11 мая Донецк отметил шестилетие Республики; дата – по референдуму о независимости Донбасса. Из-за коронавируса общественные мероприятия проводить не стали, но и без этого можно было заметить, что люди региона скорее привыкли к своему статусу, нежели испытывают по его поводу энтузиазм, которым был отмечен, например, 2015 год. Тогда, по воспоминаниям горожан, это был праздник выживших и выстоявших, сейчас же для большинства – это скорее очередная отметка на затянувшемся пути к признанию Россией, да и к самой России.

Еще один момент – в несомненно ожившем и снова многолюдном городе доля людей, в свое время сделавших свой цивилизационный выбор и переживших с ним самые тяжелые времена, сродни доле активного вещества в растворе, которая окрашивает его в характерный цвет. Они по-прежнему держатся друг друга; возможно, даже узнаю́т себе подобных по выражению глаз. Встретить их можно где угодно, но если искать целенаправленно – то там, где труднее. Возле войны.

С военврачом Ольгой Ткаченко, позывной «Лиса», мы познакомились на празднике батальона «Восток», начмедом которого она стала летом 2014-го.

Мы сидим в знаменитом кафе «Легенда», которое не закрывалось даже в горячую фазу конфликта, и стало своего рода штабом военкоров. Логин wi-fi здесь до сих пор с подковыркой: «moksha». «Дикой мокшей» украинские националисты называли пророссийских дончан.

На празднике Оля показалась мне «своим парнем», но сейчас она собрана, временами проступает даже некоторая жесткость.

– Чем ты занималась до войны? Какие были планы на жизнь?

– В 2006 году я закончила Донецкий мединститут, в 2008-м – интернатуру, в 2012-м – курсы первичной специализации; работала ординатором отделения нефрологии в ДОКТМО[56], в народе – больница им. Калинина, так она называлась раньше. Писала диссертацию. Увлекалась туризмом, по скалам лазали с друзьями. Еще в сентябре 2013 года я была в Киеве на конгрессе нефрологов, всё было нормально, мы хорошо общались с докторами из разных областей Украины – и профессионально, и дружески. Вообще я была человеком достаточно аполитичным, и не могла предположить, что в ноябре начнется то, что началось: Майдан, «коктейли Молотова» в ребят-милиционеров, затем стрельба в обе стороны… За всем этим мы в Донецке следили. 1 марта 2014 года я в первый раз пошла на митинг. Родителям сказала, что иду на выставку «Мир камня» в здании оперного театра. А пошла – на площадь. Мы там хотели встретиться с друзьями, в итоге в толпе не нашлись… Но я оценила, что там были разные люди. Ну, ты знаешь, когда специально людей свозят на боевку, на беспорядки, – обычно подбирается специфический контингент: крепкие парни в трениках. Тут же были совершенно разные люди. Старики, женщины. Все были очень возбуждены. Кричали: «Россия, Россия!» Такое ощущение, что у людей всё время Майдана копилось – и вот, выплеснулось. Но беспорядков в тот день не было. Потом брали ОГА несколько раз, я к этому не стала примыкать. Но я начала искать… какую-то силу, которая сможет здесь разумно противостоять перевороту в Киеве. Посмотрела интернет – и нашла объединение «Патриотические силы Донбасса», которое возглавлял бывший командир донецкой «Альфы» Александр Ходаковский. Я подумала: ну вот, вроде бы серьезные люди. Позвонила им, назначили встречу на 26 марта. В тот день Ходаковский со своей командой обратился к членам «Правого сектора», где постарался донести до них мысль, что происходящее ведет к гражданской войне. Потом, кстати, ему это припомнили в том духе, что он, мол, выступил за единую Украину. Но, согласись, было бы странно желать гражданской войны в своей на тот момент стране… Мы ее и не желали, но начали готовиться. Тогда еще – к самообороне. В «Востоке» так было заведено, что каждый занимается тем, что уже умеет, учиться – не время. По моему мнению, военврачей с курсами парикмахеров быть не может, это же не игра в больничку. Я стала медиком-волонтером; мы собирали медикаменты, готовили медпункт. Медикаменты нам поступали в том числе от жертвователей из разных областей Украины. Чтобы у людей не было подозрений, что кто-то потом пустит их на продажу, я предложила рисовать на каждой упаковке какой-нибудь значок… Помню, из Одессы нам пришла партия таких бинтов, на каждой пачке в углу – цветочек или сердечко. Потом уже случилось 2 мая в Одессе… После этого был организован наш батальон. А 26 мая произошел… тот злосчастный бой за аэропорт. Тогда впервые было много раненых.

– Как именно в «Востоке» была организована медслужба, из каких структурных подразделений она состояла?

– У нас в институте была военная кафедра, так что я имела некоторое представление об организации помощи в условиях боевых действий. В соответствии с обстоятельствами мы пошли по следующему пути: у нас был центральный медпункт в расположении части и две выездные бригады, водитель и фельдшер в каждой. Они доставляли раненых в городские стационары, потому что в условиях медпункта мы серьезные операции, конечно, не проводили. В медпункт везли «легких» и еще мы брали туда уже выздоравливающих из больниц, чтобы как-то разгрузить ту же «травму». Кроме наших бригад, работали и гражданские «скорые», но зачастую они не могли подъехать близко к местам боев, к тому же по ним же тоже стреляли, а они заметные… Затем появились штатные медики и полевые пункты на некоторых отдаленных позициях, комплектовались они в основном медбратьями, медсестрами, иногда фельдшерами. Врачей «Восток» на «передок» старался не пускать – это, что называется, нерациональное использование человеческого ресурса. Ни один умный командир человека с высшим медицинским образованием на позицию не засунет, потому что так никаких врачей не хватит…

– Когда ты стала из волонтера начмедом батальона?

– Я не первый начмед «Востока»… До меня была доктор, Наталья Васильевна; она погибла. Вывозила раненого с Песок, машина «скорой» шла с выключенными фарами – светомаскировка, и попала в аварию. Из тех, кто находился в машине, в живых остался только парень-санинструктор. В июне 2014-го, получается, я ушла в «Восток», и продолжала работать еще и в больнице, ведь там вообще всего два врача на отделение оставалось на тот момент – я и заведующая, на пятьдесят коек больных, многие же уехали. А в середине лета, после смерти Натальи Васильевны, я стала начмедом батальона, затем бригады.

– Еще потери среди медиков в бригаде были?

– Насколько я знаю, нет.

– Каковы были функции начмеда?

– Я в основном находилась в медпункте и осуществляла координацию, отправляла выездные бригады и распределяла раненых по стационарам, поскольку городская структура здравоохранения была мне хорошо знакома. Страховала передвижение бригад по фронту, чтобы их не задерживали на постах. Организовывала обучение бойцов навыкам первой помощи, чтобы они могли что-то сделать, пока нас нет. Почему мы еще старались пропускать раненых через стационары – там всё официально документируется. А мы понимали, что это сейчас война и неразбериха, но рано или поздно придет бюрократия, лет, может, через двадцать у человека эта травма скажется, и что он тогда кому докажет… Да и то – в то время активно работали украинские информаторы, и многие бойцы опасались называть настоящие фамилии, записывались по позывным или псевдонимам. У нас были случаи, когда в палате лежат человек шесть бойцов, и все по фамилии Иванов. Теперь этим ребятам очень сложно доказать, что те ранения, которые они получили, связаны с боевыми действиями.

– Что было самым трудным в твоей новой роли?

– Конечно, труднее всего – когда знаешь, что делать, а помочь не можешь, потому что нет каких-то расходников или лекарств. Или когда мы довозили человека живым, делали исследование – и понимали, что биологически он уже мертв: например, ему маленький осколок вошел в висок, пролетел через ствол мозга – и всё… Или вчера ты с человеком разговаривал, а сегодня его в мешок пакуешь, теплого. К такому не привыкнешь. Был у нас случай зимой 2015-го, парня вашего, из Питера, пятнадцать минут не могли достать из-под обстрела: комвзвода, фехтовальщик Женя Пятница… У него были перебиты ноги; наложили жгуты, но довезти не успели. Тогда же еще одного парня ранили, он меня до сих пор «крестной» называет. Они приехали, я смотрю – его шатает, и кровь на воротнике; он говорит: это, наверное, не моя, это Женькина. Я вижу маленькую ранку, придавливаю слегка – и оттуда льет. Едем в Калинина, делаем компьютер, у него в мозжечке – осколок. На стол, долго был в коме, потом в России на реабилитации…

– У вас есть какой-то системный подход к реабилитации пострадавших?

– Системно – нет; мы сотрудничаем с некоторыми организациями российскими, сами деньги собираем, иногда есть возможность по государственной линии кого-то отправить на лечение или реабилитацию. Но мы, конечно, не бросаем ни своих раненых, ни семьи погибших, стараемся следить за тем, как люди живут, оказываем материальную или иную поддержку. Конечно, это еще зависит от того, как сложились отношения в конкретном небольшом подразделении; если они держатся друг друга, то они и соберутся вдове или инвалидизированному человеку крышу перекрыть, и с работой помогут. Конечно, мы не можем помочь всем; но это чаще всего происходит тогда, когда мы просто не знаем о тяжелом положении конкретного человека… Поэтому я всегда говорю бойцам – если вы знаете, что кому-то трудно, – не молчите.

– Непростой вопрос: я замечала, что иные «люди четырнадцатого» испытывают сейчас чувство разочарованности – кто-то по той причине, что остался один на один с последствиями ранения или психологической травмы, другие не могут найти себя в мирной жизни, или накладываются не оправдавшиеся ожидания на скорую победу и перемены к лучшему… Бывший «Восток», по моим ощущениям, на этом фоне несколько отличается – в хорошем смысле; но всё же – как лично у тебя с этим?

– Ну ты же понимаешь: когда люди находились на передке, где делили и хлеб, и последние патроны… Там, в окопах, разногласий не было: день простоять, ночь продержаться, рядовым бойцам было вообще не до того, что наверху происходит. Да и вообще военная среда – достаточно закрытая, и живет по своей логике: есть свои, есть чужие, с добром и злом тоже всё понятно. Сейчас на тех, кто из этой среды вышел, обрушивается огромный поток дополнительной информации, не всегда позитивной, – а они еще живут мерками того времени и той общности. Поэтому, наверное, те, кто остаются на службе или около, кого ты видела у нас, несут до сих пор некий оптимистичный настрой. Наше руководство потому и старается предоставлять ветеранам какие-то посильные позиции: инструктора, старшины по хозчасти или даже просто ворота открывать. Что касается меня лично, то я ни о чем не жалею. Как бы пафосно это ни звучало, наш маленький кусочек земли показал ряду людей на Западе, что они не всё решают на планете, что есть люди, которые имеют мужество отстаивать свое.

…Мы еще некоторое время разговариваем с Ольгой; она рассказывает мне о своем новом хобби – декоративно-прикладное искусство: роспись по ткани, декупаж. Показывает мне фотографии своих работ. «Как у нее еще и на это есть время», – удивляюсь я про себя. Помимо службы, которую она продолжает уже не в «Востоке», доктор Ткаченко по-прежнему работает ассистентом на кафедре в отделении нефрологии на четверть ставки – «надо же кому-то дежурить».