Весной 2020 года я подготовила материал о начале восстания на Донбассе глазами, в основном, не самых медийных его участников. Работа эта кое-что прояснила и для меня самой, и, полагаю, для читателей. При этом вопросов возникло еще больше. Всем известно расхожее выражение «Историю пишут победители»; будущее оказывает непосредственное влияние на восприятие прошлого. История украинского конфликта далеко не закончена; чем она закончится, мы не знаем до сих пор. Победители и конечные «бенефициары» этого процесса для нас также пока не очевидны.

Но кое-что ясно уже сейчас. А именно – что уже в первые годы в медийном пространстве государства Украина, а также сочувствующего ему «прогрессивного человечества» сформировалась своего рода виртуальная версия конфликта, имеющая с реальностью крайне мало общих точек. Медийное пространство «большой России» и Донбасса было менее оторванным от действительности – тем не менее, и здесь сформировался ряд стереотипов, или даже мифов разной широты охвата. Некоторые порождены спецификой освещения этого конфликта журналистами федеральных каналов и распространяются на большинство населения РФ, другие являются продуктом творчества определенных кругов или групп единомышленников, или же просто удачно прижившейся сплетней. Пример – утверждение о том, что, не начни Стрелков боевые действия в Славянске, противостояние Донбасса и постмайданной власти в Киеве рассосалось бы само. Мол, «вирус войны» был занесен в ленивое, сытое южнорусское пространство воинственными северянами, а без их вмешательства украинские радикалы и донецкие работяги вскоре закопали бы топор войны, закололи бы кабанчика и сели пировать в вишневом – или абрикосовом, на Донбассе абрикос встречается чаще вишни, – садочке. Фактические причины, почему это не было возможным уже на конец февраля – начало марта 2014 года, я приведу ниже – устами моих собеседников, а здесь замечу, что сама ментальность Донбасса как территории нового освоения, во-первых, не имеет никакой отчетливой общей идентичности, кроме породы «русская (или советская) имперская», во-вторых – пресловутый донбасский характер представляет собой сильную и взрывную смесь горячего южного темперамента разных этносов с изрядной великорусской упертостью.

Если бы я объясняла феномен донбасского характера ребенку, я бы вспомнила коня по имени Гранд моей донецкой подруги Светы. Увидев в свое время Гранда на фотографии, писатель, горный инженер, депутат Народного совета ДНР – а также фехтовальщик и лошадник Владислав Русанов – назвал его «лошадиным Квазимодо». Действительно, смешанная кровь орловских рысаков и владимирских тяжеловозов дала этому лошадиному экземпляру подвижность и грубоватую мощь рыцарского коня, но никак не эстетику. Угольно-стальной, с сильным коротковатым корпусом, широкой грудной клеткой, крупной головой и толстой шеей, Гранд был нежен и игрив с девицами и детьми, под хозяйкой поднимался с места в карьер по легкому посылу, – но не терпел никакого принуждения от чужого и неласкового всадника. В свое время Света выкупила эту лошадь у каких-то «киевских казаков» из организации «Киевская Русь», которые, излупцевав его поджарый зад нагайками за неподчинение, в итоге собирались сдать коня на мясо.

Донбасс в четырнадцатом, так же, как и конь Гранд[76]у «киевских казаков», почуял, что новая власть будет сдавать его на мясо. Удивительно ли, что никакая нагайка с этих пор не могла привести его к покорности?