С этой невысокой и миловидной, хоть и уже немолодой блондинкой мы встречаемся в центре Донецка. Идем от Университетской улицы к бульвару Пушкина.
У моей собеседницы то и дело звонит мобильный. «Когда ветки уберем? На днях, не беспокойтесь. Грязь во дворе? Завтра отправлю к вам людей». Нажимая отбой, она поясняет: «Дворники с обеда вернулись выпимши – и вот, не убрались в том дворе… Ох, беда с ними». Александра Михайловна Валько – мастер техучастка жилищно-коммунальной службы Донецка, в должности уже год. До этого работала в социальной столовой, а до войны – в Горгазе города Ясиноватая, и была депутатом сельсовета КСП[34] «Первомайское», что километрах в двадцати от Донецка.
В январе-феврале 2015 года она почти три недели провела в украинском плену.
– Я решила, что буду всё рассказывать, не буду молчать. Чтоб люди знали, какие они, нынешние нацисты, – говорит Александра Михайловна.
– Как вышло, что вы попали в плен ли, тюрьму?
– В начале мая 2014 года мы готовили референдум о независимости Донбасса. Как депутат Первомайского совета, я принимала в этом активное участие. Могу сказать, что военных у нас на участках – не было, под дулами автоматов никто народ голосовать не загонял, а явка была реально высокой… Куда больше, чем, к примеру, на президентских выборах, которые я тоже повидала: я депутатом была с 2007 года. В конце мая четырнадцатого, когда начались боевые действия, в поселок зашли ополченцы. Стояли они на блокпостах и по окраинам. Я им туда привозила поесть – у меня было хозяйство хорошее: бычки, телочки, поросята, куры-гуси, кролей штук двести было. И вот я этих кролей резала, с картошкой сделаю – и везу хлопцам, подкормиться. До конца июля так прожили, конфликтов с военными ДНР я не помню. В конце июля начались у нас активные бои, и к началу августа ополченцев выбили и зашли к нам украинские военные, в основном это были «правосеки» – батальоны «Днепр-1»[35] и «Азов». На моей работе создалась такая ситуация: мы – Ясиноватский Горгаз, Ясиноватая – под ДНР, а Первомайское – под украинцами. Мы созванивались с Ясиноватой, они мне говорят – у вас повреждения газопровода, чините, чтоб не было утечки и взрыва не дай бог. Я собирала бригаду, сама верхом на мотоцикл, и ехали ремонтировать. А потом, где-то в октябре, к нам в Первомайское ввели тяжелую боевую технику – танки, артиллерию. Они стояли в центре села. И вот я по старой памяти организовала народ, составили петицию и пошли к украинским военным с требованием вывести эту технику. Потому что началась бы артиллерийская стрельба – были бы вторые Пески[36]. Мне их главный тогда пальцем этак погрозил, но технику они вывели, поставили в полях и посадках. Ну и потом – когда начали добробатовцы грабить дома – я, конечно, тоже не молчала.
Новый год в Первомайском прошел тихо – комендантский час, народ сидит по домам. Александра Михайловна в то время уже жила в большом семейном доме одна – дочь ее осталась за линией фронта, на территории ДНР.
– 27 января, около одиннадцати ночи, мне сломали двери и зашли человек двенадцать – в форме, с оружием и закрытыми лицами.
Женщине натянули на лицо шапку, поверх дополнительно замотали скотчем. Руки тоже перемотали скотчем. Забрали все документы, оба мобильных телефона, посадили в машину и повезли. Еще в машине начали бить.
– Сказали: мы тебя сейчас повезем на Пески к военным и заставим разминировать поля.
Следующие девятнадцать дней Александру Михайловну содержали на шахте «Россия» – такой вот своего рода черный юмор. Обвиняли в работе на российскую разведку и разведку ДНР, в корректировке артиллерийского огня.
– Я родилась в Коми АССР, значит – русская шпионка… По работе я должна была собирать показания счетчиков, ездить по адресам тогда было невозможно – и вот мне люди отправляли показания смсками: имя и цифры. И показания счетчиков этих в телефоне свою роль тоже сыграли – что это за цифры?!. Еще одно обвинение было – «организатор вывода техники ВСУ из села», то есть и ту петицию мне припомнили. Я сама уже не всё помню. Я бы на самом деле не хотела это помнить. Потому что они не девятнадцать дней у меня забрали, а двадцать лет жизни… То, что было до войны – дом, сад, работа, друзья-соседи, – всего этого больше нет.
Били жестоко – резиновым молотком для укладки плитки, ломали ногти. Шантажировали дочерью, утверждая, что ее тоже взяли в плен. Одиннадцать дней не снимали наручники. Практически не кормили, не выводили в туалет.
– По-большому я не ходила – нечем. А мочилась прямо в штаны. Потому что попробовала один раз снять брюки, но поняла, что я в наручниках снять-то может и сниму, но натянуть обратно уже не смогу. И так и буду стоять – здравствуйте, я ваша тетя, с голой, простите, жопой. Поэтому к концу срока у меня, конечно, и грибок пошел в паху, и мотня эта между ног вся прогнила, лохмотья одни висели на поясе.
Я предлагаю Александре Михайловне опустить эти подробности в публикации.
– Не нужно, – говорит она. – Пиши всё.
– Был, правда, один солдат, с Западной причем Украины, судя по говору, который мне всё: мамо, мамо… Он мне носил воды, обрабатывал раны от наручников, а как-то говорит: мамо, откройте рот. И стал класть мне за щеку тонкие ломтики сала. И говорит потом: вы их сразу не ешьте, посасывайте, потому что я только через несколько дней снова выйду, тогда еще принесу. А я и хотела бы – не прожую: зубы почти все выбили.
В остальное время узницу поили белесой жидкостью, которую тюремщики между собой называли «витаминчиками».
– Думаю, там была какая-то наркота, потому что после приема у меня начинались странные эффекты: голоса говорящих будто плавали, а один раз вообще случилось что-то вроде видения – луч из окна, заложенного мешками, упал на дверь и я увидела на ней лик Иисуса Христа. Я не особенно верующая, но тут упала на колени и начала молиться. Кроме Отче наш, я ничего не знала, но тут будто голос какой-то говорит: Псалом 50, Псалом 26, и я читаю: «Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться?» А еще я пела и сама с собой разговаривала. Думаю, спас меня ангел-хранитель мамы покойной, или же ее душа, мне об этом потом и одна женщина сказала…
Через одиннадцать дней Александру Михайловну перевели из одиночки в помещение, которое она называет «морозилкой». Это была комната с голыми цементными стенами, без батарей, на стенах – следы от пуль и следы крови.
– Они мне тогда сказали – скоро тебя повезем на суд. Врач в Донецке потом предположил, что в холод поместили, чтобы немного спали отеки от побоев. Там я провела два дня и застудила почку.
Затем еще дней пять Александра Михайловна провела в спортзале, куда время от времени подселяли других пленных. Там была женщина, которую много раз насиловали, после чего она пыталась повеситься, и молодой мужчина, которого сильно били.
Наконец, зашли двое военных и сказали – собирайся.
– Я им: а что мне собирать, всё на мне. Снова натянули на лицо шапку, наручники сняли и замотали руки скотчем. В машину рядом со мной сел солдат, впереди рядом с водителем, как я потом поняла, следователь. И он говорит солдату: накрой ее броником, а то не дай бог нарвемся на «правосеков». Потом заехали, как поняла, в комендатуру, взяли документы. И следователь начал их в машине листать, и читает вслух мои пункты обвинения: организатор вывода техники, ростовская диверсантка, корректировщица, радистка, мать террористки… «Ну нифига себе, – говорит, – на бабусю понаписали». Везли меня долго, я попросила попить, они купили мне бутылку воды. Привезли, вывели, сняли с меня скотч, поправили шапку. Читаю: отдел милиции. Следователь в окошечко подает мой паспорт, мне оттуда журнал – распишитесь, когда вы поступили. У меня пальцы все в язвах, лунки ногтей загноились, еле расписалась. Вошли в помещение; это было 14 февраля, день влюбленных, и там у них типа корпоратив – шарики, шампанское, закуски, торт. Сидят люди, среди них женщина, вроде как главная – прокурор или что-то вроде. Она так нос рукой закрыла – что это за бомжиху вы привели? А от меня реально воняло. И тут они между собой: вы на нее посмотрите, какой Мариуполь, она черная вся, не довезем. Давай ее под подписку о невыезде. Подсунули мне бумажку, снова еле расписалась. Предупредили – по повестке являться в комендатуру в Красноармейск. И вернули документы – паспорт, удостоверение Горгаза.
Полицейские отвезли Александру Михайловну домой в Первомайское. По дороге им звонили добробатовцы – с требованием вернуть узницу. На прощание следователь посоветовал женщине не ночевать дома, и добавил: вообще, чем скорее вы отсюда дернете, тем будет лучше для вашего здоровья.
– Подъехали – соседи уже бегут. Я шла по двору и скидывала с себя эти лохмотья вонючие. В дом зашла голая уже. Включила бойлер, сразу в душ, и не помню, сколько там стояла… Слышу, уже соседи в доме: Михална, Михална, ты где?.. Пойдем к нам, мы кушать приготовили. Привели меня, а я есть не могу… Потом еще долго, чуть как следует поем – и сразу рыгаю.
Назавтра же Александра Михайловна взяла справку для проезда через украинские блокпосты, указав местом назначения Западную Украину, Ивано-Франковскую область – у нее польские корни, и там, как и в России, родня. Потом села в автобус и уехала в Донецк.
– Меня на посту украинском даже и не спросили эту справку. Я платок намотала – лица-то нет, взяла пакетик и поехала. Ну, что с бабули взять…
– Почему, вы думаете, вас отпустили?
– Ну меня ж соседи хватились быстро, сначала думали – вывезли в камыши, побили, как было с другими… Скоро домой приползу. А тут время идет, меня нет. И с Горгаза писали, и отовсюду.
Скорей же всего, освобождение депутата Валько стало результатом сложных договоренностей между бывшими соотечественниками по обе линии фронта, всех нюансов которых не узна́ет никто, кроме непосредственных участников.
В Донецке Александра Михайловна долго лечилась – прошла челюстно-лицевую, травму, неврологию, судмедэкспертизу, психологическую реабилитацию. И в мае 2015-го устроилась на работу в социальную столовую.
– Ее там поначалу называли – «чудненькая», – рассказывает дочь. – Хочу, говорит, поваром работать, а они между собой: а она пальцы себе не отрежет?..
Мы выходим из кофейни на бульваре Пушкина и идем в сторону участка Александры Михайловны. Она то и дело здоровается с людьми.
– Народ на моем участке живет хороший, интеллигентный – преподаватели университетские, инженеры, – рассказывает она. – А здесь у входа флаг республиканский какой-то подранный, надо к ним зайти, сказать, чтоб к праздникам новый повесили.
Когда мы подходим к дому, где располагается контора техучастка, Александра Михайловна показывает высотку неподалеку.
– Это общага, я там живу уже шестой год; нам с дочерью дали комнату, временно. Вон, видите окно с флагом ДНР? Мне некоторые говорят: сними флаг, не дай бог пальнут диверсанты какие-нибудь. Но я уже ничего не боюсь.