…я печально молчал, нет, не понимаешь ты,

иностранка глупая, – это русский лес,

потому что в тоске ты на свете маешься,

я ж на тропку свернул, тропку до небес

я свернул – и исчез с песней тихой светлою,

а пойдешь меня искать, если так глупа —

на тропинке моей радость несусветная,

но ведет прямо в ад милая тропа

черный лес замолчал, как молчат любовники, —

утомившись собой, так молчат они —

вход в него сторожат черные полковники,

тоже наши русские, ты уж извини

Андрей Родионов

Неполнота взгляда, обусловленная тем, что я впервые попала на Донбасс уже после окончания горячей фазы конфликта 2014–2015 гг, имеет и некоторые сильные стороны; а именно то, что при всех естественных человеческих симпатиях или антипатиях мне легче воспринимать действующих лиц как фигуры уже отчасти исторические.

В сознании российского наблюдателя война на Донбассе до СВО 2022 года делится на фазу Стрелкова-Бородая, которая шла параллельно с фазой «семикомандирщины»: Ходаковский, «Бес»-Безлер, Захарченко, «Бэтмен»-Беднов, Мозговой, Дрёмов и некоторые другие, затем стадию ДНР/ЛНР, которая в Донецке отмечена руководством Захарченко и его команды при Ходаковском в роли ключевого оппонента, и фазу «глубокой заморозки» конца 2018–2021 гг. при постепенном вымывании заметных «людей четырнадцатого» из власти обеих республик. При формальной стройности эта схема грешит тем, что, наблюдая за сменой действующих лиц на театре немирных действий, зачастую сменой трагической, мы упускаем из внимания ряд глубинных процессов и противоречий. Да и сами эти лица противопоставляются или сопрягаются наблюдателем на основе частной или ситуационной близости и/или конфликта. Кроме того, рассматривая войну, мы склонны видеть именно и только войну, меж тем как военные действия можно сравнить скорее с протуберанцами или иными явлениями солнечной атмосферы, дающими лишь намек на процессы, происходящие внутри звезды.

Если для Стрелкова и большинства добровольцев-северян пророссийские выступления на юго-востоке Украины стали поводом начать своего рода «русскую ирреденту», то мотивы многих местных на том этапе были, по сути, контрреволюционны. События февраля 2014-го в Киеве воспринимались ими государственный переворот, да и фактически им являлись по ряду признаков: участие в событиях Майдана вооруженных боевиков, срыв политических договоренностей, свержение законной власти. Даже при известных тенденциях «донецкой самостийности», которые поддерживались некоторыми представителями крупного бизнеса, очень и очень многие дончане в качестве чаемого варианта развития событий всё еще предполагали возможность «затолкать зубную пасту обратно в тюбик», вернуть то неустойчивое равновесие, в котором пребывала Украина ранее, фактически представляя из себя загадочного Тянитолкая, редкостного зверя африканских лесов…

Не знаю, руководствовался ли подобными мотивами сам Ходаковский, хотя попытки увещевания киевских националистов он весной 2014-го предпринимал, и совершенно открыто. А позже сказал мне в интервью: «Еще пойми простую вещь: мы и украинская армия тогда еще не совсем готовы были стрелять друг в друга».

В этой очевидной разнице позиций двух «черных полковников» (один – выходец из ФСБ, другой – из СБУ[115]), двух застрельщиков донбасского восстания, мне видится шекспировская по накалу драма. Драма не только конкретных людей, но и драма Территории.

Думается, впоследствии именно эта разница позиций стала причиной непонимания на грани раскола между Стрелковым, который приехал на Донбасс воевать и рассматривал Территорию именно как плацдарм для возвращения Украины в лоно метрополии, и местными, которые, помимо неизбежной укорененности и бытовых связей, не могли не смотреть на ситуацию с точки зрения – «вам красиво, а нам здесь жить приходится». И до последнего избегали активизации военных действий – вспомнить хотя бы типичное обвинение «стрелковцев» в их адрес: «Пока мы воевали в Славянске, “Восток” с “Оплотом”, вместо того чтобы “мочить” ВСУ, сидели в Донецке и магазины зачищали…»

Обвинение это в первую очередь адресовано именно Ходаковскому – попросту потому, что «Восток», которым он командовал, был на тот момент самым крупным ополченским подразделением на Территории. Замечу на это, что воевать у себя дома – совсем не то же самое, что даже в соседней губернии. Одна и та же ситуация с двух этих точек зрения может быть воспринята как гуманизм или как предательство – как, например, взятие донецкими батальонами ряда войсковых частей ВСУ с последующей высылкой военнослужащих Украины «по домам». Для большинства российских добровольцев эти люди – враги, с которыми они через неделю, возможно, встретятся в бою, для местных – еще и вчерашние сограждане. Один из «востоковцев», рассказывая об этих событиях, скажет о Ходаковском: «Мало кто знает, сколько боев командир тогда выиграл без единого выстрела…».

При всей вероятности правоты Стрелкова в русле военной логики, которая отчасти подтверждается нынешней ситуацией, невозможно не видеть в ней известного противоречия: если мы склонны считать Донбасс, как и бо́льшую часть Украины, культурно и цивилизационно «своими», – откуда у нас подобное небрежение к этому «своему»? Двигаясь в подобном русле, не приближается ли патриот «русского мира» к украинствующим временщикам, что отдают приказы стрелять по гражданским, потому что «территории надо вернуть, хотя бы даже и без жителей»?..

Боюсь, впрочем, что это ситуация того рода, из которой в принципе не существует хорошего выхода.[116]