В первую зиму в Донецке мне бросались в глаза некоторые вещи, которые за яркостью других впечатлений не были заметны в «командировочном» режиме, а после смазались, став привычными. Например, обилие ломбардов и похоронных контор. Даже в центре города – например, в районе Крытого рынка, – появлялось ощущение, что горожане только и делают, что закладывают фамильные ценности и кого-то хоронят. В рабочих же районах от частоты предложений расстаться с собственностью или упокоиться с миром можно было впасть в депрессию и безо всякой войны. Впрочем, поскольку у меня, в отличие от местных, были пути отхода, вместо уныния это рождало глухое бешенство на ситуацию, в которую попали люди, вставшие за единство с моей страной, абсолютные лоялисты, подкрепившие верность «русскому миру» собственной кровью и лишениями.

От этого безрадостного городского пейзажа военные корреспонденты обычно убегают на фронт. У меня пока не было военной аккредитации, поэтому я много занималась темой, зацепившей меня еще в семнадцатом, – темой существования мирных граждан, которые не просто угодили на войну, но научились жить в ней.

В свое время одна из моих собеседниц рассказала мне о «красных» и «серых» зонах Донбасса, где люди живут или в непосредственной близости от позиций республиканской Народной милиции, или даже между позициями ЛДНР и ВСУ. Тогда эти зоны представлялись мне как некий фантастический пейзаж, наподобие «Зоны» у Стругацких. Со временем я поняла, что такой «Зоной» была, по сути, вся территория непризнанных республик – или Территория, как я вскоре привыкла называть ее вслед за некоторыми своими собеседниками из военных. Что же касается «серых» и «красных» зон, то выглядели они очень просто: за блокпостом, иногда находившемся на краю застройки, иной раз – прямо посреди района или поселка, продолжалась человеческая жизнь: люди копались в огородах, латали поврежденные обстрелами дома, кормили домашних животных, даже растили детей. Разница была в том, что в зонах этих многие дома были покинуты хозяевами, а в обитаемых, почти в каждом, кто-нибудь из семьи был в ходе этой войны ранен или убит. А еще здесь не ходил общественный транспорт и сюда не ездила «скорая». Транспорт – только личный, или «одиннадцатый маршрут», как пошутили мои знакомые старички в одном поселке «красной зоны», то есть – одна нога здесь, другая там. Учитывая обстоятельства постоянных обстрелов, в шутке этой была доля черного юмора. Функции «скорой помощи» выполняли военные, с которыми у жителей, как правило, был налажен прямой контакт, натуральный обмен, а где-то – и почти семейно-родственные отношения. Социальная помощь в таких местах осуществлялась энтузиастами вроде Евы или же волонтерами различных гуманитарных организаций, а роль массовых праздников выполняли раздачи «гуманитарки», после которых жители оперативно разбегались по своим домам, чтобы не искушать судьбу и неприятеля.

При этом «прифронтовые» – или же люди, пережившие этот опыт, но помнящие о нем, даже когда война откатилась от их домов, – каждый раз оказывались радушными хозяевами и интересными собеседниками, а рядом с человеческими трагедиями здесь помещались примеры поразительного жизнелюбия.