Жаркий день конца июля, четвертый день очередного бессрочного перемирия на Донбассе. Машина въезжает в ворота войсковой части, расположенной в одном прифронтовом городе.

– Журналиста вам привез! – докладывает водитель Алексей.

Боец с автоматом окидывает меня взглядом, в глазах у него мелькает лукавый огонек.

– Что за журналист, откуда, по какому вопросу? Не боитесь нас?..

– Мне сказали, что можно поговорить с вашим сослуживцем, который увольняется завтра.

– Кто сказал? Комбат? Наберите его.

Набираю.

– Здравствуйте, я на месте, и мне уже сказали, что надо бояться… – поддерживаю я шутку.

– Кто сказал? – строго спрашивает комбат.

– Это шутка была! – торопливо объясняю я.

– Хорошо, дайте трубку шутнику, а лучше – его командиру…

Командир тоже подошел – это высокий молодой человек с внешностью кинозвезды. Представляется Романом, и.о. командира подразделения. Даю трубку Роману. После короткой беседы с комбатом тот возвращает мне телефон и вежливо говорит:

– Пойдемте внутрь. Кофе, может быть? Или чай? Черный, зеленый? Есть у вас предпочтения по месту разговора?

Поскольку я не знаю, какие варианты возможны, предпочтений у меня нет.

Мы проходим в расположение, идем по коридору. Небольшое помещение, напоминающее офис, – три стола с компьютерами, стулья. Заходит боец из России, который завтра увольняется и уезжает на родину. С ним уже можно поговорить – в то время как для беседы с действующими военными сейчас требуют массу согласований (которых и «боятся» журналисты, а вовсе не бойцов). Вернее даже сказать, редкому журналисту сейчас удается все эти препоны преодолеть.

– Алексей, – представляется боец.

Он слегка прихрамывает. Я прошу Алексея сесть к свету. Тот жмется.

– Снимать не надо, я не согласен.

– Хорошо, – говорю я, чтобы не отпугнуть собеседника. – Давайте тогда просто поговорим.

Мы садимся друг против друга. Диктофон, из тех же соображений, я решаю не включать, полагаясь на оперативную память. Поначалу Алексей отвечает односложно.

– Вы из России?

– Да, Астраханская область.

– Почему решили поехать воевать на Донбасс?

– Смотрел по телевизору… Как тут людей убивают за то, что они за нас. И решил поехать.

– Когда приехали?

– Хотел еще после 2 мая, когда в Одессе людей пожгли. Но родня была против. Уговаривал их. Потом плюнул и просто так уехал. В августе 2014-го. Позвонил домой через два месяца. Объяснил.

– Кто вы по профессии?

– У нас огород, два гектара. Рыбу еще ловлю на продажу. У нас там много рыбы. Шабашки всякие. Я из села.

– Военный опыт был у вас?

– Нет. Но по жизни помотало, так что я многое умею.

– Не страшно было?

– Нет. Я сны вижу. Про будущее. Поэтому знал, что не убьют.

– А сейчас почему решили уволиться?

– Меня ранило в мае. С дрона гранату сбросили, не успел отскочить. Осколочное в ногу. Надо в России подлечиться.

– Про ранение тоже сон видели?

– Нет. Но предчувствие было. За день до этого я товарищу сказал: завтра что-то будет.

– Говорят, что часто люди погибают как раз тогда, когда страх уходит, притупляется.

– Это не так. Тех, кто боится, тех часто и убивают. Есть страх – и есть адреналин. Адреналин – это нормально. У тебя все чувства обостряются как раз. А страх – сковывает. И человека убивают.

– Сложно было невоенному человеку привыкнуть к боевой обстановке?

– Мне – нет. Я говорю, у меня разный опыт… И я всегда слушал тех, кто знает. Учился у них. Часто люди не слушают, что им говорят. Это тоже опасно. Надо слушать.

– Что именно вам говорили те, кто знает?

– Двигаться всё время. Если снайпер, еще и головой двигать, вот так, – делает движение шеей, напоминающее колебания змеи перед броском. – Не наедаться: пустой желудок в бою должен быть. Потому что если ранение в живот, а ты наелся, – воспаление очень быстро.

– Где вы воевали?

– Много где. В аэропорту мы были. Потом на Спартаке. После аэропорта тоже пришлось ехать домой на две недели.

– Ранило?

– Нет. Гарью мы там все надышались. Нос чистишь, черное всё. Боль в груди резкая.

– Тогда вы вернулись?

– Да, я же на больничный уезжал.

– А сейчас?

– Сейчас… Не знаю. Если нужен буду, вернусь. Может, еще и в разведку пойду, – Алексей наконец улыбается. – Я поэтому и не хочу сниматься. Потому что вдруг вернусь – и в разведку пойду?

– Как, вы думаете, должна закончиться эта война?

– Ну Ванга же еще когда сказала, что Владимир Владимирович будет править… И восстановится Россия, и Союз… может быть. Все так и будет.

– А в Бога верите?

– Верю, почему ж нет. Вангу тоже Бог разрешил. И сны мои.

Мы еще некоторое время говорим о планах Алексея по возвращении домой.

– Приеду – и сразу пойду рыбачить. У меня уже заказы есть. Я умею ловить белого амура, а это хитрая рыба, и мощная… Мало кто умеет.

Я спрашиваю про тонкости ловли амура, но их Алексей оберегает не хуже, чем свой внешний облик – на случай похода в разведку.

– По товарищам не будете скучать?

– Буду, наверное. Но я уже рад, что довелось… со многими здесь людьми познакомился.

Как настоящий разведчик, Алексей называет несколько имен – из тех, кто и так на слуху:

– Я и «Шибу»[58] знаю, и Ходаковского…

Портрет Ходаковского, давно не занимающего никакого командного поста, висит на стене офиса в числе других – живых и мертвых; непарадный – так в домах вешают портреты родственников.

Мы выходим во двор и садимся за стол в тени дерева, покурить. На столе – доска для игры в нарды. К нам присоединяется Роман. Разговор уже идет неофициальный, и, хотя я по профессиональной привычке стараюсь еще что-то выспросить, военных в основном интересует, что́ я, как журналист из России, знаю о том, что думают там, за ленточкой.

– Понятно, что такой аппендикс, как нынешние республики, России особенно не нужен – что у нас есть такого, чего в России нет?.. – рассуждают бойцы. – Но время идет, и людям под Украиной промывают мозги, особенно молодежи. То есть их становится больше, а нас становится меньше…

Такие разговоры ведут и мирные жители Донецка, только в их тоне куда больше обиды, истонченных, источенных войной нервов. Люди, находящиеся не возле войны, а непосредственно на ней, таких эмоций себе позволить не могут. Наверное, это как та разница между адреналином и страхом, о которой говорил Алексей.

Поблизости уже бродят бойцы в полной выкладке – и Роман мягко хлопает ладонью по столу. Я понимаю, что мне пора откланяться: в части запланированы занятия на полигоне.

На прощание касаемся негласного моратория на упоминание боевых потерь в информационном поле – это то, что задевает военных едва ли не больше житейских трудностей, да и опасностей службы. Несмотря на то, что после перевода ополчения в формат регулярных подразделений многие приходят на службу, как на работу, с которой на Донбассе прямо скажем не ах, воевать лишь за деньги человек не будет. Главные мотивы – другие; наряду с «отступать некуда» один из них, как бы наивно ни прозвучало, слава. В случае боевых подразделений – порою обращенная в посмертие; то самое, пресловутое «Рожденный воином – будет жить вечно», которым часто провожают павших. Этой древней воинской привилегии, привилегии человека, защищающего и рискующего жизнью за своих – род, город, народ, – людей, таким образом, лишают.

– Есть у нас герои прославленные – и есть неизвестные… – горько роняет Роман, открывая передо мной дверь машины.

Обратно едем с ветерком; водитель Алексей рассказывает, как пришел в «Восток» зимой 2015-го:

– Я из Шахтерска, работал в шахте и ГРОЗом, и проходчиком, а на начало войны был водителем на хлебозаводе. Уже война вовсю, а я хлеб людям вожу… Ну, кто-то же должен. На Шахтерск и Торез оставалось два водителя, все остальные дали деру. Потом хлебозавод закрылся – и я пошел служить. И вот, снова кручу баранку.

В отличие от Алексея из Астрахани, его тезка из Донецка легко делится секретами вождения машины под обстрелом:

– Надо вилять, гнать, даже если колесо пробили, на дисках, неважно… Снайпер при движении не очень эффективен, но как-то мне в машину двенадцать пуль всадили. В другой раз пробило осколком бензобак. Хорошо, на излете был, не горячий уже, поэтому я не загорелся…

В Донецке я прошу закинуть меня в кафе «Легенда», где традиционно собираются как военкоры, так и донецкая богема, – но центр города Алексею явно знаком хуже, чем прифронтовая зона, и он привозит меня на бульвар Пушкина. По-видимому, в его представлении здесь сосредоточены все кафе города Донецка. По бульвару фланируют нарядные люди, от большинство из которых проблемы военных далеки настолько же, как и от среднего жителя Большой России.