Опубликованные ниже воспоминания составлены по записям уже знакомого вам этнографа Владимира Александровича Александрова, который в 1861 году лично присутствовал на деревенской свадьбе в Вологодской деревне.

«Княжий стол.

За столом сидело 50 человек. Было три стола, рядом поставленные и покрытые одной бранной скатертью. На двух стенах избы висело 18 красивых полотенец и кроме того, почти каждым трем из гостей дано было по простому рукотернику, вместо салфеток, утирать руки и губы.

Прежде всего поданы были кулебяки. Молодые встали и, кланяясь на все стороны, просили кушать; а дружка и хозяин с графинами в руках и довольно большими стаканами начали потчевать водкой гостей и не отходили до тех пор, пока каждый не выпивал своего стакана; женщин не обносили.

Каждый гость вставал и говорил: «Много лет здравствовать, да богатеть!»

И между прочим, попробовав водки прибавлял:

– Ну, князь молодой и княгиня молодая, пить не можно, больно горько, – нельзя ли подсластить?

Молодые целовались.

– Ну, вот теперь и слаще, и пить-то гораздо приятнее!

Допивал до половины стакана, останавливался и глядел в него.

– Что за притча? До сих пор (показывая пальцем,) пить было сладко, а тут, словно горечь, в рот не можно взять. Стакан-то велик, а ваш-то поцелуй, видно, был плох: не все вино подсластилось.

Молодые снова целовались и, кланяясь, говорили:

– Кушайте на здоровье!

А другой, сунув в стакан ложку, вставал и говорил

– Молодые! пить не можно: напорошилось, нельзя-ли вынуть порошок?

Молодые целовались и кланялись ему.

– Вот спасибо! А позволь спросить, князь молодой, кого ты целовал?

– Лизавету Николаевну, улыбаясь, отвечал молодой.

– А ты, княгиня молодая, кого целовала?

– Василия Тихоныча, отвечала она, покраснев.

– Ладно! сказал тот, который спрашивал, и выпив водку, опрокидывал стакан:

– За ваше здоровье, князь молодой и княгиня молодая, весь до капли осушил.

Другие гости, заставляя молодых целоваться, спрашивали их, что они делали:

– А что, княгиня молодая, что сейчас изволила ты делать?

– Целовала, отвечала молодая.

– А кого ты целовала?

– Василия Тихоныча.

– Ладно, а я и не видел, как ты его целовала, – говорил тот, кто спрашивал; целовнись-ка с ним еще разок.

Молодые крепко целовались.

– Теперь вижу, что сладко целовала.

После кулебяк подали студени и груды хлеба, потом щи с говядиной, затем жаркое: середку баранины, начиненную овсяной крупой и плечо также баранины, начиненное яйцами (середка и плечо были превосходно приготовлены); после жарких были пироги, чудный каравай с курицей и говядиной, большой круглый пирог с пшеном, любимый крестьянами, такой же с яйцами, с черницей, обмазанный сверху медом, с малиной, с изюмом и последний с ягодами.

За каждой переменой молодые вставали и, кланяясь, просили всех кушать; а хозяин и дружка ни на шаг не отходили от стола и не переставали до самого конца обеда поить гостей; только стаканы по просьбе гостей были заменены рюмками. Кроме того, две ендовы беспрестанно опрастывались и снова наполнялись пивом.

Когда вино стало брать верх над поезжанами, то они, сделавшись гораздо веселее, стали чаще один за одним и часто по два вдруг заставлять молодых целоваться. Бедные молодые не успевали садиться, то и дело, что вставали и целовались. Сотни раз пришлось им подслащать вино и вынимать порошки.

Под конец стола гости стали целоваться и со своими женами по просьбе других. И другой старик от Христова до Христова дня не поцелуется со своей старухой, а тут десяток раз пришлось потешать гостей. Молодой народ не мог не хохотать, видя, как старик целует старуху. Звонкий смех подгулявших гостей раздавался по избе, когда девушка, краснея, тянулась через или женатого, или старика с седой бородой.

Когда девушка или молодая баба не ела, потому что была сыта, то другие замечали вслух:

– Эк, как губников-то (поцелуев) нахватала, и пирог в горло не идет: а целоваться-то, поди, не прочь; видно, губники-то слаще пирогов.

Не миновала этих губников и сама хозяйка, которая в кути обмазывала медом пироги и подавала их на стол. И ее не раз требовали к столу, и хозяйка, вытирая о фартук руки, подходила к мужу и целовала его.

– Врешь, врешь, худо! еще раз!

– И у меня горько.

– А у меня порошок, – кричали гости.

И хозяйка, раз десяток поцеловав мужа, убегала в куть.

– Стряпуху, стряпуху сюда! зачем пироги пекла хорошо! – снова кричали гости.

И хозяйка снова являлась. И почти каждый из гостей лез целовать ее.

Благодаря старанию хозяина, дружки и хозяйки, гости досыта наелись и допьяна напились; вначале подавали по три пирога на стол и почти съедали их, а в конце и сладкие да по одному, и то оставались куски и объедки, которые большими чашками уносили в куть.

Наконец стол кончился; он продолжался с 11 часов вечера и до половины пятого утра, т. е. 5 часов с половиною. Я забыл сказать, что в начале стола девушки и бабы этого села пели молодым песню.

Когда вышли гости из-за стола, то, казалось, что поклонам и поцелуям гостей и хозяев не будет конца. Поп и дьякон, выйдя из-за стола, простились и уехали.

Хозяин принес молодым, которые оставались за столом, два больших графина сладкой водки, маленькую рюмку на подносе и тарелку и поставил на стол. Молодой, налив рюмку вина, кланяясь вместе с молодой, просил ее родню, а потом свою, подходить к столу, выкушать у молодых рюмку вина и проститься с ними. Каждый из гостей подходил, желал: кто – ноченьки спокойной; кто – приятно спать, да весело встать; выпивал вино и клал на тарелку деньги.

Когда все простились с молодыми, дружка и сваха (божатка невесты), повели их из избы в холодный чулан, где была приготовлена для них постель и где так было холодно, что невозможно было пробыть несколько минут в сюртуке. Дружка начал раздевать молодого, а сваха молодую. Он не снял с молодого только сапоги, которые должна была снять молодая.

– Позвольте разуть – сказала она, кланяясь и краснея.

– Разувайте – отвечал молодой, сидя на кровати и протянув ноги.

Молодая нагнулась, сняла с правой ноги сапог и выронила из него серебро, которое молодой, собираясь к венцу, положил для того, чтобы жить богато. Сняв другой сапог и подобрав деньги, молодая отдала их свахе.

Молодой в это время лег и закрылся одеялом.

– Просись, сказала сваха молодой, кланяйся, да пониже.

Молодая подошла ближе к кровати, низко поклонилась и сказала:

– Василий Тихоныч, примите в товарищи.

Он молчал.

– Василий Тихоныч! опять начала молодая просить.

Он все-таки молчал.

– Проси хорошенько – сказала сваха.

– Василий Тихоныч! а Василий Тихоныч!.. чуть не до земли кланяясь, просила молодая.

Но Василий Тихоныч упрямился.

Молодая дрожала от холода.

– Подойди поближе, – сказала сваха.

Молодая подошла ближе. И, открыв несколько одеяло, снова сказала:

– Василий Тихоныч, будьте так добры, примите в товарищи.

Он улыбнулся, посмотрел на молодую и сказал:

– Милости просим, рад товарищу!..

Сваха закрыла одеялом, а дружка принес небольшую пуховую постель и накрыл ею молодых.

– Спите с Богом, – сказали сваха и дружка, и прибавили такие слова, которые нельзя напечатать, и ушли из чулана…

Мы вошли в избу, где одни гости, не раздевшись, расположились спать по лавкам и по полу; другие забрались на печку, на полати; но третья партия гостей вовсе не думала о сне, несмотря на то что уже рассветало она распевала песни и забавлялась игрой на гармони. Наконец и она уснула там, где сидела. Бабы и девушки спали на полу в кути. После всех легли хозяин и хозяйка.

Не долго спали гости, особенно хозяева. Прежде всех встала хозяйка и затопила печку. В 9‑ть часов все уже были на ногах, кроме молодых. Умывшись и помолившись Богу, гости сели завтракать; хозяйка подала щей, студень и остатки пирогов. Тотчас после завтрака мать, сестра и братья молодой уехали домой: им нужно было приготовить почти такой же обед, какой был у молодых; дружка же и сваха пошли будить молодых. Дружка подошел к кровати и громко сказал:

– Эй, молодые, вставать пора!

Они проснулись.

– С приятной ноченькой, князь молодой и княгиня молодая! – сказал дружка, кланяясь и улыбаясь.

– Спасибо, дружка! – поблагодарил молодой, вставая с постели.

Дружка стал одевать его, а сваха – молодую. Дружка, одевая молодого, спрашивал его на ухо; тот отвечал ему чуть слышно. Почти тоже спрашивала и сваха молодую, как после я узнал… Дружка и сваха ввели молодых в избу, где гости, успевшие уже опохмелиться, громким ура! встретили молодых и поздравляли: кто с приятной, а кто со счастливой ноченькой.

Молодые, войдя в избу, поздоровались с отцом, с матерью и со всеми родными и сели на лавку. Немного погодя, сваха подала дружке веник с дарами: бумажным платком. Дружка подошел к молодым и сказал: «Пожалуйте в баню»; и первый пошел из избы с веником под мышкой; за ним рука за руку молодые; а сваха, держа в руках чистую рубашку и платье, заключала шествие.

Баню, по просьбе хозяев, топили два молодца этого села. Когда молодые были в бане, в избе гости, девушки и молодые бабы белились и румянились, лучше сказать, мазались перед зеркалом: налепляли на свои лица целые слои мелу и раствора красного сандала. Молодцы шутили, заигрывали с ними и отнимали белила и мазила, чтобы также выпачкаться.

В другом, более дальнем приходе, случается, что в это время выбегает холостой брат молодого с помелом в руках и, бегая по деревне, кликает: «белиться, мазаться! белиться, мазаться!» Кто выглянет в окно или выскочит из избы, того без всякой церемонии белит и мажет помелом, выпачканным сажей.

Молодые недолго мылись; оделись с помощью дружка и свахи и пошли в избу. Отец и мать благословили их и поцеловались с ними. Сваха (божатка молодой) стояла возле молодых и держала дары. Молодая взяла у ней две рубашки и два платья, подала их свекру, свекрови, деверю и золовке и сказала, кланяясь:

– Батюшка и матушка, и ты, милый братец и сестрица, примите от меня подарка.

– Спасибо, дочка любезная! – указали старики.

Молодая упала в ноги им и сказала:

– Благословите, батюшка да матушка, за работу приниматься.

– Бог благословит! принимайся в добрый час, да во святой! – сказали старики, подымая ее.

Дружка в это время принес большую круглую корзину и сказал, улыбаясь.

– Молодая, напеки целый пестерь блинов, тогда узнаем, что ты за работница!

Все в избе рассмеялись.

– Хорошо! – ответила молодая, также улыбнувшись. Она знала, что делать. Пошла к печи, где уже готовы были сковорода, масло и опара и начала печь. Испекла одну сковороду блинов (эти блины вроде оладий; их также называют крестьяне олашками; маленьких сковородок у них нет, и потому они пекут их на большой сковороде), опрокинула пестерь, положила на каждый угол по блину и на средину пятый и сказала:

– Вот тебе, дружка, и пестерь блинов.

– Догадлива, – сказал дружка и незаметно украл у молодой подмаз (в Петербурге называют мазилкой); а тысяцкий, заметив это, – сковородник. Молодая, видя, что нет ни подмаза, ни сковородника, спросила: «Кто взял?» Дружка, улыбаясь, отвечал:

– Новый давай, молодая!

– Выкупай, – прибавил тысяцкий.

Молодая несколько покраснела и, улыбаясь, выкупила подмаз и сковородник, т. е. поцеловала дружку и тысяцкого. Случается, что другая молодая, не зная, как целый огромный пестерь напечь блинов, задумается и, боясь на первых порах ослушаться дружки, начнет печь блины и класть в пестерь. Она печет, а дружка и все в избе закатываются со смеху. Молодая краснеет и продолжает печь блины, поглядывая на страшный пестерь. Наконец, дружка сжалится над ней, остановит ее и разъяснит, в чем дело.

Подобные задачи довольно редки; их придумывает более проворный и находчивый дружка.

Молодая наша, выкупив подмаз и сковородник, отошла от печки, а свекровь стала продолжать печь блины и подавать их на стол, где молодые угощали ими всех гостей. Каждый подходил к столу, съедал два-три блина, клал на тарелку деньги и хвалил молодую за них. За блины кладет больше серебром; если медью, то никак не меньше пятачка.

После блинов согрели самовар, и молодые и все гости напились чаю, закусили и стали собираться к тестю и теще на отгостки (отгащивать). Прежде всех уехали оставшиеся родные молодой; а около сумерек отправились и молодые и вся родня молодого.

Когда приехали молодые, то обед у тестя и тещи был уже готов. Часа два прошло в разговорах за чаем; потом уже стали подавать кулебяки, студени и т. д.; такие же кушанья и такие же пироги, какие были за княжим столом; только каждого кушанья было приготовлено гораздо менее. За столом сидело 30 человек; молодые и почти одна родня молодого. Кроме известных вам блюд, подали овсяный кисель с молоком. На него соседка моя заставила меня обратить особенное внимание. Она шепнула мне:

– Глядите, как молодой почнет кисель.

Только что кисель был подан на стол ближе к молодому, гости, улыбаясь, устремили свои глаза на него. Молодой осторожно поднял ложкой с краю пенку с киселя, попробовал его и снова закрыл пенкой. Этим он показал, что молодая была чиста, непорочна до замужества. Если бы он оставил кисель открытым, то этим дал бы знать, что она потеряла раньше свадьбы смою невинность. Молодая в это время, потупив глаза, краснела.

На отгостках кутили почти до свету, также как и у молодых за княжьим столом: то же было веселье, та же была, на наш взгляд, простота и также много целовались молодые и все гости, т. е. подслащали вино и вынимали порошки.

Так как на отгостки собралось много девушек и молодцев из ближайших соседних деревень и сел, то они, собравшись в одну избу, завели посиделку и гуляли в ней до тех пор, пока молодые и родня их не кончили обеда; в два часа ночи посиделка перешла в избу к молодым, чтобы потешать, позабавить их. Некоторых молодцев и девушек, от имени молодого и тайком от других, угостили водкой; и веселье стало в полном смысле этого слова: смех, хохот, пляски, голосовые и плясовые песни, игры на гармонии и дудке, в одно время раздавались в избе; так сказать, все это слилось вместе. Посиделка была для молодых, которые также пели песни, плясали, ходили парочками, вместе и порознь с другими. На другой день свадьбы, т. е. на отгостках, молодым еще позволяется гулять на посиделке, а после уже, говорят, не хорошо, не пристойно: останавливают и осуждают.

На другой день после отгостков молодые ходили к барыне молодого на поклон; она приняла их ласково, подарила молодой ситцу на платье и сказала, что не будет забывать ее.

Через неделю молодые и родня молодого опять приехали к тестю и теще на перегостки (перегащивать), и также долго кутили за столом. На перегостках церемонии было гораздо меньше, и кушанья были проще. Замечательно только то, что на перегостках подали на стол почти целого жареного барана, который обыкновенно подается для одних молодых. Но они, как не просили, не кланялись, а тесть и теща не могли исполнить их просьбы. Редки нынче такие богатыри, которые съедали бы вдвоем целого барана, хотя крестьяне и называют себя «большими брюшинами». При мне был только один пример, что молодые на голодный желудок съели небольшого барашка.

Итак, свадьба сыграна. Если бы она, каким грехом, не состоялась, и это зависело бы от жениха или его родни, то им пришлось бы заплатить за бесчестье 15–20 и более рублей, смотря потому, богатый или бедный жених сватался. Если же на смотринах невеста не понравится жениху или его родне, то отец скромно объявляет: что она ему всем люба, да только хорошей скруты у ней мало, а за сына его и с деньгами любую отдадут. Невестиной родне также легко отказать, у них одна отговорка, что им некуда спешить: невеста еще молода».