Несмотря на замкнутость Территории – любое пересечение границы РФ/ЛДНР считалось Украиной незаконным, и в этой позиции, как и по многим другим пунктам, Киев поддерживали большинство стран так называемого «цивилизованного мира», – на улицах Донецка то и дело можно было услышать иноязычную речь. И это касалось не только сотрудников миссии ОБСЕ и крайне редких корреспондентов из-за пределов постсоветского пространства. Еще в первые годы Донбасс принял множество добровольцев со всех краев света, в том числе из стран Евросоюза и США. Приезжая сюда с гуманитарной миссией, журналистами или же добровольцами в ополчение, люди эти зачастую не только отказывались от благополучной жизни на родине, но и становились «невозвращенцами», подпадая в своих странах под уголовное преследование.
Не секрет, что поддержать Донбасс перед агрессией нового киевского режима приезжало очень много людей, и людей разных. Но если для большинства русских и бывших советских людей личная причастность была очевидной – в конце-концов, на Донбассе была сделана очередная попытка добить памятное многим цивилизационное единство, – то в резонах людей из дальнего зарубежья, особенно стран так называемого «золотого миллиарда» – Западной Европы и США, было бы интересно разобраться отдельно.
Первый мой собеседник – американский серб Зак Новак, семейное имя – Златко Новкович.
Зак приходит на интервью в кафе «Легенда» с двумя пурпурными розами – одна для меня, другая – для его приятельницы Светланы, которая подсаживается к нам позже. Этот обаятельный, улыбчивый мужчина выглядит, да и ведет себя, словно рок-звезда на пенсии.
– Ты родился в Сербии или уже в Штатах?
– Я родился в США, Нью-Джерси, много лет прожил в Нью-Йорке. Мой отец был монархист, и бежал из коммунистической Югославии после войны. А мама, наоборот, была красной; она поехала в США по партийной линии, там встретила отца и осталась. В детстве я увлекался шпионскими фильмами, потом всю молодость метался между правой и левой парадигмами, параллельно отучился в колледже на фармацевта, но работать по специальности не стал: мы открыли свое дело, виноторговлю. Когда началась война в Югославии и моя страна начала бомбить мою родину, я не выдержал. Да и мать говорила мне: как ты можешь сидеть здесь, когда убивают наших братьев? И я поехал воевать.
Зак показывает журнал со статьей про его отряд.
– Мой командир, капитан Драган, – это идеальный солдат. Много где воевал. Сейчас сидит в хорватской тюрьме, но скоро выпустят, наконец.[27]
– После войны в Югославии ты вернулся в Америку, так? Не опасался преследований?
– Это было еще то время, когда Америка была свободной страной. До 9.11.[28] Тогда американец мог делать что угодно, пока прямо не нарушал законы своей страны. Поэтому никаких санкций мне не было. Меня только вызвали в Конгресс и расспросили о том, как шла война в Югославии по другую, антиНАТОвскую сторону. Удивительно, но американские конгрессмены не знали этого, не знали всей специфики. Но это, оказалось, только начало. Дело в том, что я привез из Сербии трофей – АК. Это был не рабочий автомат, уже не оружие, выхолощенный. Я просто захотел его привезти, на память. И вот как-то мне позвонили на работу, сказали: у тебя в доме все эти ребята – ФБР, ЦРУ… Я приехал, вытащили этот автомат. Отец мой очень разволновался. Меня посадили в черную машину и целым кортежем повезли в те самые Twins[29]. Допрашивали меня по вопросам оружейного траффика. Это было смешно: я только этот автомат и провез, нерабочий. Ну, нарушил что-то, наверное, хотя в Штатах иметь даже боевое оружие не запрещено… И тут я оказался будто в шпионском фильме моего детства: они меня закрыли в этой допросной за стеклом, и рядом стояла бутылочка колы. А я ужасно хотел пить. Но я подумал: вот сейчас я возьму эту колу – и у них будут мои отпечатки, а потом они окажутся, не знаю, на бомбе. Так что лучше не буду брать.
– А что потом?
– Меня отпустили, но сказали жить тихо, избегать даже штрафов за парковку. Потому что я уже на карандаше. Но это полбеды. Хуже то, что многие хорваты и босняки, что воевали с нами, приехали в Америку после войны. А меня пару раз показали по ТВ. И мне стали поступать угрозы.
– А потом ты всё же поехал на Донбасс…
– Да, поехал, потому что как там говорят – нас, сербов, вместе с русскими триста миллионов… Вы за нас, мы за вас. Поехал, если честно, воевать, – но меня здесь уже отговорили. Сказали, что полезнее буду в медиа. Я уже знал важность этой стороны войны по Югославии, капитан Драган тоже уделял ей внимание. Причем многие приемы, которые применялись противником здесь, также мне были знакомы по Югославии. Это всё американские тактики. Как, например, тактика «панического переселения», когда обстрелами мирных городов и сел вызывается поток беженцев, коллапс, гуманитарная катастрофа. Но на Донбассе это не прокатило – здесь очень стойкий народ. Поначалу я работал с Павлом Губаревым: переводил ролики, тексты на английский. Потом стал журналистом, как ты. Сейчас работаю учителем английского. В Америку, наверное, больше не вернусь, – теперь это уже совершенно другая страна, не свободная, не та, что во времена моей юности. В нынешней Америке меня, скорее всего, посадят.
Я обращаю внимание, что разговор за соседним столиком также идет по-английски. Там сидит невысокий человек в полевой куртке и двое местных. Зак замечает мой интерес и говорит: а это вот голландский парень, я, правда, его не особо знаю… Вскоре за столик подсаживается «голландский парень» Паскаль, который просит называть его Пашей.
– Вы интересные вещи тут говорите, – на ломаном русском обращается «Паша». – Я вот тоже приехал, из Нидерландов. Воюю тут.
Паскаль замечает, что я смотрю на его руки, – и прячет их. Под ногтями у него – окопная грязь.
– Приехал в Донецк с друзьями повидаться, – продолжает Паскаль.[30] – Я не всё могу рассказывать, но я тоже здесь давно, как и Зак. Дома был военным. Потом приехал сюда, и даже семью перевез.
– Большая семья?
– Жена и двое детей.
– Почему приехали?
– Я считаю, что современный европейский путь ведет в тупик. Запад всё больше делает зла другим народам.
Паскаль – бывший военный Евросоюза и нынешний боец ДНР, профессионал. Сегодня же вечером он уезжает на передок.
На следующий день мы встречаемся с приятельницей Зака, Светой. Она – конница, в хозяйстве – три ахалтекинца и один странный конь по имени Гранд, гибрид орловского рысака и владимирского тяжеловоза. Света знакомит меня с другой Светой – русской, много лет прожившей во Франции. Та предлагает свести меня с Эруаном, капитаном французской армии в отставке.
В ближайшие выходные мы сидим в беседке и болтаем со Светланами и Эруаном на смеси русского, французского, бретонского и английского. У Эруана одна рука – в бинтах и аппарате Илизарова.
Эруан Кастель, сын французского генерала и капитан армии Французской республики, родился в маленьком селении в сердце Бретани. По-русски он называет его станицей.
– Я участвовал во многих военных конфликтах, преимущественно постколониальных. В начале 1980-х я попал во Французскую Гвиану в связи с путчем в соседнем Суринаме. Там я влюбился в джунгли и потом туда вернулся, уже в качестве экспедиционного гида. Водил экстремальных туристов, археологов, биологов, кого угодно… До этого служил также в Северной Африке, а из армии ушел – после резни в Руанде. После этого я не мог больше глаза закрывать на то что делает Запад на шарике – а он просто ставит своих диктаторов и качает деньги, не считаясь с жертвами. И еще – пытается всё унифицировать, что противно природе и Жан-Жаку Руссо… – смеется. – Мне близка концепция этологии, что мы все – не только и не столько высшие существа, но высшие животные в среде. И нам нужно и с этой средой, и с другими общностями взаимодействовать – разумно. И вот в 2014 году я жил во Французской Гвиане среди индейцев – считай, в лесу. И следил за событиями на Украине, переписывался, в частности, с Инной Кукурудзой из Луганска. И вот в один из дней я получил сообщение от ее дочери: мама больше не сможет вам ответить…
Инна Кукурудза – блогер из Луганска. Женщине оторвало ноги во время украинского авианалета на город 2 июня 2014 года, она умерла в «скорой». Всего от взрыва авиаснаряда на центральной площади города в тот день погибло восемь мирных жителей.
– Ты профессиональный военный… Почему тебя потрясла именно эта смерть?
– Мне приходилось терять боевых товарищей, но в их гибели была логика. Ты взял оружие, ты готов умереть. Инна была гражданским человеком, женщиной безоружной… Это нельзя было вытерпеть.
– Тебя легко приняли на Донбассе?
– Да, я приехал на Донбасс в феврале 2015-го – тогда формальностей еще не было. Воевал в нескольких подразделениях, в том числе в «Оплоте», потом в разведке служил, в итоге осел в «Пятнашке» снайпером. Эту военную профессию часто не любят, но у нее есть свои законы чести: огонь только по вооруженному противнику. Нельзя – по медикам, даже по солдатам без оружия. Категорически нельзя – так, как делают иногда украинские снайперы: ранить мирного – и ждать, что ему прибегут оказывать помощь военные. Я прослужил до сентября прошлого года, когда меня ранило миной. Последнее, что я помню, перед тем как отключился, – лежу на койке, надо мной пакет с русской кровью, которая льется мне в вены… Так что я теперь тоже немного русский!.. – Смеется. – Меня подлатали здесь, но теперь нужна еще одна операция, нужен имплант керамический вместо погибшего участка кости. Сейчас жду паспорта ДНР и операции в России, потому что в Бретань мне пока путь заказан.
– У тебя остался кто-то в Бретани?
– Да, мама.
– За что ты воевал?
– Наверное, за ситуацию идеальной империи, единой в разнообразии, – это наша европейская мечта. Когда со мной в траншее – русский, мусульманин, еврей, камчадал, мы разные, но мы заодно, и всё у нас в порядке. Вы, советские, это воспринимаете как должное – и сильно недооцениваете.
Знакомство с Эруаном Кастелем имело продолжение; поскольку вопрос с паспортом ДНР для него никак не решался, я побеспокоила этим председателя Общественной палаты Республики Александра Кофмана. Тот сначала сказал, что «вопрос паспорта Кастеля на контроле у главы Республики», затем выяснилось, что на этом уровне никаких затруднений нет. Сведений о готовности документа, меж тем, также не поступало. После нескольких бесед на эту тему Кофман позвонил и, возмущенно пыхтя в трубку, сказал: «Ты представляешь… паспорт его давно готов, лежит в отделе, они про него просто забыли. Только не пиши этого в статье, а то решат, что у нас тут одни долбоебы работают».[31] Вскоре Эруану был выдан паспорт ДНР.
Еще одна история касается обстоятельств его ранения; бывший сослуживец Эруана как-то поведал, что того ранило, когда он побежал за котом. «За котиком, блять!» – так охарактеризовал действия бретонца суровый дончанин.
В пору моей жизни в Донецке мы не раз собирались с Эруаном, обеими Светланами и детьми в «Роще», пели русские и бретонские песни. Эруан каждый раз сообщал мне, что планирует скоро поехать на мою родину, в Санкт-Петербург, – но вышло так, что я уехала туда раньше, поскольку российского гражданства на момент начала СВО Кастель так и не получил.[32]