Однажды поздним вечером я столкнулась с 9-летним соседом. Он возвращался домой один по темной улице, поужинав в круглосуточном магазине. Я не могла представить, чтобы, например, мой племянник того же возраста, шёл домой один по темным улицам. Я предложила проводить его до дома, он был не против и мы прошли рядом с друг другом около пяти минут. Я спросила его, не страшно ли ему ходить одному в такое время, на что он ответил, что страшно только в конце проулка, где фонарь светит очень тускло. Но поскольку он ходит так с первого класса, то уже привык. Ещё он рассказал, что родители у него очень заняты, и хотя дома всегда полно еды, он любит рамён быстрого приготовления, а когда придёт мама, они вместе ещё раз поужинают, а темноты он особо не боится. Ребёнок был спокойным и развитым не по годам. Было больше похоже, будто я разговариваю с девятнадцатилетним.

Мы подошли к его дому. С тяжёлым сердцем я смотрела, как ребёнок один заходит в тёмный пустой дом. Вроде семья благополучная, и почему бы родителям не нанять няню, чтобы она присматривала за ребёнком хотя бы по вечерам, чтобы он не проводил их в одиночестве? Мальчишка сказал, что родители скоро, в девять вечера, должны уже вернуться. Эта дорога до его дома показалась мне очень грустной. Возможно, я особенно остро всё воспринимала в тот момент, потому что как раз обсуждала тему матери со своим психотерапевтом. Образ маленького ребёнка, которому приходилось изо дня в день ждать свою семью в одиночестве в тёмном доме, перекликался с моим собственным детством. Той ночью мне приснился сон – очень яркий и запомнившийся мне очень отчётливо.

Мне приснилось, что я вместе с тем мальчиком зашла в его дом. И пока он в ванной мыл руки, вернулась его мама. У мамы было одно туловище, но две головы и, соответственно, два лица. Одно лицо, обрамленное длинными распущенными волосами, было добрым, но совершенно изможденным, второе – не принадлежало человеку, это была голова какого-то существа, похожего на медузу. Кажется, что-то подобное я видела на картине Пикассо. В его чертах чувствовалась разрушительная сила и жестокость. Мне приснилось лицо, которое я видела на репродукции картины Пикассо, висевшей на втором этаже в доме моего детства. Я не понимала эту картину, и она меня пугала. Я открыла дверь маме с двумя головами. Она вошла, легла на диван, и обе ее головы повернулись в мою сторону. Я испытала такое отвращение, что проснулась.

Сон был странным и пугающим, но на самом деле имел отношение к моей собственной матери. В детстве я не представляла, что за человек моя мама, поскольку у нас не было близких ровных отношений. И, в общем-то, я до сих пор не знаю её наверняка. Конечно, человека невозможно классифицировать и упорядочить, поскольку в конечном итоге все мы образуем общее целое и не поддаемся абсолютному анализу и классификации. Тем не менее в детстве я страстно желала досконально узнать маму и привести её к какому-то знаменателю. Тогда я не знала, сколько может быть разных личностей у человека, как невообразимо человек может меняться в зависимости от того, с кем он находится, насколько многогранна природа человека и как тяжело ее подвести под какие-то правила. Я хотела втиснуть маму в какие-то одни неизменные рамки. Для меня она состояла из разрозненных кусочков, вызывавших во мне противоречивые чувства. Мне было сложно с мамой, которую я не могла собрать в единый образ. И мне это очень не нравилось.

Мама любила меня, но не уделяла мне внимание; в каких-то вопросах у неё проявлялась гиперопека, зато в других она могла быть чрезмерно беспечной. У мамы всегда была уйма работы, но при этом она не отпускала меня от себя, она была одержима мной, но всегда смотрела в другую сторону.

Я не знаю, что обычно чувствуют люди, когда зовут свою маму. Мою маму сложно назвать обычной, поэтому я не берусь судить, какие чувства дарит слово «мама», когда вы изо дня в день обращаетесь к ней таким образом. Иногда я пробую заменить слово «мама» на «бабушка» и позвать её вслух.

«А, наверное то, что я испытываю к бабушке, другие люди чувствуют по отношению к матери», – но мне остаётся только гадать об этом. Мамой для меня была бабушка. За исключением того, что не она меня родила, во всём остальном она была для меня мамой. Бабушка не распадалась у меня на кусочки, хотя тоже была сложной натурой. Я побаивалась её, но с ней было интересно. Она всегда заботилась обо мне, любила меня и трепетно ко мне относилась.

Образ бабушки не был для меня расплывчатым, а мамин – был. Мама была, как будто скрыта от меня вуалью, была туманной. Мама для меня – это день, проведённый в густом тумане. Но больше меня расстраивает то, что теперь, когда её больше нет в этом мире, я не могу задать мучающий меня вопрос: «Что ты за мать? Кем я была для тебя?». Я бы хотела собрать цельный образ матери из разрозненных кусочков, но в итоге у меня ничего не получилось. Мама так и осталась для меня существом с двумя головами, увиденным во сне, кусочками разбитого стекла. И если я не аккуратно ступала, они ранили меня. Это было болезненно. Не поняв, что за человек моя мама и какая она в роли матери, я не могла нащупать свою собственную сущность. Но мама уже умерла, а по одним только воспоминаниям я не могла склеить её образ. И однажды, когда я барахталась в этих грустных мыслях, я узнала о понятии «Персона» согласно теории Карла Густава Юнга, что стало для меня большим утешением.

По мнению Карла Густава Юнга, люди обладают тысячью масок, чтобы подходящим образом реагировать на общественное давление, и в зависимости от ситуации надевают разные маски для поддержания подходящих социальных отношений. Однако патологической проблемой, связанной с использованием персоны или публичного лица, становятся угнетение, изоляция или экспансия. Чем более разнообразны маски, тем лучше. Естественно, личность человека должна разниться в зависимости от того, находится ли он один, находится ли среди людей или играет какую-то социальную роль. Например, считалось бы патологией, если бы вы появились на важном общественном мероприятии в том же виде, в котором вы разгуливаете по дому, и вели бы себя соответственно.

Человек не только изначально не является абсолютно цельной натурой, но и намеренный отказ от приведения себя к одному знаменателю не является проблемой. Мама по-прежнему остается для меня набором разрозненных фрагментов, возможно, это элементы ее различных масок, которые были ей необходимы, чтобы пережить тяжелые времена. И даже если я никогда не соберу их в единое целое, мне ничего не угрожает. И ещё кое-что: я не могу собрать в единое целое образ матери, потому что я не являюсь её альтер-эго, я совершенно другой человек, а значит, моё ощущение стабильности сейчас больше никак не завязано на её образ. Когда я додумалась до этого, мои тревоги по поводу мамы с двумя головами пропали. Я перестала зацикливаться на том, чтобы собрать единый мамин образ.