Информация о прелестях гражданской войны на востоке Украины в условиях современных медиа и соцсетей стала доступна быстро. При этом люди обращались к информации, руководствуясь в первую очередь изначальными политическими симпатиями – и подверстывая реальность к предпочтительной для них картине. Фанатичная жестокость украинских добробатов в глазах российской либеральной интеллигенции обычно оказывалась «бита» историями о мародерстве и «отжимах», практикуемых «сепарами». Еще до своего первого визита на Донбасс предполагая, что многие из подобных свидетельств и обвинений вполне могут оказаться правдой, меня, тем не менее, внутренне корежило от чистоплюйства столичной интеллигенции, рассуждавшей о трагических и грозных событиях из позиции высокомерного недеяния.
Поэтому одной из предпосылок моих поездок на Донбасс стала ожесточенная полемика с коллегами, друзьями и некогда близкими людьми в том духе, что, «вписываясь» за «донбасских маргиналов», – да ты посмотри, что они творят! – я вроде как изменяю своей социальной страте «образованных людей с прекрасными лицами».
В запале я пообещала нескольким людям, что поеду и посмотрю на всё своими глазами, а на что не смогу посмотреть – выясню.
Правду сказать, разворачивая перед читателем многоцветную картину, исполненную симпатии к определенной стороне, но вместе с тем далекую от пропаганды, я не особенно надеюсь на понимание «чистой публики» – скорее всего, эти люди лишь укрепятся в ограниченности своего взгляда. Но есть, всё же, некоторое количество интеллектуалов, способных и не боящихся взаимодействовать с реальностью; для них, надеюсь, эта история будет исполнена в первую очередь практического – пусть и трагически окрашенного – смысла.
Непосредственное касание остывающих уже на тот момент углей «пассионарного взрыва» грозило не только душевными ожогами, но и реальные проблемы не были исключены – от истории с задержанием на ж/д вокзале Донецка до прямых предупреждений о том, что прохаживаться в прифронтовых районах после наступления темноты не рекомендуется не только из-за активизации украинских обстрелов, но и по причине острой криминальной обстановки, – что, впрочем, вряд ли могло удивить человека, чья юность пришлась на российские девяностые.
– За последний месяц у нас пропало четыре женщины от семнадцати до пятидесяти, – как-то буднично сообщила мне Ева, живущая на опасной окраине.
– Сейчас обстановка уже гораздо лучше, – говорил офицер республиканских внутренних войск. – А вот в четырнадцатом-пятнадцатом вся западная прифронтовая окраина города превратилась в гигантскую «малину». Экстренные службы, кроме пожарных, сюда не ездили. Нам было не до контроля за правопорядком – мы воевали. В заброшенных домах селились целые ватаги сброда…
При этом надо заметить, что в обитаемых районах города порядок наводился самими ополченцами, и наводился весьма жестко. Так, мне не раз встречалось утверждение очевидцев, что проблема торговли наркотиками в 2014-м была практически решена – и возникла снова лишь тогда, когда с территории, подконтрольной Украине, вернулись сбежавшие от войны служители правопорядка.
Если с открытым криминалитетом было хотя бы понятно, как поступать, то вопрос отношения к «рожденным революцией» собратьям был не столь однозначен. Взвившись в марте-апреле месяце, волна народная не спешила опадать. После первого украинского авианалета 26 мая, который пришелся не только на территорию ДАП, занятую ополченцами, но и на городские кварталы – тогда в Донецке были первые жертвы среди гражданских, произошло еще одно событие.
27 мая командир «Востока» Ходаковский, тогда еще не успевший превратиться в антигероя, подогнал к «символу революции» – донецкой ОГА, занятой повстанцами, – зенитку, и, угрожая вооруженной силой, приказал в сорок минут очистить здание. Это его действие было оценено неоднозначно – и породило дальнейшие толки и неприятие уже среди местных активистов. Разговор об этом событии со Скифом состоялся осенью 2021 года.
– Что тогда произошло?
– 26-го ночью, после боя… Отличились товарищи из «активистов», которые под сурдинку разнесли супермаркет «Metro» в хлам… прошла информация что дохерища «мародерки» поехало в ОГА, фигурировали цифры порядка пятнадцати тонн. Проверять я их не стал, поскольку ОГА уже сидела у всех в печенках, там каждый этаж составлял свое бандформирование, ходили разговоры, что там в подвалах уже и пытки заведены, как на Майдане, – а зная уже, сколько в ополченскую среду криминалитета налезло, – я совершенно тому не удивлялся. Потом, после авианалета на аэропорт и окрестности, народ был подавлен. По совокупности причин мы решили разогнать всю эту вольницу в ОГА.
– Вы тогда пушку притащили под стены?
– Нет, не пушку. Зенитку. Спаренный пулемет 14,5 мм. Подогнали также технику, бульдозеры, убрали весь этот хлам, покрышки… К тому моменту ничего важного в ОГА не происходило, всё важное происходило за пределами, а ОГА начала тупо гнить. Все, кто хотел участвовать в процессе, разошлись уже по подразделениям, воевать, а там оставалась какая-то шушера. Обложились покрышками, колючей проволокой – да один БТР бы подъехал и решил все проблемы, смысла практического удерживать здание уже не было никакого. Если месяц назад это здание было действительно символом, то постепенно оно становилось антисимволом. Грязь, разложение, вокруг – выдранная брусчатка… А я ведь с самого начала говорил – только не повторяйте того, что делали в Киеве. Мы не должны уподобляться им ни по сути, ни визуально, никак! Мы должны были всё делать не так, как они. Они в балаклавах – мы без, с открытыми лицами, они жгут покрышки и ковыряют брусчатку – мы нет. Я умолял их, просил: только не повторяйте того, что делалось на Майдане. Никто не послушался! В итоге мы в сознании многих людей стали такими же радикалами, как радикалы киевские. Это нанесло нам колоссальный ущерб. Многие нормальные люди отсюда уехали, увидев вот это. Получилось, что Киев пришел к нам нашими же руками… Пулемет там находился для подтверждения реальности наших намерений. Чтобы у всех пропали сомнения в том, что я готов действовать. Мало того, я еще затащил туда бочки с горючим составом, и сказал, что если вы в течение оговоренного времени – минут сорок, кажется, я дал – не покинете здание, то я вас попросту оттуда выкурю, дымом. И всё закончится очень быстро. Мне начали: «Ты правда это сделаешь?..» – «Да, я правда это сделаю». Потому что все сомнения надо оставить на подготовительном этапе, а взвесив всё и приняв решение, действовать уже до конца. Именно для того, чтобы никто не пострадал, мы должны были продемонстрировать всю серьезность намерений. Когда они поняли, что там лежат снайпера, тут зенитка, внизу бочки с напалмом, а перед зданием стоит сумасшедший Ходаковский, который, такой СБУшник, всех нас, героев, ненавидит, – они быстро приняли решение. Мы очистили здание, посадили там нормальные органы власти, и всё стало функционировать.
Александр «Варяг» Матюшин – вроде бы из тех самых активистов, что весной несколько раз штурмовали ОГА. Тем не менее, когда я задаю ему вопрос об «очистке» здания Обладминистрации «Востоком», он только жмет плечами:
– А я этот момент полностью одобрял. Я и до этого заходил в сессионный зал – и прямо говорил, что устроили из заведения бомжатник. К тому моменту там собралась толпа мародеров. Все, кто хотел действовать, уже разошлись по подразделениям – кто уехал в Славянск к Стрелкову, кто ушел в батальон «Кальмиус» на «Маяк», кто к Мише Пятому в РПА[108], на областное СБУ, кто в «Восток» на их базу на «Мотеле»[109], кто в воинскую часть к «Оплоту» ушел. А в ОГА остались люди, которые там просто тусовались, бухали и оттягивались, как хотели. И еще выезжали на «Metro» помародерить. Это хорошо видно на кадрах, когда «востоковцы» их выводят и показывают награбленные дамские туфли – мол, вот что, оказывается, необходимо сейчас защитникам Родины… Тем более штурмовать ОГА уже никто не собирался: часть милиции разбежалось, другие, как Дикий[110] со своими УБОПовцами, создали свои подразделения и воевали за нас. Правопорядок тогда на себя взяли военные. Он шел вкривь и вкось, с эпизодами мародерства, но как-то мы его обеспечивали. Поэтому Скиф поступил правильно, хоть на него тогда и обрушились очередные обвинения…
В исследовании греческого ученого Статиса Каливаса «Логика насилия в гражданской войне» много говорится о феномене ложных обвинений и доносов людей друг на друга в подобной обстановке, а также – о насилии по отношению к согражданам, маркированном политически, но на деле имеющем чисто бытовые причины. Как-то раз мы ехали по прифронтовой окраине Донецка с бывшим военным, он показал на дом со следами пуль – при том, что украинцы в этот поселок не заходили, и ближнего боя с ВСУ здесь быть не могло.
– Это дом мента одного… выдающаяся был гнида, – сообщил наш сопровождающий.
– Он уехал? – по наивности спросила я.
– Ага, на тот свет, – кивнул собеседник. – Очень уж многим успел насолить, и не только криминалу.
Еще одна острая тема – пресловутые «отжимы» и мародерство уже не активистов и не «народной стихии», но воевавших подразделений. Варяг в 2014–2015 гг. находился со своим отрядом в подчинении руководителя спецкомитета республиканского МГБ Леонида Баранова.
– Мы как раз и занимались тем, что препятствовали мародерству и отжимам, – рассказывает Саша. – Были моменты, когда народ лез на заводы, и мои пацаны ощетинивались. Я говорил тогда: «Понимаете, мужики, сейчас мы, во-первых, положим кучу людей, а во-вторых – ну сдадите вы этот станок за копейку, но ведь война рано или поздно закончится, а станка уже не будет, работать вам будет не на чем…»
По словам Варяга, использованием или присвоением собственности в той или иной степени отметились все ополченские подразделения без исключения.
– Но тут есть, понимаешь, разница… Тот же «Восток» резал в Ясиноватой на металлолом конструкции, но, насколько мне известно, вырученные средства пускались не на обогащение конкретных людей, а на поддержание боеспособности подразделения. Мародерство это – или жизненно необходимые действия в условиях войны? Буква закона говорит одно, практика – другое. А вот был такой человек с позывным «Керчь», Вадим Погодин, его я знал еще до войны. Это донецкий коммерсант, который в свое время продал тут все свои активы и уехал в Крым – потому и «Керчь». Человек это своеобразный… Он как раз мог отжать машину или что-то еще. Но каждый раз, когда это вскрывалось, Керчь собирал своих, ехал на войну и совершал какой-нибудь героический поступок. Возвращался, таким образом, героем – а героя арестовывать нехорошо. Примерно то же самое можно сказать про «хмуровцев»[111] – часть реально воевала, а часть занималась мародерством. А верхом мародерства были казаки[112] – вот это был просто вышак вольницы и грабежа!.. – усмехается Саша с видом некоторой даже впечатленности казачьим размахом.
– Скажи, а у тебя самого не было искушения что-нибудь в ходе войны… приобрести? В конце концов, должность борца с мародерством явно такие возможности предоставляет.
– Видишь ли, я все-таки учился в вузе, изучал историю в том числе, и хорошо помнил, что после Робеспьера приходит Бонапарт, а после семнадцатого наступает тридцать седьмой. Поэтому у меня не было таких попыток. Я брал, да, нерастаможенные машины для нужд подразделения, – но потом два бусика передал в Министерство труда и соцполитики, а остальной транспорт в пятнадцатом году сдал под роспись в Корпус[113]. По моему мнению, в ходе войны не является предосудительным лихо распотрошить, например, «Приват Банк» того же Коломойского, который спонсирует наших врагов. А вот грабить «частников» – недопустимо.
Другая беседа о прелестях гражданской войны состоялась у меня с одним донецким обывателем. Человек это немолодой, образованный, культурный, семейный, на 2014 год – достаточно обеспеченный. То есть – потенциально уязвимый. Назовем его Аркадий Всеволодович.
– Летом четырнадцатого года я решил вывезти семью от войны в Крым. И так совпало, что знакомый попросил меня заодно перегнать на полуостров его машину, досточно дорогой экземпляр. Я ему сказал сразу: возьмусь, но должен предупредить: если остановят люди с автоматами, неважно, чьи, – я выхожу с ключами, вывожу семейство, ключи и документы на машину отдаю воякам по первому требованию. Потому что – гражданская война идет, и шутить с вооруженными людьми будет полным идиотизмом. Жизнь дороже.
– И у вас не было никакого возмущения ситуацией?
– А смысл? Надо понимать, где оказался. Гражданская война. Когда вояк, того же «Керча» Погодина, обвиняют в «отжимах» даже частных машин – а что им было делать? Людей на позиции возить надо? Надо. БК подвозить надо? Надо. Раненых эавакуировать надо? Тоже надо! А что делать? Больше вопросов вызывают истории вывоза из банковских отделений наличных денег, грузовиками. Когда деньги уезжали в неизвестном направлении, а рядовые военные пацаны, которых поставили «охранять» сию операцию, затем садились на много лет в СИЗО…
Далее – рассказ одного из участников событий уже в ЛНР. Этот разговор состоялся много позже остальных – попросту потому, что во время моей основной работы над книгой собеседник находился в луганской тюрьме. Заместитель начальника контрразведки бригады «Призрак», автор книги «Реальный “Призрак” Донбасса», москвич Андрей Козлов приехал в регион в конце 2014 года, служил у Алексея Мозгового до самой гибели комбрига и был осужден по обвинению в тяжких телесных повреждениях, повлекших смерть гражданского человека. Разговор с Козловым хорошо раскрывает проблематику «революционной законности», а также подсвечивает действующих лиц и события на Луганщине, которым в моей книге уделено маловато внимания – поэтому приведу его почти полностью.
– Какие у вас были ожидания, когда осенью 2014 года вы приехали на Донбасс?
– 31 октября 2014 года приехал, если конкретно.
– На Хэллоуин?
– Да. Не могу сказать, что я был на тот момент жестко идейным человеком. Более того – мой приезд сюда был обусловлен больше обстоятельствами личного характера. Основная причина может быть даже обрисована скетчем одного из, ныне, иноагентов, юмориста из Камеди-клаба: столкнувшись с серьезными жизненными неурядицами, русский мужчина собирается и едет на войну. В девятнадцатом веке это был Кавказ, в четырнадцатом году двадцатого это был Донбасс. Так и я. Нашел в сети номер телефона, позвонил: «Вам случайно юристы не нужны?» – «Приезжай». Я собрался и приехал. При этом меня, конечно, искренне шокировало сожжение людей в Одессе и то, что потом стало происходить в Донбассе… Но основную внутреннюю причину я назвал.
– Ваши ожидания о Донбассе совпали с реальностью и насколько?
– В первый день приезда, – а приехал я поначалу сюда, в Донецк, – я увидел людей растерянных, людей злых, по большому счету – с одним простым вопросом: что вообще происходит?
– Мне запомнился один эпизод в начале вашей книги: когда ополченец на блокпосту видит ваш российский паспорт и говорит: спасибо, брат, молодец, что приехал.
– Да, это было очень приятно. Это была демонстрация того, что здесь ждут – и не конкретного Андрея Владимировича Козлова в дорогой куртке, а ждут большую страну. Это было им очень важно – и это было важно мне.
– У вас произошло очень стремительное сближение с Мозговым. Настолько стремительное, учитывая тогдашнее его значение и вес в регионе, что, если не знать о других подобных историях, в вашей можно было бы усомниться… Как вы думаете, почему Мозговой вас приблизил?
– При первой нашей встрече в его кабинете было еще два человека, два новичка в «Призраке». Которые зашли сразу с козырей: мы, мол, крутые опытные вояки, победили тех и этих… Они были в дорогой форме, как сейчас говорят – «тактикульные». Мозговой их послушал и сказал: «в учебный центр». А я ему ответил просто: позвонил и приехал. И потом, когда речь пошла о том, что у них нет следователя, сообщил, что я юрист. Так что это, наверное, было по тому принципу – человек что-то ищет, и вот это необходимое попадает ему под руку. А затем – ноябрьский этот разговор, когда я пришел просить денег для ребят, и – слово за слово состоялась эта первая философская с ним беседа…
– Может, на него произвело впечатление, что вы просили не за себя?
– У меня нет на это ответа. Но не исключено. И второе, что точно произвело на него впечатление, уже позже… Когда я сказал, что я с ним останусь. Тогда люди начали уходить из «Призрака», растекаться… И я сказал, что я останусь, что я его не брошу.
– Как бы вы все-таки охарактеризовали ваши отношения с Мозговым? Это ведь явно не в чистом виде отношения командира и подчиненного.
– Отношениями командира и подчиненного они перестали быть, когда он начал пускать меня в свою жизнь. В личные дела. Конкретно – когда он допустил до этой личной истории с Аней[114]. Когда в феврале-марте ее старшая дочь удрала к своему отцу, ее бывшему мужу, на Украину. При этом в общении с Мозговым всякое бывало… Он ведь и стрелял в меня.
– Стрелял?
– Это было 8 мая пятнадцатого года. Когда мы словами зацепились, я стукнул по столу и пошел к дверям, а Мозговой влепил мне вслед пулю в косяк. А на следующее утро позвонил и говорит: «Что, сильно обиделся?». Я говорю: «Нет, вы же не попали». Он засмеялся и извинился.
– Думаю, он и не собирался попадать…
– Я тоже в этом уверен. Вообще, если он был в чем-то неправ, если он «пылил», что бывало нередко, он не стеснялся извиняться. Если эпизод был публичным – извинялся публично. Люди, находящиеся рядом, ему никогда не мешали…
– До приезда на Луганщину, до встречи с Мозговым, вы встречали подобных людей?
– Да. Одного. Это был один из моих начальников. Человек того же склада, для которого ключевой ценностью была справедливость. Тоже – моща…
– Вот вы сказали: «тоже – моща». В случае с Мозговым – откуда, как вы думаете, эта «моща» взялась? Ведь бэкграунд у него, прямо скажем, не самый впечатляющий: служба в армии на рядовых и унтер-офицерских должностях, ансамбль песни и пляски, подработки на стройках в России, общественная деятельность…
– Не самый впечатляющий, да. Но дело в том, что в четырнадцатом даже простые люди почувствовали, что могут останавливать танки. И они их останавливали. А у Мозгового появилась возможность сделать что-то из того, что он считал правильным. А появилась она за счет его способности объединять вокруг себя людей и делать так, чтобы эти люди ему верили. А почему они ему верили? Да попросту потому, что он делал то, что говорил.
– То есть это был природный лидер, качества которого до времени не раскрывались?
– Да.
– Что такое «природный лидер»?
– Человек, который не врет. Это, на самом деле, очень просто – если то, что люди слышат, выполняется – по большей части, а лучше полностью, то возникает доверие. А если возникает доверие – то люди за тобой пойдут, и в огонь тоже.
– Известна сентенция, что ложь – орудие слабых… Получается, право на правду – это право сильного?
– Да. И – ответственность за свои слова: сказал и сделал. Люди потом: а что, так можно было?… Всё довольно просто. Не надо делать из людей бронзовые памятники, у всех свои недостатки… но если человек выполняет то, что он сказал – это уже очень много.
– Судя по вашей книге, у Мозгового был разве что один серьезный недостаток. Ну, может, полтора… Первый – вспыльчивость, горячность. И половинку можно дать на долю излишней доверчивости.
– Сильные люди все доверчивы. И не потому, что они глупые, а потому, что они в себе уверены. А по поводу горячности – да, такой характер. Постоянные, как сейчас говорят, эмоциональные качели: не дай бог его было в плохом настроении застать. Прилетало всем и даже по мелочам: а что кружка грязная, а что сахар не положили?!
– В этом зоопарке тигру мяса не докладывают…
– Да-да! И на это можно было обижаться – или относиться к этому с юмором. Огромный плюс Борисыча был в том, что когда он понимал, что пыхтит уже чрезмерно, то сам над собой начинал шутить.
– Вы упомянули об Анне Самелюк, пресс-секретаре Мозгового, которая погибла вместе с ним. Можете рассказать немного об этой женщине?
– Анна была действительно близким ему человеком. И она тоже была сильной. А сильным людям не надо другим что-то доказывать или оправдываться… При этом она была открытая и житейски умная. И она могла управлять Борисычем. Управлять не в смысле «манипулировать», ни в коем случае. Простой пример: пришли к нему в кабинет, его разбудили как раз, он усиленно изображал из себя закипающий чайник… Анна подошла, она была его повыше, и шутливо его так по лысине – шлеп! И он успокоился. Она знала его. И, наверное, она его любила. А он – отвечал ей примерно тем же… Когда я говорю «наверное» – это не значит, что я сомневаюсь. Просто стараюсь не навешивать ярлыков. Потому что несу ответственность. Тем более что нас очень мало осталось, из того круга.
– Неприятный вопрос: вы сами описываете некоторые дурные стороны гражданской войны, в том числе – пропажу казака, которого потом нашли убитым, и убитым, как я понимаю, своими же. Не секрет, что и у казаков, и у Дрёмова, и у «Бэтмена» Беднова, и, может, в меньшей степени, у Мозгового в «Призраке», попадались разные бойцы, в том числе и криминальной закваски. Почему лидеры, в том числе конкретно Мозговой, не смогли эти проявления фильтровать и держать в узде?
– Понимаете, вот сейчас идет расследование дела одного человека, который творил действительно страшные вещи, я это знаю… И при этом я так же знаю, что в четырнадцатом этот человек с неисправным гранатометом не побоялся встать против украинской колонны и стрелять, и пытался ее остановить. На тот момент подобные люди были нужны. Про них знали – какие тараканы у них в голове водятся. Их старались максимально ограничить в криминальных проявлениях, что не всегда получалось… но в боевой обстановке они часто отрабатывали, как никто. Не могу сказать, что это было необходимое зло. Сказал бы, что командиры пытались показать этим людям, что они могут не только убивать, но и спасать.
– То есть, пытались «перековать» их?
– Да. Причем под перековкой имеются в виду не душеспасительные беседы и культмассовые мероприятия. Командиры скорее пытались ставить людей в ту ситуацию, когда они что-то вытащат и хорошо себя проявят.
– Андрей, известно, что после гибели Мозгового вы сами оказались под следствием, затем в тюрьме. Могли бы вы прояснить эту ситуацию?
– Фабула дела очень простая: с контрразведкой «Призрака» у нас был рейд по наркопритонам. В одном из притонов мы задержали не очень адекватного молодого человека – при том там было еще пятеро, которых мы отпустили, потому что они вели себя прилично, начали извиняться и «больше так не буду». А этот начал выеживаться: орать «да тут за меня такие люди приедут и вы ответите!». Кроме того, мы нашли у него большое количество тяжелых наркотиков. А еще, когда его привезли к нам в расположение, он бузил, вырывался… Ему порвали футболку. И он оказался весь в свастиках. И тут моим ребятам уже было не столь важно, воровские это свастики или нацистские. Но даже и в тот момент его не побили!
– Вот это прям удивительно, представляя контекст…
– Потому что я ребятам сказал: оставьте его, он всё равно не в себе, под дозой. Засуньте его в камеру и оставьте до утра.
– То есть вы поместили его на ваш «подвал», как тогда говорили?
– Да. И я уехал спать. А в три-четыре утра мне позвонил боец и сказал: этот нарик умер. Я: что вы с ним делали? Он: ничего, я один, все давно разъехались. Снял с него наручники, он воды попросил, потом захожу – а он кончился. Я приехал, произвел осмотр тела, на нем не было следов физического воздействия. Утром был разбор полетов… И дальше – это моя ошибка… Учитывая, что́ это за человек, принято было решение тело увезти и закопать. Это и есть мое преступное деяние.
– А что это был за человек?
– Наркоман со стажем. В итоге, когда меня арестовали, сначала мне предъявляли 68 трупов, потом остановились на 3-х, а на третий или четвертый год остался один этот эпизод: обвинили в тяжких телесных, повлекших смерть. При этом, когда его эксгумировали, следов тяжких телесных там тоже не оказалось. Тем не менее, меня осудили в ЛНР в 2016 году по тяжким телесным, повлекшим смерть, дали 6 лет.
…Дальше была длительная история апелляций, отмен приговоров и последующих, снова, осуждений. На волю Андрей Козлов вышел в 2021 году.
– При этом там были еще, конечно, дополнительные статьи: незаконное проникновение в жилище, например. А у нас же была видеозапись, где всё фиксировалось, где мы говорим: «уважаемые граждане, пожалуйста, лягте на пол, производится осмотр…» Находим наркотики, всё это зафиксировано. Без прикладов, без тычков, вежливо и культурно… Причем мы действовали законно на тот момент: то ли 7-го, то ли 9 марта 2015 года тогдашнее руководство ЛНР издало у нас указ о формировании батальонов территориальной обороны, и в этом указе было четко написано, что бойцы теробороны имеют право при определенных подозрениях входить в жилище, проверять и так далее… То есть мы действовали в соответствии с полномочиями тогдашнего руководства республики.
– А этот указ где-то есть, можно с ним ознакомиться?
– Нет, всё подчистили. Сейчас вы не найдете многих документов, относящихся к тому периоду. В сети его точно нет, если вы обратитесь в Народный совет ЛНР, вам скажут: мы не знаем.
– Ваша служба в ЛНР начинается с того, что вы даете обоснование народному суду над двумя растлителями или насильниками, который провел «Призрак» в октябре 2014 года.
– Оба – насильники, причем привлекавшиеся ранее по подобным эпизодам.
– Давайте обратимся к ситуации, когда в период безвременья, безвластия в Донбассе – вооруженные люди взяли на себя функции власти и осуществления законности. Какую оценку этому вы дадите, как юрист?
– Не сочтите умничанием – но вот у нас существует европейская «Конвенция о защите прав человека», где черным по белому написано, что структура, которая берет на себя власть, обязана предпринимать действия для соблюдения прав людей и наказания преступников. Более того – любой суд, который проводится больше одного раза, считается легитимным на той или иной территории…
– А сколько этих судов было у Мозгового?
– В Алчевске – один. Да, да! Я говорил, но кто бы меня слушал… Но, даже проведение одного суда – это свидетельство попытки установить законность. Причем там же не просто вывели на площадь и приговорили – был создан определенный регламент, соблюдены права обвиняемых. Их не так уж много, но – знать, в чем обвиняют, иметь защитника, иметь возможность высказать слово за себя.
– В роли защитников там были родственники обвиняемых?
– В том числе. Еще один важный момент: я не соглашусь с вами, что законность на 2014–2015 гг. была разрушена. Что для обывателя законность? Кто-то разбил окно, приехали дяди в форме, всё зафиксировали, начали разбираться. У нас были и дяди в форме, и документооборот велся. Потом, к сожалению, эти документы пропали… Кроме того, дело не выглядело так, что «Призрак» набивал подвалы задержанными и ел их по утрам. Это хлопотное довольно дело, содержать людей под стражей: кормить, охранять, водить, пардон, в туалет… Поэтому мы, как правило, после оформления отвозили их в отдел полиции: а что, у них же не просто так погоны висят? Официальные правоохранители при этом не рвались исполнять свои обязанности. Кстати, если вспомнить двух этих осужденных тогда народом насильников – оба до сих пор живы.
– Как, на ваш взгляд, теперь уже государство российское, в состав которого вернулся Донбасс, должно вести себя по отношению к этому периоду относительной законности?
– Еще в четырнадцатом-пятнадцатом я говорил своим: понимаете, ребята, война ничего не списывает… Если вы что-то натворите – за вами и через тридцать лет могут прийти. Но я бы рискнул по отношению к делам 2014-22 гг. предложить всеобщую амнистию, исключив оттуда преступления против личности. Просто потому, что нельзя просто так убивать, насиловать, нельзя сбиваться в банды, чтобы удобнее убивать и насиловать… Конечно, здесь происходили страшные вещи, и я не только войну и прилетающие по мирным украинские снаряды имею в виду. Страшное – это когда распадается государственная система, когда можно то, что вчера было нельзя. Я уверенный сторонник точки зрения, что девяносто, если не девяносто пять процентов людей не совершают преступлений в первую очередь потому, что знают – за это посадят.
– Тогда получается, что если ваша невиновность в смерти задержанного не будет доказана, вы тоже не подлежите амнистии?
– Да, здесь я и к себе могу отнестись так же. Но мне важнее то, что я знаю – он не от моей руки погиб. Ну и – я знал, в какие игры я играю, в чем участвую. И здесь ты либо принимаешь возможные последствия и идешь дальше, либо… Кто мне мешал после этой истории собрать манатки и свалить?..
– То, что вы обещали Мозговому не оставлять его?
– Ну то есть никто мне не мешал, кроме меня самого.
– А Мозговой бы вас отпустил?
– Да легко. И уж тем более никто не мешал мне свинтить отсюда после его смерти. Хотя мне говорили: вали отсюда!
– А почему вы не уехали, кстати?
– А потому, что за мной стояли люди из моего подразделения, которых мы отправляли в Россию. И они уехали. А я просто не успел. И меня взяли – но не за то, в чем обвиняли, как вы понимаете… Как там в одном фильме про Крестовые походы – когда я сюда приехал, то думал, что война ведется за веру и идеи, а оказалось, что она ведется за деньги и земли. Вот и у меня так.
– Вопрос из области государственного строительства: вы сами знаете, что при Украине правоприменительные практики здесь были весьма своеобразны, взять хотя бы тотальное кумовство. И эта инерция, насколько мне известно, полностью не преодолена до сих пор. Как государству российскому – тоже не беспроблемному, но на уровне рядового обывателя более прозрачному и законному – быть с этим?
– Любой человек, от уборщицы и санитара в морге до самых верхов, должны принять тот факт, что нам досталось вот такое время. Времена не выбирают, в них живут и умирают… И когда-нибудь, возможно, я буду сидеть здесь уже с внуками и рассказывать об этом периоде, безо всяких скидок – историческом. Что касается вашего вопроса, то советовать государству в этом случая я не возьмусь.
– С какими чувствами вы вспоминаете об Алексее Мозговом?
– Я не могу назвать себя его другом: с февраля пятнадцатого мы начали сближаться на каких-то личных темах, но попросту не успели сблизиться до дружеской дистанции. Несмотря на свои очевидные минусы, он был дядька справедливый, правильный и очень сильный. У нас очень многие хотят быть героями, но многие же забывают одну вещь: что головной убор героя едва ли не в большинстве случаев – терновый…
– Как вы думаете, если бы Мозговой не погиб в мае 2015-го, мог бы он себя найти в дальнейшем контексте?
– Да, он шел к этому.
– То есть неправильно говорить, что ушло время и забрало с собой своих героев?
– В отношении него – нет. Хотя я думаю, что по-другому в тот момент вряд ли могло сложиться, к сожалению.
– Вам его не хватает?
– Да.
Проблемы посадок ополченцев после окончания «горячей фазы» мы еще коснемся ниже, пока же вернемся в лето 2014 года.
В июле 2014-го в Донецк переместилось «ополчение Славянска» во главе с Игорем Стрелковым. Гражданские лица зачастую жаловались на «стрелковцев» – когда те зашли в Донецк, многим из этих вооруженных и взвинченных войной людей – добровольцам из РФ, или же местным, чьи дома остались на «подконтрольной», – было попросту некуда деваться и нечего, банально, есть. Вероятно, в подобной ситуации случались не только «организованные экспроприации» транспорта, ГСМ или иных товаров на нужды воюющих подразделений, но также и стихийные экспроприации частного порядка. Репутация «славянцев» у местных обывателей поначалу была специфической.
Варяг, впрочем, утверждает другое:
– Стрелковцы без дела особо не мотались… И они, безусловно, усилили оборону Донецка. Также они приняли участие в боях за Шахтерск. Но надо понимать: когда Стрелков пришел сюда, он не стал полновластным военным министром, скорее, он был одним из авторитетных полевых командиров. Ну и, конечно, дончане смотрели на него как на «пришлого варяга», – усмехается человек с позывным «Варяг». – Это рождало ряд конфликтов, как и некоторые его решения – например, приказ о сдаче Карловки, которую вполне можно было удержать. Также ходили слухи о его планах подрыва домов в Донецке ради более удачного ведения артогня… Поэтому отношение к Стрелкову здесь сложное.