Вторую неделю апреля 2014 года можно, не погрешив против истины, назвать поворотной в судьбе Донбасса и Украины: 7 апреля была провозглашена Донецкая республика, 12-го – началось противостояние в Славянске, 13-го принято решение Совбеза Украины «О неотложных мерах по преодолению террористической угрозы и сохранению территориальной целостности Украины», 14-го указ и.о. президента Украины Александра Турчинова за номером 405/2014 о начале АТО был опубликован и вступил в силу.

Гражданский конфликт стал гражданской войной.

Когда говоришь с дончанами – как непосредственными участниками, так и теми, кто до поры оставался в стороне, – о событиях той весны, поражает, насколько быстро может быть сломан привычный уклад жизни, насколько стремительно общество может прийти в движение и измениться бесповоротно.

С первой моей собеседницей – Евой – мы говорим в саду дома на одной из «опасных» окраин Донецка, где она живет с той самой весны. Дом этот она снимает у хозяйки; ее собственный остался «на той стороне». Над столом в саду цветет старый абрикос, слышны недалекие «прилеты» 82-х мин и тюканье крупнокалиберного пулемета. У нее на момент Майдана был небольшой бизнес.

– Один хлопец, что со мной работал, сейчас служит танкистом в одном из подразделений ДНР… – говорит она. – Остальные – кто где. Зимой 2013–2014 года я, как и все, следила за событиями на Майдане. У меня к тому же есть знакомые в Киеве. В том числе были знакомые из «Беркута». После того, как случилась стрельба 20 февраля и затем переворот, они мне писали, как там всё происходило. Поэтому я уже понимала, что и у нас хорошо не будет. Один киевский знакомый даже ездил к нам с «миссией дружбы», как это тогда называли, то есть беспорядки устраивать. Он мне уже потом об этом сказал, конечно. Когда я спросила – зачем ездил, он ответил: «нам неплохо заплатили». После этой вылазки он сразу поехал отдыхать на море, в Бердянск, кутил там с подругой недели две… То есть действительно нормально им заплатили. И вот сначала были стычки с этими приезжими ребятами, потом уже наши местные активисты начали захваты, захватили то же здание ОГА. Я в этом не участвовала. Я вообще беспорядок не люблю. Мое личное участие началось тогда, когда знакомый водитель автобуса сказал, что по Славянску стреляет украинская армия – и нужно вывезти оттуда женщин с детьми. И мы поехали. На обратном пути автобус дважды прошило пулями, насквозь. А ты представь, сколько там людей набилось! Чудо, что никого не задело. Ну, выехали вроде, мне приспичило в туалет. Водитель остановился, я вышла, сошла на обочину, гляжу – труп. Вот с этого трупа я и поняла, что началась у нас война. А в Донецке в то время люди еще жили нормально. И по телеку тогда у нас этого не показывали особо – что в Славянске уже окопы, стрельба, трупы…

– Зачем люди выходили на митинги в апреле 2014-го, по твоему ощущению?

– Не хотели оставаться в Украине после переворота. Хотели независимости Донбасса. Тем более люди, и я лично, были в курсе, сколько у нас денег уходит на Киев. Мы будем отдавать им заработанные Донбассом деньги – а они нам будут указывать, как жить, на каком языке разговаривать?.. Странное положение, да?[77]

Со вторым собеседником мы встречаемся в пабе в центре Донецка. Геннадий – крепкий молодой человек, спортсмен, даже в пабе пьет чай; до войны занимался экономической безопасностью и жил в Енакиево.

– Я человек на самом деле не военный, – опережает он мой вопрос. – Но в начальный период имел, конечно, некоторое отношение. У нас всё началось даже не весной, а в январе 2014 года. Националисты из Киева и с Западной Украины автобусами приезжали к нам – с целью захвата местных администраций, милиции и прочих структур. Сотрудники нашего ГАИ сливали нам информацию об их передвижении, затем мои близкие товарищи их останавливали, разговаривали, в итоге они уезжали. Ожесточения тогда не было еще, поэтому всё ограничивалось мужскими разговорами. Если бы мы знали, как всё повернется, – возможно, вели бы себя жестче… Потом они, как правило, ехали в Донецк и пытались что-то провернуть там. Вообще в Енакиево при Януковиче действовала и ячейка партии «Свобода», и активисты УПА работали, никто их деятельность не пресекал. При этом движение «Донецкая республика» и другие пророссийские движения преследовались СБУ даже при Януковиче. Говорят, был такой у Януковича гениальный план – вырастить себе карманного конкурента в лице Тягнибока и с блеском его победить, поэтому националистам и был дан «зеленый свет»… Когда в феврале произошел переворот в Киеве, люди у нас начали более активно собираться, чтобы отстаивать свои права. У нас город небольшой, поэтому это произошло быстро. Про войну тогда никто не думал… Но еще до официального начала АТО – уже пошла украинская боевая техника, они пытались блокировать города. Мы старались не проявлять агрессию к военным, не уподобляться майданутым. Всё было пока на уровне разговоров. Мы им говорили: «ребята, поймите, вас тут никто не ждет». Они кивали и говорили: «вы тоже поймите: у нас приказ». А милиция в Енакиево и в Горловке сразу приняла сторону народа… В Горловке только начальник Горотдела и один из его заместителей пошли против. Первый был не местный, незадолго до этого купил должность – и не успел отбить свои деньги, а второй уж не знаю, почему. Война же у нас началась, я думаю, тогда, когда от гражданских беспорядков и даже стычек украинская армия под Славянском перешла к обстрелам домов мирных жителей. Это всех потрясло и возмутило. Что интересно, когда мы начали с ними воевать, одни пошли за Донбасс как часть России, другие – за Новороссию как отдельное государство, третьи вообще воевали за Украину – то есть за «нормальную» Украину: федеративную и без национал-радикалов. Логика была такая: победим, а потом уже разберемся. Это, думаю, произошло потому, что Донбасс был занят больше работой, а не политикой, и все наши действия были просто ответами на агрессию киевских националистов. Более того, в начале событий большинство местных активистов согласились бы на автономию по принципу: вы там у себя в Киеве делайте что хотите, а нас эти бесконечные Майданы уже достали. Нам был нужен свой местный губернатор, которого местные и выберут, у него должны были быть полномочия назначать глав силового блока и возможность вести региональную экономическую политику, потому что многие наши предприятия завязаны на Россию и Евразийский экономический союз, а в Европе нашу продукцию никто не ждет. И язык украинский чтобы нам не навязывали. Всё. Вот эти три пункта. Но они продолжали давить, и тогда возникла сначала идея независимости, причем не только Донбасса, а всей Новороссии, а после Крымского референдума появилась надежда войти в состав Российской Федерации. Вот так всё развивалось.

Третий мой собеседник – уже не раз упоминавшийся на страницах этой книги Геннадий Горелик, активист объединения «Донецкая республика», затем депутат Верховного совета ДНР первого созыва.

– Насколько мне известно, ты принимал непосредственное участие в событиях весны 2014-го в Донецке.

– 6 апреля мы вошли в ОГА. Причем это было уже не первое взятие. Первый раз мы вошли в ОГА еще 1 марта 2014 года – тогда был огромный митинг и никто нам особо не препятствовал. Второй раз это случилось 3 марта, и вот тут было уже серьезно, потому что в тот день было заседание депутатов Донецкой области, и мы пошли для того, чтобы убедить депутатов принять наши требования; при этом речь тогда не шла ни о каком сепаратизме… Люди хотели, чтобы деньги, которые зарабатывает Донбасс, оставались в Донбассе, а мы дисциплинированно платили налоги, и нам бы не говорили, что мы, якобы, «дотационный регион». Здание тогда уже охранялось, там стояли какие-то казачки украинские, мяли кулачки. Но обошлось без крови. Хотя депутаты стали выбегать, их ловили и загоняли обратно, чуть ли не пинками. Но они как приняли наши требования[78], так на следующий день их и отменили, а потом ушли в отпуск. Затем 13 марта был проукраинский митинг на площади и попытка сноса памятника Ленину. Я был в гостях, мне позвонили – и мы с мужиками прибежали на площадь, с голыми руками. То есть никто из нас заранее не готовился к стычкам, как будут писать потом проукраинские СМИ. Тогда же пролилась первая кровь: погиб парень из националистов, кто-то пырнул его ножом в толпе. Милиция тогда еще подчинялась Киеву, и действовали они скорее так: защищали их от нас. Но и нас не били, надо отдать должное, вели себя очень выдержанно.

– То есть они развели противостоящие стороны, так?

– Ну вроде того, хотя потом нацики кинулись бежать вниз к Кальмиусу, мы за ними – и мы их, конечно, били. Пруты, оружие – это всё они привезли с собой, а мы отобрали.

– Вернемся к третьему штурму ОГА, 6 апреля.

– Тоже штурма как такового не было. ППС-ники не противодействовали, мы зашли, в здании было пусто. 7 апреля Володя Макович зачитал акт о независимости Донецкой Народной Республики. Я вышел из зала и пошел строить баррикады. Первую баррикаду под моим руководством и построили. Потом баррикады начали расти как грибы, и скоро ОГА было окружено ими аж в три кольца. Люди привозили нам сигареты блоками и куриные окорочка, мы их жарили на огне, который разводили в бочках. Приходили мужчины, женщины, оставались, сидели. Мы им говорили – уходите, завтра может быть штурм. Они не уходили. Донецк пришел сказать, что он – не Украина. После Крыма еще и надежда появилась на вхождение в состав РФ. В принципе, еще до того, как 13–14 апреля Турчинов объявил нам войну, уже было такое положение – не война, но и не мир. Мы вот точно знали, что ОГА отдавать нельзя, и готовы были там умереть. Крыша ОГА была завалена ветошью, стояли канистры с бензином на случай высадки с вертолетов. Всё было очень серьезно уже. Так что когда Турчинов объявил нам этот свой джихад, мы – по крайней мере, я и люди вокруг меня, – были уже психологически готовы им противостоять. После объявления АТО простые люди, женщины в том числе, приходили и просили оружие. Тогда я понял, что Украине остается только два варианта: или залить Донбасс кровью, или оставить его в покое.

…Поскольку несколько моих собеседников упоминали в связи с событиями марта-апреля Александра Ходаковского, но роль его была не совсем ясна – по одним сведениям, командир донецкой «Альфы» лишь наблюдал за ситуацией, по другим – отказался противодействовать пророссийским митингам и захвату ОГА, по третьим – выступал перед собравшимися с рассказом о происходившем на Майдане, – я обратилась к нему за комментарием.

Ходаковский в переписке очень резко открестился от классической роли офицера, в критический момент перешедшего на сторону восставшего народа, которая, как ни крути, несет вокруг себя не только романтический ореол, но и сопровождается своего рода индульгенцией, и настоял на своей роли одного из организаторов сопротивления:

– Я не переходил на сторону народа – это заблуждение. Я начал на Майдане, продолжил в Донецке, и повел за собой тех, кто за мной пошёл. Мы несколько по-разному смотрели на перспективы с теми, кто недоосознавал последствий, – им я предоставил митинговать, а сам начал собирать тех, кто готов был пойти дальше митингов. Дело в том, что наши активисты не видели майданных на Майдане, а я их штурмовал, – поэтому у нас разное восприятие. Я уже был в том состоянии, до которого активистам предстояло еще дойти. Можете формальной датой считать возвращение моего подразделения с Майдана в Донецк – это было 22 февраля: когда, отмывшись от дорожной грязи, я вышел на площадь Ленина и не увидел никакого «народа» – только одну палатку коммунистов у памятника, – я сразу начал действовать. Я никак не формализовал для себя этот акт – просто отпустил из подразделения желавших уехать, а с остальными начали собирать ополчение. Создал общественную организацию, захватил помещение «Молодых регионов» по Шевченко, 2, и стал создавать батальон.