «Не стоило Гиви этого делать. Они уже не враги, они пленные».

– А что ты скажешь на ту реальность, что на Украине сейчас подрастает поколение врагов России, в лице младших братьев и детей участников АТО, в ней погибших? – спрашиваю я Скифа.

– Человеческая психика пластична. Если мы победим, если Россия победит, – они будут воспринимать эту войну как стихийное бедствие, с которым большинство из них примирится. Это будет некая обезличенная сила, которой сложно противостоять, не признав себя трусом или же не начав действовать – на что, вообще говоря, способны немногие… Россия должна стать такой обезличенной силой, с которой люди смирятся – и найдут виноватых вне ее, среди тех, кто втянул общество в противостояние с нею, кто ее разбудил.

…На этой ноте «практического гуманизма», в которой, как оба Завета в христианской традиции, уживается и торт на день рождения недавнему неприятелю, и историософский взгляд на Россию как на силу, что превозможет всё, хотелось бы, конечно, и закончить. Но в тот же вечер Скиф рассказал еще одну историю – вернее даже, он рассказал ее первым делом.

– …Как-то раз на наши позиции вышел пьяный украинский боец – неведомым образом пролез через нейтралку, где, правда, тогда еще не было минных полей. Сел у костра с моими и начал их агитировать за украинство. Сидел он так довольно долго, все его слушали, что-то возражали, никто ничего ему не сделал… Я их понимаю – я сам бы испытал уважение к врагу, который – пьяный или трезвый, неважно – вот так вот пришел, поговорить. Он закончил свои речи, его отпустили. …А когда он уже шел назад, один из сидевших у костра бойцов встал и выстрелил ему в спину. И сказал: «Разгрузка – моя».