Я сижу в своей съемной квартире в Донецке, слегка пришибленная. Слушаю запись интервью человека с позывным «Старшина», с которым мы встречались сегодня. Старшина рассказывает о полковнике СБУ по фамилии Голубан, он же «Дракон». Как утверждает Старшина, Голубан вместе с Александром Ходаковским в июне 2014-го отправил его взрывать мост в Запорожской области. А позже, по словам Старшины, тот же Голубан всплыл на опознании после задержания украинскими спецслужбами их группы.

Сам Ходаковский аттестовал Голубана как банального труса и приспособленца, поначалу примкнувшего к «Востоку», а затем, «когда выяснилось, что надо воевать», дезертировавшего на Украину. При этом за последние годы эта фигура приобрела в среде ополченцев зловещие и таинственные черты. Фамилия Голубана уже несколько раз возникала в рассказах очевидцев злосчастного расстрела «КамАЗов» в Аэропорту, теперь вот Старшина поминает его. Впрочем, даже и без упоминания Голубана Старшина рассказывает много такого, что, окажись его слова правдой хотя бы наполовину, свидетельство это должно поколебать мою уверенность в Ходаковском. Но и сослагательное наклонение тут не случайно: обаятельный особым, битым жизнью шармом пожилой Старшина то и дело путается в показаниях – то говорит, что у него есть дети, в том числе и внебрачные, то заявляет, что не в состоянии был завести детей «по здоровью», не может вспомнить время, когда группу отправляли на задание, потом внезапно заявляет, что по возвращении думал, что «нас побьют»…

– За что, – спрашиваю я. – Если вас отправили на задание и вы успешно выполнили его, за что вас бить?

– У нас получилось не с первой попытки.

История Старшины – очень простая история. Бывший советский десантник, он, по его словам, «приносил Присягу Родине – СССР, один раз, 24 декабря 1974 года, и не изменил ей». Весной 2014-го приехал в восставший Донецк на скутере из Запорожской области, где проживал на тот момент. Сначала стоял на баррикадах возле ОГА, в мае примкнул к «Востоку». По воспоминаниям Старшины, Ходаковский отправил его в хозчасть со словами – «дед, пусть воюют те, кто помоложе». …А затем неожиданно вызвал в штаб и приказал взорвать мост.

Рассказ Старшины о первой вылазке звучит как эпизод приключенческого фильма – тут и машина со взрывчаткой, загруженная для отвода глаз углем, и продукты, и выпивка, которыми они откупились от досмотра на украинском посту, и даже граната, засунутая на всякий пожарный Старшиной в трусы. Тем не менее, железнодорожный мост на 252 километре перегона Ореховская-Малая Токмачка действительно взлетел на воздух в ночь на 24 июня 2014 года. По уверениям Старшины, они тщательно озаботились тем, чтобы при взрыве не пострадали люди – на подъезде к объекту дежурили две машины. После этого предприятия они и вернулись в батальон с опасениями, что «нас побьют», но, по словам Старшины, Ходаковский вместо этого похвалил его и даже обнял. Особую легендарность подвигу в глазах Старшины придавало то, что, как он утверждает, этот самый мост взрывал его дед, партизанивший на Украине во время Великой Отечественной.

Следующая партизанская экспедиция состоялась в начале июля. Предполагалось взорвать уже пять железнодорожных и пять автомобильных мостов – и полностью парализовать переброску войск и сообщение на юго-востоке Украины, за исключением ветки на Крым. К этому времени, как утверждает Старшина, и относится дезертирство Голубана, которому был известен план операции. 7 июля Старшину и его товарищей в Гуляйпольском районе приняла запорожская «Альфа», командовал задержанием лично генерал-майор СБУ Александр Шмитько. При задержании Старшина был ранен, его доставили в СБУ и допрашивали с пристрастием. Описание пыток звучит жутко: «на дыбе висел, тапиком[117] пытали, водой пытали, зубы выбили, гоняли по минному полю, изображали расстрел…».

Допросы, по словам Старшины, продолжались до конца ноября. В течение осени его подельников обменяли в Донецк, а сам он остался в СИЗО. В декабре 2017-го ему дали 11 лет, в ДНР он оказался по обмену лишь в конце 2019 года. Он считает, что командование о нем забыло намеренно. В сети, впрочем, бродят скриншоты его переписки с Ходаковским из тюрьмы, тот переводит сыну (или пасынку) Старшины 20 тысяч рублей на лекарства для отца.

– Мои подельники меня предали, со мной не общаются. Понятно, когда их обменяли, то посадили на подвал к Ходаковскому, тот их прессовал… Только один мой товарищ сам меня нашел. Его тоже Скиф допрашивал и бил после обмена.

Я спрашиваю, возможно ли поговорить с этим человеком. Старшина набирает номер. Я прошу человека рассказать о том, что происходило с ним после обмена в Донецк. Тот сообщает, что его закрыли дня на три и допросили. На мой вопрос, кто допрашивал, отвечает: «офицер МГБ». На вопрос, применялось ли к нему физическое воздействие, отвечает: «Нет, он скорее меня пугал, ну, может, по шее пару раз хлопнул». На вопрос, присутствовал ли при допросе Ходаковский, отвечает: «Нет, его там не было».

– Как же так, Николай Иванович? – спрашиваю я.

Николай Иванович – настоящее имя Старшины.

Он мнется. Тем не менее, настаивает на том, что Ходаковский мог его вызволить, что ему, мол, передавали пленных для обмена на Старшину, но он этот вопрос «замылил».

– И вообще – меня поддерживали девочки: Даша Морозова[118], Лиля Родионова[119]… Когда обменяли меня, встречали – как героя… С лечением помогали мне. А командир мой не встретился и даже не поинтересовался.

Я понимаю, что этот момент грызет Старшину едва ли не больнее, чем проблемы со здоровьем (он гипертоник, в тюрьме, по его словам, подцепил гепатит С) и общая неустроенность – он живет в общежитии на маленькую пенсию с котом, которого подобрал, и дал ему имя «Колян»: «Мы два Коляна, так немного веселее…».

Я обещаю, что при случае задам Ходаковскому вопрос по его ситуации.

В середине декабря у Ходаковского день рождения. Я поздравляю его сообщением, он отвечает коротким «спасибо!» – впервые за несколько недель. Я знаю причину его молчания: Скифа свалил ковид. Но теперь, раз уж ответил, начинаю наседать на него с вопросами, в том числе по поводу Старшины. Даже перехожу некую грань вежливости.

Ходаковский перезванивает на следующий день, неожиданно спокойный на первых словах… Впрочем, и заводится, по обыкновению, стремительно:

– Давай объясню… Я много лет занимался в том числе борьбой с терроризмом. Как ты думаешь, мог ли я ебануться настолько, чтобы отправлять человека взрывать гражданский объект?!.

Я молчу. Скиф похож на кого угодно, только не на сумасшедшего. При том, что порой мне кажется, что на Территории нормальных вообще не осталось – и я сама не исключение.

– Этот «партизан», Старшина… Был с нами несколько недель. Потом набил минами тачку и уехал на подконтрольную. Я его туда, разумеется, не отправлял. Когда он взорвал первый мост и вернулся… Слава богу, никто не погиб из мирных!.. Его надо было, на самом деле, арестовать.

– А почему ты этого не сделал?

Ходаковский рассерженно пыхтит в трубку, затем всё же уходит от вопроса:

– Были причины.

Кажется, я догадываюсь об этих причинах: ополченцы в то время были настроены куда радикальнее своих командиров. Могу предположить, что Скифа попросту не поняли бы свои. Тот продолжает:

– Затем он пытался повторить свой подвиг, с товарищами. Но на подлете его задержало СБУ. Там его начали прессовать и, как понимаю, использовали в своих интересах. Слепить из нас террористов – это очень хорошо тогда пошло… Что там с Голубаном – я не знаю, Голубан дезертировал задолго до того случая, еще в мае. Тем не менее, мы этому Старшине помогали, пока он находился в заключении. У меня остались, случайно, квитанции – мы переправляли деньги его сыну, который живет в России… Я их жене отдал, она сохранила. Когда Старшина начал на нас гнать, я их предъявил. Всё.

…Пару дней спустя говорим о случае Старшины с волонтером и «стрелковцем» Андреем Седловым. Сидим в его уазике у моего дома, курим.

– Как ты думаешь, мог ли кто-нибудь из командиров ополчения в 14-м отправить бойца взрывать гражданский объект? Вот твой Стрелков – мог?..

– Иваныч – не мог. Я думаю, никто вменяемый такого бы не сделал, – категорично заявляет Седлов; при том, что как «стрелковец» он не особо расположен к Ходаковскому, Седлов безусловно относит Скифа к категории «вменяемых». – Я допускаю, что у твоего партизана, после плена и пыток, попросту проблемы не только со здоровьем, но и с головой, – предполагает Андрей.

Мне уже случалось сталкиваться с феноменом «выборочной памяти» о травматических событиях этой войны; так, Ева как-то раз сказала: «понимаешь, иногда я встречаю человека, лицо вроде знакомое, он начинает что-то вспоминать, какие-то эпизоды, – а я понимаю, что у меня эти события как ножницами вырезали».

Впрочем, в случае Старшины я допускаю и другое. В логике своей правды, своей реальности «советского партизана», страну которого уничтожили, Старшина, как в том анекдоте, и двадцать лет спустя при первом удобном случае оказался готов пускать поезда под откос. И в этом он – по-своему органичен.

…Кстати, фамилия Николая Ивановича – Дубина.

Такая вот дубина народной войны.