В толковом словаре Даля сказано: «Сватовство, сватанье – предложенье девице, а более родителям ее, отдать ее замуж за такого-то».

Сватать невесту могли как родственники жениха, так и приглашенные со стороны лица, которым родители доверяли эту роль. Из родственников чаще выступал отец жениха, дядя и крестный, реже – мать и крестная. При выборе свата особое значение придавали таким качествам, как красноречие, знание традиций, остроумие, а также солидность и авторитет среди односельчан.

Cваты старались прийти в дом невесты незаметно для соседей, иногда в сумерках, чтобы избежать насмешек в случае отказа. По этой причине время выезда и направление пути сохранялось в тайне. Выезжали через задние ворота, ехали окружными путями, заезжали к знакомым, чтобы никто не догадался о цели приезда, в пути старались ни с кем не разговаривать, ведь любая встреча считалась плохой приметой, особенно боялись повстречать старую деву.

Ниже я приведу несколько воспоминаний жителей русских деревень и сел о том, как происходило сватовство в их местности. Все эти заметки очень интересны и увлекательны.

«Свадьбы играли зимой, на Михайлов день, на Миколу зимнего, на Ивана Крестителя, весь мясоед до Маслены, а летом редко и только на Троицу. Веселье было большое, мы ребятишками бегали смотреть. А многое и не видали, слыхать только слыхали о том, что и как происходило.

Начиналось все со сватовства. Еще невеста вот такая маленькая и жених тоже, им еще друг друга не знать годов пять, а были посватаны уж. Старым понравится своих детей засватать, вот они и пили, и гуляли. У одного малого спросили:

«Максим, когда ж у тебя свадьба?» А он: «Не на ту зиму и не на ту… на пятую!» Вот какие были женихи. Мальцы и знать не знали, а их посватали. Раз родители договорились, значит, закон, никаких разговоров больше не может быть. Вот так-то было!

Сватать скромно ходили, по шесть-восемь человек, чтоб люди не в убытке были. Все чинно, не помешают друг другу и скорее с делом справятся. Приходил жених с матерью, с отцом, приносили хлеба, водки, сала кусок: «Здравствуйте!» И начинали шутить. «Милые гости, что вы пришли?» – «Ищем телушку, нет ли у вас продажной?» – «Есть телка у нас продажная. А какая вам ко двору?»

Ну посватали дочь, договорились без нее, конечно. Ее прочь отсылали с подругой. Вот уже сваты садятся за столы, и тут, бывало, вперед подруга входит в хату: «Здравствуйте», – «Здравствуй», – «Ваша ай нет?» Сваты должны ответить: «Нет, это не наша. Хороший товар, но не наш». А невеста не идет, вперед себя вторую подругу посылает. Сваты опять угадывают. Глядь, только теперь сама невеста входила. Здоровалась: «А я ваша?» «Вот эта наша», – так проходило сватовство в начале XX века в селе Марица Курской области

Следующее воспоминание записано корреспондентом этнографического бюро князя Тенишева, сельским учителем Ветюговым Михаилом Семеновичем в конце XIX века. О том, как проходило сватовство в селе Медведиха Варнавинского уезда Костромской губернии, ему рассказывали местные жители:

«Сватовство происходит следующим образом. Если невеста охотно соглашается идти за парня, особенно это бывает, когда сватает игральщик (имеется в виду парень, который ухаживал за девушкой на посиделках), то обыкновенно дает парню в задаток что-нибудь из своих вещей, например, сарафан, платок и т. п. Жених же в большинстве случаев ничего не дает, или же дает сколько-нибудь деньгами. Делается это с тою целью, чтобы девица не изменила своему слову и в случае чего, если выйдет за другого, то задаток остается в пользу сватавшего ее парня.

Крестьянская девушка. Фото В. Каррика

Заручившись задатком и согласием девицы, парень смело посылает сватов. Бывает и так, что парень, и не спрашивая раньше согласия невесты, посылает сватать ее. Нужно кстати заметить, что сватовство происходит большею частью ночью. Жених со сватами, в числе которых находятся родители его и еще кто-нибудь из родных, приезжают в село. Сам он отправляется в беседу и здесь, усевшись рядом с тою девицею, которую намерен сватать, начинает уговаривать ее, чтобы она не отказывала выйти за него замуж. Сваты же в это время идут в дом девицы и начинают переговоры: «Что поделываете? У вас, сказывают, девица есть! Где она? Пора ее и замуж отдавать. У нас есть жених, Отдавайте-ка дочку за него замуж». Родители невесты обыкновенно сначала отговаривают, что и молода она, что и работать дома некому, и «одежи» у нее мало и т. п. Но во всяком случае посылают за девицею в беседу. Вместе с нею приходит и жених.

Родители невесты с нею выходят в другую избу или в сени для совещания и спрашивают, согласна ли дочка идти за этого жениха. Если жених не нравится ни невесте, ни родителям, то прямо отказываю, говоря, что не пойдет; А могли и не спрашивать девицу вовсе …

Следующий эпизод старинного свадебного обряда записан со слов Таисии Ивановны Махилевой. Так проходило сватовство в селе Сумский Посад Беломорского района Карелии (Архангельская губерния) в начале XX века:

«Приходили y нас сваты сватать. Если жених надеется, что девушка за него пойдет, то берет крестного своего, какого-нибудь близкого пожилого человека и идет сватать. Если не надеется, что девушка пойдет за него (когда гулял, дак он уже примыслит ведь), то он посылает сватовей отдельно, без себя.

Но все равно все сватовья, хоть с женихом, хоть без жениха, когда заходили в избу, молились Богу. Были образа, горела лампадка в доме.

Еще у нас по традиции был в каждом доме воронец с медной посудой, и когда сваты приходили, то до воронца они немного не доходили и объясняли: «У вас есть девица, а y нас есть жених» … Даже когда они знакомы, то жених, если он здесь, стоит и ничего не говорит, а говорит только крестный. Сваты стоят, сесть права не имеют, пока их не пригласят. Продолжают: «Они, кажется, и любят друг друга, и девушка нам нравится. Дак вот, что вы, родители, скажете?»

A они имеют право, эти родители, сказать: «Не пойдешь! Девушка у нас молода, она еще не успела глаз открыть, дак куда, мол, в чужие люди?… Да свекрова y вас сварлива, да свекор y вас нехороший». Говорили прямо, что им не нравится в жизни жениховой семьи: там вот «свекор ленивый, да свекрова за ягодами не ходит да, одним словом, свекрова ничего не делает, да ребятишек полно, да y вас семья больша… Да куда, она у нас молоденька, да вы там ее живьем заедите!»

Ну, бывает, что тогда невеста говорит: «Мама, уж я пойду». Хоть мать и поскрыщивается (поморщится) и потом дочерь будет ругать, но гостей уже проводят в переднюю горницу: «Проходите! Тут, значит, вино, тут и чай… Чай уж y нас – обязательно, самовар y нас, в Поморье – в первую очередь выставляется. Может быть, как только пришли сваты, дак уж какая сестра вскочила или там кто-нибудь, уже самовар наставлен. Это y нас такая традиция, которую мы уж никогда не переходим…

Ну, жених матери в ноги поклонится, попросит благословения. А потом чайку попьют ну и чарочку каждому поднесут. Вот, отец садится, мать садится, и обсуждают: раз свадьба, то на какое время? Обычно родители невесты стараются отложить свадьбу подальше (к Пасхе, например). Тогда крестный жениха (для того пожилой и берется, крестный его) настаивает на том, чтобы «на свадебнину» (до Масленицы) назначали свадьбу. Сватовство занимало час-два, иногда и три, уж сколько мужики пропьют вина, но это уже ихнее дело…»

В этнографическом журнале «Записки Северо-Двинского Общества. Изучение местного края» за 1928 год дано описание дореволюционной крестьянской свадьбы около города Сольвычегодска Архангельской губернии.

Ниже я привожу цитату о том, как проходило сватовство в этой местности.

«До революции деревенские свадьбы около города Сольвычегодска проходили следующим порядком. Начиная с рождественской недели, жених с ближайшими родственниками (мать, тетка и т. д.) начинал «ездить сватом» по деревням в дома, где есть невесты. Поездки, обыкновенно, происходили вечером, или даже ночью и делались скрытно (тайно), в тех целях, что если жениху откажут где-либо от выдачи за него невесты, или, если наоборот к какой-либо невесте приедет сватать жених бедный, или замухрышка, то чтобы об этом никто из соседей не знал и не осмеял ни жениха, ни невесты.

Жених и бывшие с ним свахи, войдя в избу родителей невесты, не раздеваясь, чинно рассаживалась на лавку и одна из свах начинала вступительную речь: «Наслышались мы, что у вас есть товар, а у нас есть купец, так вот и решили заехать к вам», а затем уже начиналось обычное сватовство. Сватовство заключалось в том, что сваха должна была доказать родителям невесты, что жених человек хороший, трезвый, работящий и неглупый, что хозяйство у него хорошее, или что есть все условия улучшить это хозяйство; наконец, что вся деревня, откуда жених, очень хорошая в отношении землевладения (пашня, сенокос, выгон), расположения и проч.

Там, где похвастать хозяйством жениха было нельзя, дело доходило до курьезов. Так одна сваха хвастала, что у жениха в доме столько-то дверей. Выслушав эту хвастовню о женихе, его хозяйстве и о деревне, откуда он родом, родители невесты опрашивали сваху и жениха о их запросе приданого с невестой деньгами и прочим. Этот вопрос являлся самым главным и животрепещущим, и с обоих сторон вызывал массу дипломатических подходов и приемов. Здесь происходили настоящие торги. С жениховой стороны сбавляли с первоначально сделанного запроса, а с невестиной прибавляли постепенно к той сумме приданого, которую родители согласилась дать в первом слове.

Опять начинались доказываться достоинства жениха, его хозяйства, деревни и проч., а родители невесты выставляли в противовес достоинства их дочери – невесты. Если к соглашению не приходили, или отец невесты категорически заявлял, что он такого-то приданого деньгами, запрашиваемого женихом, дать не может, то на этом сватовство и кончалось, и жених со своими свахами ехал в другую деревню, к другой невесте.

Нередко неудачливый жених, или неудачливые свахи, объезжали в один вечер безрезультатно двух – трех невест. Но если, наконец, в приданом деньгами стороны договаривались, то после этого сваха с матерью невесты начинали другую ряду о приданом натурой и о дарах родне жениха. Здесь начинался не менее ожесточенный торг. И часто неподатливость родителей невесты, или большой запрос со стороны жениха, делали срыв предыдущей работы и сватовство кончалось ничем…»

Следующие воспоминания относятся ко второй половине XIX века. Они составлены по записям известного этнографа Владимира Александровича Александрова, который в 1861 году лично присутствовал на сватовстве в деревне Чемоданове, что в 15 верстах от города Вологды. Он познакомился с молодой девицей Аннушкой и ее семьей. Не хотела Аннушка замуж, сопротивлялась, просила не отдавать ее из отчего дома на чужую сторонушку…

Вот как Александров описал данное мероприятие:

«Сватовство. Вошел в избу сват, лет под 40, с рыжей бородой, в дубленке, снял он шапку, помолился образам, отвесил всем, кто был в избе, по поклону и сказал:

– Ночевали здорово?

– Спасибо, Кузьма Авдеич, слава Богу! – ответила хозяйка, старушка, которая стояла у печки и обряжалась.

– Здравствуй, Михайловна! – сказал сват, обращаясь к ней; ты все еще обряжаешься; поди, час одиннадцатый есть, коли не больше.

– А что поделаешь, праздник, с гостями-то и проспали маленько, – говорила хозяйка.

– У меня есть дело до тебя, Михайловна, да вижу не вовремя пришел, – сказал сват, а сам взглянул на гостей.

Невеста, дочь хозяйки, бойкая, хорошенькая девушка, вдруг переменилась в лице. Она поняла в чем дело, злобно улыбнулась, перемигнулась с подружками и вышла с ними из избы, погрозив кулаком свату и промолвив подружкам:

– Если бы да власть моя, я-б турнула его, не посмел бы в другой раз и в избу войти. Я-бы его…

В избе никого не осталось кроме хозяйки и свата, который очень рад был, что их оставили одних, и потому тотчас приступил к делу.

– А что, Михайловна, пока молодо, потуда и дорого, у тебя есть телочка продажная, а у меня есть купец на нее. Товар хорош – и купец молодец. Пора бы, Михайловна, товар-то и с рук сбывать, а то не равно залежится.

– Небось, – ответила хозяйка, – она у меня еще молода: всего-то 17‑й годок пошел.

– Э, Михайловна, а тебе и говорю, что молодо, то и дорого. А купец – славный, жених хоть куда, одинокий: в солдаты не забирают. Отец – старик богатый: деньги имеет. Земли у них много, скота также. И он парень молодой, умный парень, на работу горазд. И лицом не худ, девке понравится; разве только что смирен больно, да ростом не велик, да это не беда. А тебе что ее держать-то у себя, даром-то кормить? невеста-то у тебя работящая. Вспоила, вскормила, да в хорошее местечко с рук и сбыла; пристроила, да и любуйся на ея житье. И бегать-то недалеко, тут рядком и есть: версты три каких, и тех нет. Соскучилась и побежала, посидела маленько, поговорила, да и домой. Другой-то, не равно, Бог знает куда увезет. В год раз только удастся свидеться-то. Да ты, может, знаешь Алексея Федорова?

– С Редькина, что ли?

– Да.

– Маленько знаю, да он, ведь, господский.

– У, Михайловна, кто конь господский, все вольные, матушка.

– Все-ж еще не устроен.

– Да что ему устраиваться-то! Ведь, он не дворовый, а землю-то у них не отымут. Еще хотят прикупить. Вошла бы ты к ним в избу, поглядела бы, каково они живут, сердце не нарадовалось бы, – славно живут. Дочка-то твоя была бы полной хозяйкой: никого бы не звала окромя мужа, да старика. А старик-то ему ныне и сюртук новый сделал и сибирку суконную и полушубок новый. Что и говорить, один сын, баско ходит. Так что ж, Михайловна, по рукам, что ли?

– Не знаю, не знаю, Авдеич, я неволить ее не буду, пусть посмотрит, сладится, так и с Богом. На меня и то старшие-то две плачутся, что насильно замуж отдала.

– Пусть посмотрит. А я тебе верно говорю, что лучше жениха не найти, вот тебе Никола (крестится), не найти. Я его хорошо знаю, и отца знаю.

Сват долго еще говорил с хозяйкой; он уверял, доказывал ей, что лучше жениха и быть не может, и что веселым бы пирком, да за свадебку. Старуха спокойно его слушала, она знала, что ея дочку не так-то скоро уговоришь, если жених не придет ей по мысли, да и принуждать не хотела. А этого сват и боялся, зная, что Аннушка – девушка хорошенькая, славнухой (девушка, которая славилась красотой и богатой скрутой (приданым)) считается, бойкая девушка, и не таким женихам, как его, отказывала. И тут пути не будет, если мать не приневолит. И потому он старался, как можно более склонить старуху на свою сторону; лучше сказать, до смотрин заинтересовать ее женихом. Он часто повторял ей:

– Ты, матушка Михайловна, немножко и приневоль дочку-то, знаешь, поуговори ее маленько. Что на все глядеть-то, разумок-то у ней еще глупый, теперь не люб, так после слюбится. Вспомни, и тебя силой выдали, да жила же с Тихоном, да как еще жила-то; другой и по любви не скоро так удастся прожить. Что и говорить, девке не любо покинуть подружек, да беседы веселые, да с ними не век же ей жить. Подумай, сама, Михайловна.

– Не знаю, не знаю, Авдеич, – повторяла старуха. И хорош жених, да что с ней поделаешь? Приходите сегодня нас поглядеть, да себя показать. Пусть и старшия-то посмотрят, поговорят, – и она поглядит. А я бы, Авдеюшка, не прочь отдать за хорошего человека. Я знаю Алексея, он парень не худой. Приходите хоть ужо вечерком, может, и уладимся. А ты его, знаешь, приумой, приодень побогаче, да скажи ему, чтоб посмелее был. Может, и приглянется.

– Ладно, ладно, Михайловна, спасибо.

Тут сват ушел, и потому ушел, что в избу вошли Аннушка и две подружки ея.

Сват, уходя, поклонился Аннушке и хотел было поговорить с ней, но она отвернулась в сторону и заговорила с подругой. Сват улыбнулся и вышел из избы; за ним и хозяйка. Через несколько минут я тихо заговорил с Аннушкой:

– За что ты, Аннушка, сердита на Авдеича? Ведь, он тебе, кажется, ничего не сделал.

– Чтоб ему на дороге споткнуться, да нос расквасить.

– Ты, видно, плакала, Аннушка? – спросил я ее снова, глядя на ея заплаканные глаза.

– По неволе заплачешь, сказала она и обратилась к подружкам: давайте-ка песни петь, чем так-то сидеть. Мне этот праздник лучше б его не бывало.

По всему было заметно, что Аннушка не только не хотела говорить, но даже и думать о свадьбе. Она желала скрыть свою тоску, но не могла.

– Полно, Аннушка, сказал я, что горевать, ведь тебя насильно не хотят выдать. Я слышал весь разговор Авдеича и твоей матери. Она не хочет принуждать тебя.

– Знаю я, отвечала Аннушка, да Авдеич-то уговорит матушку. Того и гляди, что опять придет.

– Да, Аннушка, ты угадала, он придет, да и не один, а с женихом, тебя сегодня будут смотреть.

– Сегодня, сегодня, перебила меня Аннушка.

– Да, Аннушка, сегодня, чего же ты так испугалась? Придут, посмотрят, да с тем и уйдут, если тебе жених не понравится. Ведь, ты не знаешь, кто сватается, так чего же пугаться. Может, и хороший человек.

– Никого мне не надо.

– Эдак нельзя говорить, Аннушка, может быть, Алексей с Редькина и вправду понравится, так и будет твой суженый.

– Ха, ха, ха! – довольно громко захохотала Аннушка, – рябой-то (несколько рябинок на лице), пентюх-то (простой, молчаливый парень)! Этот, пестун-то (по росту годится в няньки, в пестуны), чушка-то (тот, кто насупившись и молча сидит), нахмурка-то (кто нахмурившись сидит)! И мне за него идти, чтобы подружки просмеяли! Не бывать этому! Слышишь, Надежа, ведь, это пентюх редькинский ко мне сватается!

– Так что ж, Аннушка, он жених не худой, – сказала Надежа.

– И ты за него! Ладно, пусть я одна, заплакала Аннушка. Она как не была бойка, а чувствовала, что ей не устоять против воли матери.

– Ну, Аннушка, как ты еще глупа, я не считал тебя такой. Ни коня, ни воза, а ты уж и в слезы.

Тут вошла ея мать, и я замолчал, Аннушка отвернулась и вытерла платком слезы.

– Чего я взаправду плачу, – сказала тихо Аннушка. – Пусть, что хотят, то и делают со мной, не пойду! Куда бы мне ужо спрятаться, али уйти куда? Пусть ищут.

– Погляди, Аннушка, наши молодцы на улице, побежим, что горевать-то? – сказала Надежа.

Аннушка и подружки ея ушли. Аннушка правду сказала, что сват опять придет. Не прошло и 2‑х часов, как он, раза два взглянув в окно, вошел в избу. В этот раз он застал двух старших сестер и брата Аннушки, которые воротились из гостей. Сват тоже самое говорил, что и прежде, и на том же порешили, что надо посмотреть жениха. Сват нарочно приходил в другой раз для того, чтобы поговорить с сестрами невесты.

Старшие сестры ея были силой выданы и жили замужем не очень хорошо, несмотря на то что мужья были богаты. Они часто говорили, что по любви выйдешь, так хоть годок, да поживешь весело и приятно. Одна из них, бывши в девушках, когда сваха пришла ее сватать, спряталась под стол, и так как уже были сумерки, а огня не подавали, то целый час, пока сваха была в избе, просидела под столом. Поискали, поискали, да и бросили, а сваха рассердилась и ушла…

Незадолго до прихода жениха, Аннушка каталась то на печи, то на полатях и заливалась слезами, наконец ушла на сенник и там зарылась в сено. Я и старшая сестра ея на силу могли найти ее и уговорить одеться. Она умылась и пуще прежнего принялась плакать.

Тут мать заметила ей:

– Ладно, Питерянка, больно разборчива стала, тебе бы барина, он бы присватался, так ты, поди, не прочь бы. По барину говядина, по Сеньке и шапка.

А одна из сестер сказала:

– Полно манить-то (плакать), жених не жених, а добрый человек. К нам, бывало, из отрепнаго прихода сватались (бедняки), и то мы так не ревели. А я еще, бывало, нарочно оболокусь (наряжусь) в хорошее платье, да двух, трех женихов в вечер и перегляжу. Да от всякого, по-твоему, и плакать?

Одевшись, невеста села на переднюю лавку под божницей. Жених, его отец, дядя, сестра и сват, войдя в избу и перекрестившись, поклонились Аннушке, которая чуть заметно, шевельнула головой на их приветствие. Жених сел около невесты на стороннюю лавку, не много наискось от нея, а его родня напротив их, по средине избы, на скамейку.

Немного погодя, начались с невестиной стороны расспросы.

– Земли-то у вас сколько? – спрашивала невестина сестра жениха за отца.

– Пока еще душевой надел, а там прикупить надо будет. Я землю-то больше кортомлю. Ноне у меня было 200 груд овса, 140 суелков ржи, 40 груд ячменю и 60 груд пшеницы.

– Ладно, а скотинки-то сколько? – спросила мать.

– И скотинка есть, две коровки, телушка, две овцы, да лошадка.

– Что на счет крестьянского заведения, то у него всего вдоволь, небось, не побежит хозяйка в чужую избу просить, все под руками: и посуды, и одежи много, – сказала сестра жениха.

– И сани хорошие, и сбруя, и дуга золоченая, есть на чем на маслине (на Масленице) прокатиться, – сказал дядя.

– Вот, все, что на нем, все – ихнее, не чужое, – сказал сват, указывая на жениха.

– Чужова мы не оденем, – заметил отец.

– Сюртук-то на нем с иголочки, новый. Вишь, как сидит! И жилеточка славная, и манишечка, и галстук (платок цветной шелковый), рубаха кумачная, питерская, брюки новые, тонкого сукна, а сапоги – вытяжные. Сюртук-то стоил 15 целковых. А посмотрели бы, дома-то сколько у него добра! – говорил сват.

– Парень тихий, смирный: собаки не обидит, перебила его сестра жениха, не пьяница: капли в рот не берет.

– А чтобы нам поладить с вами – сказал отец жениха, вставая и подходя к хозяйке, – так и быть для сына все сделаю: полюбилась ему ваша дочка, просит меня сосватать.

Хлопнув по руке хозяйки: вот вам 100 рублей, подвозу, шуба суконная, повязка, янтари на шею, и столы на свой счет подниму и невесту наряжу, как надо.

Я взглянул на Аннушку, которая все время сидела, потупив глаза, а тут, как отец жениха встал, подошел к матери и ударил по ея руке, она подумала, что уже все решено, вздрогнула и побледнела.

Последние слова женихова отца, несколько подействовали и на прочих. И жених стал смелее глядеть за Аннушку, а до этого времени только искоса и изредка поглядывал на нее. А хозяйка улыбнулась и весело сказала:

– Рада, рада, да как Аннушка?

Одна из сестер, взглянув на нее, заметила:

– Да, надо спросить Аннушку: люб ли ей жених?

Аннушка молчала.

– А что, ведь, место-то не худо посмотреть, – сказала другая сестра Аннушки.

– Да, да, проговорила первая.

– Так что ж, сказал женихов отец, милости просим, хоть завтра приходите.

– Вот и ладно, – сказала старшая сестра, вставая. А мы тут подумаем, да и сестру-то спросим: согласна ли она?

– Все в избе встали, жених и его родня, помолясь Богу, крестились.

– Ну, вот, дура, и смотрины тебе, чего плакала? – сказала Аннушке старшая сестра, подойдя к ней. Стреляй ворону, стреляй сороку, доберешься и до ясного сокола: один жених прочь, другой вскоч. А и этот жених не худ, сказала она матери.

– Да, жених не худ, и на лицо ничего, – повторяли все.

– Ты заметила, Надежа, я-то не высока, а он еще ниже меня, – шепнула Аннушка подруге. Ну, что, я разве не правду вам сказала, обратилась Аннушка ко мне, что он в пестуны мне годится. Небось, сами видели, как он насупился, да нахмурился и хоть бы слово сказал, молчал: словно, языка нет, боялся говорить, неравно, народ насмешит.

– Молчи, Питерянка, я знаю, по-твоему, глуп парень, если он на одной ноге не вертится, – перебила ее мать, услыхав ея слова. Чем этот жених худ, чем?

– Вестимо, городовой жених лучше, заступилась старшая сестра, – шутить пойдет, так любо слушать. Умный парень: красно говорит, баско ходит.

– С вами пива не сваришь! То худо говорит, то ростом мал, то не баско одевается, – проговорила мать.

– А что ж за худова-то выходить, он ведь рябой, и дураком прозвали, лучше в девках просидеть, заметила одна из подружек.

– Знаю, знаю, вам хоть хлеба ни куска, да, знай, детинка без уска, молод бы только, да хорош бы был! – сказала хозяйка.

Во все время, пока жених сидел в избе, на улице, у окон происходили шум, хохот и даже драка. Молодцы этой деревни и бабы, толкая друг друга, лезли в окно поглядеть жениха, их в избу не пускали…»