– …В юности я был лишен такой типичной для моих сверстников особенности, как пиетет перед черной икрой, – говорит Морозов, налегая на колу и картошку-фри. – Мои родители не принадлежали к наиболее привилегированным советским стратам – номенклатуре или творческой интеллигенции, но, наверное, меня можно считать москвичом из обеспеченной семьи. В Москву приехали мои деды, затем два поколения семьи работали на «оборонку». В то время, когда мои ровесники читали журнал «Playboy» – и не как нормальные люди, ради голых девиц, а как позднесоветская молодежь, чтобы посмотреть на «другую жизнь», – я читал журнал «Моделист-Конструктор». Учился в 710-й школе при Академии педагогических наук, где самым страшным наказанием было отстранение от занятий на две недели. Наш выпуск 1996 года был последним выпуском старой 710-ки; после преподаватели начали уходить массово – и прежнего уровня не стало. После окончания школы я поступил в МГУ на мехмат, но проучился недолго – как ни странно, меня подвел хороший школьный багаж: мне казалось, что мы изучаем то, что мне уже и так известно… Я забил на учебу – и вылетел со второго курса. Пошел работать по своему среднему специальному, полученному еще в школе, – лаборант-программист. Ну и в военкомат сходил. Медкомиссия нашла у меня ряд проблем по здоровью – лишний вес и заболевания сердечно-сосудистой системы. Врач, помню, сказал: «Вам надо жить осторожно»… Я пришел домой, надел спортивную форму, пробежал несколько сот метров и, что называется, выплюнул легкие. Но после этого стал систематически заниматься спортом, сбросил вес и добился того, что легко пробегал километров восемь. Мы жили на нечетной стороне Рублевки, не где ведомственные дома, а где обычные люди. Бегать и заниматься спортом там были все возможности – вокруг природа, рядом парк и Москва-река, плюс те самые необычные люди построили неподалеку отличную спортплощадку, я там периодически наблюдал этих дядек, служак явно не кабинетных, в отличной физической форме, не мне чета. Три года спустя я пришел в военкомат на положенное правилами военного учета переосвидетельствование. Врач начал переписывать данные из моей старой карты, а я спросил его: «А почему вы не направите меня на переосвидетельствование?» Он посмотрел на меня как на идиота: «Вы что, хотите пойти служить?» Я ответил: «Не то чтобы хочу, но если я должен служить, то я пойду». По результатам медкомиссии мне изменили группу учета – с пункта «а» 47 группы на пункт «б», но я всё равно был признан не подлежащим призыву в мирное время.

…Мы сидим на террасе кафе, теплый южный вечер. Время на Донбассе далеко не мирное, но и войной то, что происходит уже который год, язык назвать не поворачивается. Морозов служил в ополчении, теперь Народной милиции ЛНР, с осени 2014 года по зиму 2015-го, затем занимался волонтерской деятельностью в «Координационном центре помощи Новороссии», теперь снова возвращается на службу.

До этого было – более десяти лет политического «движа», слава патриотического блогера, перенесенный туберкулез и отсидка по нескольким «экстремистским» статьям.

– Как тебя занесло в политику?

– Такое время было, особенно после «оранжевого Майдана» 2004 года, когда люди массово этим заинтересовались…

Я знаю, что далеко не массово. Едва ли не большинству нынешних активистов, что либерального, что патриотического толка, ситуация в стране в то время была, что называется, по барабану.

– Наверное, отправной точкой стал момент, когда моя женщина рассказала, как они выезжали от работы в провинцию, и за ними бежали местные дети – в надежде, что богатые москвичи дадут им денег… – задумчиво говорит Морозов. – Дело в том, что когда с приходом Путина мы из страны, где происходит постоянный пиздец, превратились в страну, где не происходит ничего, мне в принципе было ясно, что переключили – телевидение, а вот реальность – не переключили.

В то время Морозов сошелся с национал-патриотами – Константином Крыловым, Егором и Натальей Холмогоровыми. При этом себя он националистом все-таки не считает:

– Россию в свое время просрали, СССР просрали тоже, и если мы не прекратим бесконечно обсуждать, кто был не прав в прошлом, и не начнем управлять реальностью, то просрем страну снова.

В то время Морозов познакомился с несколькими единомышленниками, готовыми, по его словам, не только говорить и писать, но и действовать.

– После «оранжевого Майдана» 2004 года на Украине мы пришли к выводу, что наше руководство попросту не понимает, с чем может столкнуться. Либералы тогда осознали перспективу использовать молодежь, кинув ее под дубинки… А проправительственное движение «Наши» представляло из себя, по сути, стабфонд молодежной политики – то есть молодняк туда затаскивали попросту для того, чтобы они не пошли куда-то еще. Но, поскольку карьерные лифты для них открывались в редком случае, те из них, кто не зажил обычной жизнью, спустя некоторое время пошли в ту же оппозицию. Как Маша Дрокова, фурия контрреволюции, которая спустя время получила американскую грин-карту. А я понимал: если у нас прокатит то, что прокатило на Украине, – то масштабы будут куда бо́льшими, будут миллионы потерь. Летом 2005 года в Москве витал дух Майдана. Было полное ощущение, что вот-вот – и начнется. Как-то раз мы сидели с товарищами и говорили о том, что если у «оппов» получится раскачать страну, то надо будет добыть пару противотанковых гранат и порадовать молодых либералов на каком-нибудь их мероприятии…

– Ты хочешь сказать, что вы обсуждали теракт?

– Это был план отчаяния. Конечно, это был плохой план. Но, так или иначе, в то время как в сети над нами глумились из-за «помидоринга»[15] Яшина – мол, всё это несерьезно, – мы сидели на кухне и приводили в порядок старый обрез.

Всё это напоминает мне будни эсеровской ячейки, как их описывают в литературе. Не удержавшись, я задаю Морозову вопрос, не было ли у него в роду каких-нибудь пламенных бомбистов.

– Нет, у меня довольно простые предки, по маме – подмосковные крестьяне, а отец – из поморов.

Что ж, северные староверы тоже были людьми весьма радикальными и крутого нрава.

– Не могу не спросить: что же тебя, благополучного москвича, так ожесточило?

– Наверное, для этого человеку надо столкнуться со злом. Я с ним столкнулся. Я сталкивался с ним постоянно.

* * *

Как бы то ни было, жестокий «план отчаяния» ячейки Морозова не был реализован. Вместо него состоялся упомянутый «помидоринг» Яшина, а также акция под кодовым названием «мышиный Майдан» (или «Крысинг», как чаще пишут в интернете). 9 октября 2005 года в Москве должен был состояться митинг-концерт либеральной оппозиции «Я свободен» при участии ряда рок-групп. Накануне Морозов со товарищи объявили в сети, что «небольшая коммуно-фашистская организация ищет добровольцев на ненасильственную акцию» противодействия либеральному митингу. Термин «коммуно-фашистская» был элементом сетевого троллинга – при всей радикальности средств собственные убеждения Морозова скорее прагматичны, нежели радикальны:

– Есть скомпрометированный Гитлером термин «жизненное пространство», который, тем не менее, сам по себе неплох… Жизненное пространство народа – это совокупность комфортной природной, экономической, техногенной и культурной среды. В такой среде людей становится больше – и живут они лучше, интереснее. Я за то, чтобы русских людей было больше и жили они лучше. Англосаксонская колониальная политика построена на том, что эти ребята, пользуясь внутренними противоречиями, методом «цветных революций» прокалывают страну-жертву, как пузырь, и начинают выкачивать жизненное пространство ее народа…

Идея же акции «мышиный Майдан» родилась так: приятели вспомнили об обыкновении своих противников привлекать к уличной активности женщин и девушек.

– Один из нас сказал – а что будет, если кинуть в девчонку мышь?.. – рассказывает Морозов. – Мы переглянулись. Так родился, что называется, ход.

Нужное количество мышей и крыс добыли в Радиологическом институте. На митинг Андрей пришел без помидоров, зато со студенческим чертежным тубусом. Его тщательно обыскали, дали значок «Я свободен» и пропустили внутрь оцепления, при этом не оставляя вниманием. В какой-то момент активистам оппозиции показалось, что проникший в их стан вражеский агент готов предпринять нечто вредоносное.

– На меня прыгнула группа их молодняка, тубус раскрылся… А в нем было двойное дно, под которым – мыши. Всего две. Но они уже поняли, что это только начало, а дальше будет, наверное, массированная мышиная атака…

Одного мышиного диверсанта оппозиционеры в панике растоптали, а нейтрализованный Морозов оказался в автозаке. Там полицейский старшина, только что пообедавший гамбургером, спросил у него, чем он, собственно, отличился. Морозов показал старшине растоптанную мышь. Того стошнило.

В это время либеральные активисты были заняты выловом остальных носителей мышей. Искали их по портретам оппонентов, распечатанным с портретов-аватарок в «Живом журнале», и сдавали полиции.

– Цели нашей мы добились, – резюмирует Андрей. – «Демократы» под девизом «Я свободен» повязали два автозака людей. А мыши попросту разбежались.

По результатам инцидента либерально-демократическая оппозиция была на время дискредитирована, а журналист Олег Кашин написал статью «Двенадцать мышей в спину революции».

– Расскажи, а как тебе удалось попасть на нары?

– В начале 2007 года, перед народным сходом против улицы Кадырова в Москве, наши власти решили выступить превентивно и арестовать организаторов схода. В частности, была задержана широко известная в националистических кругах Ольга Касьяненко; по ее поводу еще бытовала шутка о том, что и революцию москвичам будут делать украинские гастарбайтеры – сама же она с Донбасса… И вот сидим мы своей компанией и обсуждаем, как бы помочь Ольге. Люди говорят всё больше о том, как бы занести ей покушать или обеспечить адвоката, чтобы ее на третьи сутки, после истечения срока административного задержания, не посадили. А во мне поднимается пусть контролируемое, но сильное чувство недовольства ситуацией, как я ее вижу: что власти взяли в заложники нашего человека, типа – сидите и не выёбывайтесь! – ну, мы и сидим… Когда все разошлись, я начал думать, как сделать, чтобы эта ситуация не выглядела игрой в одни ворота. А мы уже за некоторое время до того начали проводить разведку офисов «Единой России». Тогда нелюбовь к «Едру» как основному генератору роботов, которые съедают наше будущее со своими незамутненными нравами, завязанными на тотальное воровство, еще не была мейнстримом. Ну, а мы уже выясняли, где находятся партийные офисы, какие из них находятся не в жилых домах… И выяснили, что центральный офис находится как раз в здании бывшего исполкома на Кутузовском. Там нет охраны по периметру, нет видеокамер, а главное, на первом этаже одна из комнат вся забита горючими стройматериалами, а на втором этаже лежит архив документов. То есть всё это будет прекрасно гореть. И еще у меня тогда как раз в переделке лежал очередной обрез. Зачем? В 2006 году мы решили заготавливать обрезы 16-го калибра как основное вооружение «второй линии» для наших людей на начало повсеместной вооруженной борьбы. Выкупались у людей старые или поломанные «тулки», чинились, проверялись, укладывались в запас. И когда в конце 2005 года мы ездили на Украину и беседовали там с людьми, прорусски настроенными, мы договорились, что если начинается у нас [цветная революция], то они приезжают помогать нам, если у них – то мы к ним приезжаем. То есть мы готовились, тем более что в начале 2007-го было ощущение, что именно у нас вот-вот начнется… Кстати, эти договоренности существенную роль сыграли в четырнадцатом году. Ну а тогда, после задержания Ольги, я решил: а пойду-ка я и сожгу нахрен центральный офис «Единой России». У меня, правда, возникло две проблемы. Поскольку я не пью, то дома у меня не было пустой стеклянной тары для изготовления «коктейля Молотова», бутылок с зажигательной смесью. Но я использовал бутылки из-под «колы». А поскольку я еще и не курил, то и зажигалку я схватил единственную, что была в доме; я ее использовал, чтобы для пластиковых моделей вытягивать мелкие тонкие детали. Из подъезда я вышел около часа ночи, метро уже не работало, и я пошел пешком в сторону центра. Тут навстречу мне попадается влюбленная парочка. Я неловко поворачиваюсь – и из-под полы куртки у меня вываливается обрез. Я вытряхиваю из уха наушник и пытаюсь засунуть обрез назад под куртку. Хорошо, они ничего не заметили. Ну, подхожу я к офису «Едра» – и тут выясняется, что моя зажигалка не работает. И не подойдешь же в такой ситуации к прохожему со словами – мужик, огонька не найдется? А пойдем-ка сожжем офис «Единой России»?.. Но у меня по-прежнему был обрез, по плану ведь было как – разбить окно выстрелом и кинуть туда бутылку с бензином. Здание пустое, жертв не будет, это такая предупредительная должна была быть акция: мол, не надо так с народом, который не хочет улицу Кадырова, и имеет на это право… В общем, я выхожу из-за здания – и вижу огромную светящуюся вывеску «Единой России» на фасаде дома, с медведем этим. Приходит решение: вот ее-то мы и сложим! Я пальну из обреза, и она пойдет мелкими кусочками. Ну, бабах из обреза, из двух стволов, и – ничего. Вывеска горит. В итоге после выстрела уже картечью потухло три четверти этого панно, а одна четверть горит… Картина такая: четыре часа утра, Москва, Кутузовский проспект, над ним светится огромная медвежья жопа.

…Как ни удивительно, операция «Медвежья жопа» вполне могла бы сойти Морозову с рук – на обратном пути он даже проехался с обрезом в московском метро – если бы не цепочка последующих событий. С беспечностью, если не отмороженностью абсолютного пассионария через несколько дней мой собеседник описал свои противоправные действия на своей страничке в «ЖивомЖурнале», еще и с фотографиями. Реакции правоохранителей не последовало – мало ли, кто что пишет в интернете?..

Но через несколько месяцев, в канун Дня Победы, какая-то горячая голова разбила кувалдой мемориальную доску «казакам фон Паннвица», самодеятельно установленную на территории одного московского храма близ метро «Сокол» «группой казаков нетрадиционных мест проживания». История этой доски казакам-коллаборационистам туманна; Морозов утверждает, что с нее кормилась группа белогвардействующих националистов, включая небезызвестного Яниса Бремзиса, которые зарегистрировали ее в структурах ФРГ как «памятник немецким воинам», привлекали на мероприятия у знака немецких официальных лиц и получали от них определенные дотации, таким образом, фактически, продолжая дело коллаборационизма. И вот 8 мая 2007 года эта доска была уничтожена неизвестным активистом. Морозова по доносу вызвали на беседу в отдел полиции как человека, предположительно причастного к уничтожению доски. После беседы в полиции Морозова отпустили, предварительно сверив с видеозаписью, на которой был разрушитель плиты. Но приключения на этом не закончились.

По словам Морозова, дело «плитки» тогда стало бомбой, взорвавшей партию «Великая Россия», в которую политтехнологи собирали всех имевшихся национал-патриотов, в том числе бритоголовых, а хедлайнером партии был Рогозин и еще несколько человек. Отношение к инциденту, к коллаборационистам и т. д., раскололо партию, похоронило вложенные в нее довольно большие деньги – и кого-то надо было за это наказать. На фоне этого ныне радикально перекрасившийся Армен Сумбатович Гаспарян – тогда видный белоделец и антикоммунист – вбросил информацию о том, что плитку сломал именно Морозов. К тому же доносы от идейных противников на Морозова продолжали поступать: «причем они успели достать этими своими письмами счастья и УБОП, и Прокуратуру, и все надзирающие органы, и даже ФСБ… Степень идиотизма дошла до того, что они угрожали полиции своими связями в БНД – германской разведке, а потом жаловались на их бездействие “федералам”», – рассказывает Андрей. Наконец, кто-то из «доброжелателей» Морозова домотал его блог до реального «состава» – той самой февральской акции у офиса «Единой России» на Кутузовском.

Брала его группа оперов и следователь, которые шли закрывать «блогера» и очень удивились, обнаружив в квартире ружье. Поскольку сопротивления он не оказал, ружье сдал сам, на работе характеризовался положительно, то Морозова вскоре выпустили под подписку о невыезде. По совокупности все его подвиги скорее всего тянули всего лишь на условный срок. Но в это время, по предположениям Морозова, у Яниса Бремзиса (один из тех самых «доброжелателей») появился союзник в правоохранительных органах, который внимательно прочел его Морозова записи в «ЖивомЖурнале» и указал на состав по 280 и 282 статьям УК, а также – «предложил сменить фамилию доносителя и занести бумаги в правильный кабинет». 17 декабря 2007 года после очной ставки с Бремзисом Морозова арестовали по 280-й, 282-й, 222-й статьям и еще по двум эпизодам 213-й статьи, та самая «хулиганка» со стендом «Единой России», – то есть пять «картинок», как говорят на жаргоне.

– Как тебе сиделось?

– В правильной тюрьме один арестант не может ударить другого арестанта, матом ругаться тоже строго не рекомендуется. Вообще это место, где человек понимает, что за любое свое слово придется отвечать.

Морозов рассказывает о тюремном быте не то чтобы с чисто отрицательными эмоциями.

– В детстве добрые учителя водили нас в походы, поэтому я достаточно легко приспосабливался к спартанским условиям… Стричь себе ногти выломанным из станка бритвенным лезвием не казалось мне чем-то из ряда вон выходящим. Кстати, из-за этого разломанного станка у меня в деле в свое время появилась отметка «суицидника».

– А тебе такая мысль не приходила?

– Конечно, временами было чудовищно скучно. Но я знал, что рано или поздно это закончится. К тому же у меня не было внутри ощущения страшной своей вины – того, что может, на самом деле, человека сломать.

– После отсидки не появилось обиды на страну?

– Моя мать в свое время сказала: «Зачем ты полез в политику, там же убивают». Я это и сам понимал прекрасно, так что с некоторых пор каждый новый день воспринимал как подарок – что я еще хожу по земле, а не лежу в двух метрах под нею. Тюрьма тоже была в порядке вещей.

* * *

Весной 2014 года Морозов уже несколько лет как был на свободе, выйдя по УДО ранее окончания своего трехлетнего срока. Работал и планировал женитьбу. При этом, разумеется, наблюдал за ситуацией, разворачивающейся на Украине.

– После сожжения людей в Одессе 2 мая и реакции на это так называемого «мирового сообщества», равно как и наших либералов, мне стало ясно: русские люди теперь стали теми, кого можно убивать безнаказанно и публично.

Вскоре после этого он принял решение выдвинуться на юг, перейти границу и присоединиться к ополченцам под командованием Игоря Стрелкова в Славянске.

– Начальник мой, когда узнал, что я поеду, вызвал к себе и сказал: ты же понимаешь, что даже если ты дойдешь до своих, они же тебя и расстреляют? В их координатной сетке не существует такого персонажа, как доброволец-ебанашка из Москвы; ты или украинский шпион, которого надо расстрелять, или засланный казачок из России, который должен следить, что они там будут творить под сурдинку гражданской войны… А поскольку что-то такое они творить будут обязательно, тебя надо расстрелять тем более. Я ему ответил тогда: Дим, я всё это понимаю, но не могу не попробовать.

Отъезд Андрея пришелся на День Победы, невеста Софья провожала его на одном из московских вокзалов – «может быть, даже на Белорусском». На случай попадания в плен Морозов стер все номера из записной книжки в телефоне.

– План мой был таков: доезжаю на поезде до Ростова-на-Дону, потом на какой-то маршрутке до Гуково, пограничного населенного пункта, там перехожу границу и на непонятно кем контролируемой территории Луганской области нахожу машину до города Антрацит. Там, как я предполагал, стоят некие тыловые силы ополчения, которые смогут переправить меня с конвоем снабжения в Славянск. У меня был общий знакомый со Стрелковым, который мог подтвердить мою надежность, так что проблем с доверием на том этапе я не предполагал…

Границу Морозов перешел не без приключений, но в районе восьми-девяти утра 11 мая все-таки вышел к автовокзалу города Краснопартизанска.

– Там стоят мужики местные, я спрашиваю: довезет кто-нибудь до Антрацита? На мне «олива», рюкзаки, весь такой упакованный. Они: а ты кто вообще? Я – доброволец из Москвы, в ополчение. Они: брешешь! Я достаю паспорт с пропиской – Москва, Рублевское шоссе. Они: ну ничего себе! Давай… Сговорились, кажется, тысяч за пять. По дороге проехали два ополченских блокпоста и приехали в славный город Антрацит… Паркуемся у городской администрации, на здании уже висят республиканские флаги, рядом стоят две полевые кухни. Сразу выясняется, что там стоять нельзя – из здания администрации выбегает какой-то казак и говорит, что парковка только для их машин. Я говорю, что приехал в ополчение и хочу попасть в Славянск. Меня тут же окружает стайка людей…

По словам Морозова, рядовой состав встретил его хорошо. Правда, на входе потребовали сдать все вещи, в том числе содержимое карманов. Затем покормили борщом, после этого начали выяснять – кто таков.

– Зашли в кабинет, там сидит человек в папахе. Позже я узнал, что это был атаман Козицын. Встретил он меня словами – «откуда, куда, зачем». Вообще по всей тамошней обстановке я скажу, что «Свадьба в Малиновке» – сугубо документальный фильм, примерно так там всё и выглядело… Пан атаман начал дознание: кто я такой, что я такое. Его почему-то очень интересовало, есть ли у меня жена, женщина. Я дал ему номер Софьи Борисовны[16], он ей позвонил. Это было последнее обо мне известие, которое она получила в течение шести дней.

К Козицыну Андрея вызывали раза три. Задавали вопросы по его профессиональной сфере, по компьютерам. На упоминание имени Стрелкова Козицын, по словам Морозова, спросил – «а кто это такой?». Остальное время Андрей сидел в коридоре под вооруженной охраной и наблюдал «жизнь подразделения».

– Я видел, как у них производится прием «в казаки». Одних людей, по их мнению, благонадежных, заводили в комнату, давали форму, оружие, и всё – ты казак. Других тоже заводили в кабинет, оттуда слышался грохот, крики, звуки избиения. Затем – звук отдираемого скотча. Им заматывали человека и клали того в деревянный ящик. Закрывали ящик и начинали вкручивать шурупы. Штука в том, что если бы человек находился в нормальном состоянии, если бы его до этого не били, он бы сообразил: если закручивают шурупы, значит, ящик планируют потом все-таки открыть и использовать повторно, иначе можно было бы просто забить гвоздями… Дальше ящик с человеком в нем «несли хоронить». Так или иначе, после подобного, когда человека доставали из ящика, – это был уже не человек, а совершенно аморфная, безвольная масса. Все, кого обрабатывали таким образом, были местными.

Я спрашиваю о цели подобных издевательств. Морозов говорит, что у «козицынских» в то время была чудовищная шпиономания, и они пытались выяснить правду о добровольцах в меру своих интеллектуальных способностей. «Простая операция “погуглить”, набрать имя-фамилию в интернет-поиске, им в голову почему-то не приходила».

– Ближе к вечеру меня наконец объявили шпионом. Произошло это так. Меня повели к концу коридора, где стояла железная решетка. Принесли из моей же одежды тельняшку и «казачьи» камуфляжные штаны, на два размера моего меньше, приказали переодеться. Одежду, которая была на мне, прощупали, затем порвали в поисках «закладок». Дальше козицынский «заплечных дел мастер» с помощниками приковывают меня наручниками к решетке – и, ёбнув со всей дури ногой по ребрам, вопрошают: кто с тобой шел вторым? Я спокойно отвечаю: я один был.

Морозову завязали на голове наволочку, избили и оставили прикованным.

– Перед тем, как уйти, этот «палач» наклонился ко мне и сказал: ты подумай, я к тебе с пыткой приду.

Морозов говорит, что при всей опасности ситуации не мог не оценивать «этот цирк будто со стороны… Было ощущение, что люди косплеят[17] белую контрразведку из художественной литературы советского периода».

– Скорее, из детско-юношеского кинематографа, – говорю я.

– Да, который они все смотрели, но почему-то решили сыграть за «белых», – подхватывает Морозов.

Андрей предполагает, что «казаки» попросту не могли поверить, что какой-то московский айтишник способен перейти границу по компасу, тем более – спокойно переносить избиение.

После возвращения «палач» примотал Морозова к решетке дополнительно скотчем, а также завел ему ноги так, чтобы он висел на перетянутых запястьях и одном колене.

– Поскольку я не орал, они, видимо, решили, что я под какой-то химией, и если повишу так какое-то время, эффект наркотиков пройдет…

Пока москвич Морозов висел распятым на решетке у «казаков Козицына», в республиках Донбасса шел Референдум о независимости.

К вечеру Андрей потерял сознание, перед этим заявив охраннику:

– Если я у вас тут умру, бандеровцев за Днепр будете гнать сами.

На следующий день Морозова решили покормить, для чего прорезали дырку в наволочке, отстегнули руки и дали ложку. Но руки ложку уже не держали…

– …меня закрутили в простыню, замотали скотчем и вместе с еще одним «подозреваемым» погрузили в БРДМ-ку без башни. Отвезли, выгрузили, перетащили через ручей… Затем погрузили уже в машину, в которой находились люди с «северным», российским выговором.

Впрочем, похожий «твердый» выговор характерен и для коренных киевлян. Вскоре он оказался в помещении, где был военный медик в камуфляже «дубок», типичном для украинской армии, поэтому решил, что его передали ВСУ. После осмотра врачом Андрей сутки находился в чистой камере без надписей. Затем его вывезли, буквально, в чисто поле с наволочкой на голове, сунули в карман паспорт и сказали: «Сиди, считай до пятиста, потом придут погранцы, не сопротивляйся… Привет от Дмитро Яроша». Морозов считает, что шутка про Яроша относилась к подозрениям в шпионаже в интересах Украины на его счет. Минут через десять подъехала машина российских пограничников и привезла Андрея на заставу. Военнослужащий в караулке сидел за компьютером и рубился в «танчики». Эта деталь запомнилась Андрею: на сопредельной территории идет реальная война – а российский пограничник играет в войну на компьютере. На заставе Морозову дали позвонить.

– В тот момент я вспомнил только номер шефа, поэтому ему и позвонил. Привет, говорю, это я. Всё получилось, как ты и говорил…

После этого пограничники записали на видео рассказ Андрея о произошедшем и выписали ему штраф в две тысячи рублей за незаконное нахождение в погранзоне. Покормили и отвезли в Каменск-Шахтинский. Туда за ним приехала жена.

– Когда Софья Борисовна вышла из вагона, мы обнялись – и я сказал: женщина, пожалуйста, застегни мне штаны.

У Андрея не действовали пальцы рук. По прибытии в Москву Морозов несколько месяцев лечился.

…А в августе – снова отправился на Донбасс. Возил гуманитарную помощь, воевал в ополчении, в составе батальона «Август» участвовал в Дебальцевской операции.

* * *

– Скажи, пожалуйста, вот ты мне сейчас всё это рассказываешь – с шутками-прибаутками, смеешься… Для нормального же человека содержание твоего рассказа – совершеннейший ужас. А ты после всего случившегося вернулся на Донбасс, и теперь вот в таком тоне говоришь об этом… Перечислю варианты: первое – ты психопат, второе – ты это всё уже душевно переработал; или что-то третье?..

Морозов снова смеется:

– Видишь ли, у людей, которые давно читают мой «ЖЖ», первый пункт вообще не вызывает сомнений. Что касается «переработал» – когда ты на личном опыте узнал, что регион этот переполнен людьми, которые ведут себя здесь как в оккупированной стране, причем как местными, так и российскими – тот же Козицын ведь наш, из Ростовской области, – испытываешь сильнейшую потребность собственными усилиями если не переломить ситуацию… то сделать хоть что-то, что зависит лично от тебя.[18]