Ну что ж, мы решили открыться.

Так решила директор по продажам всея Америки Франсуаза. По этому поводу она сделала в бутике генеральную уборку в режиме невротика и выбросила абсолютно все – даже дорогую посуду для фуршетов (чтобы она не досталась прохожим, она ее переколотила молотком) и коробки для посылок. Я старалась отстоять коробки, как могла (потому что Франсуаза очень хочет, чтобы я отправляла много посылок и делала бюджеты!), но их пришлось выбросить. Как отправлять посылки без коробок – загадка. Мы будем решать ее в будущем.

Откуда вообще берутся коробки для посылок? Где я их возьму, если она все выбросила?

Ответ мне подсказали уличные люди, тихое население улицы Елизаветинской.

Вначале в горе нашего мусора появился дрифтующий бездомный, скользящий по огромным дорогим коробкам (я заказывала их на Амазоне для корпоративных посылок), как серфер. Вид у бездомного был очень представительный. Я тогда еще не знала, что он бездомный.

– Я живу тут на районе, – сказал он. Я тут же предположила, что в одной из этих роскошных квартир. – Вы правда выбрасываете эти отличные коробки?

– Да! – ответила директор продаж всея Америки. – Но мы выбрасываем только мусор! Только бесполезное! Не ищите! НИЧЕГО ТАМ НЕТ, ПЕРЕСТАНЬТЕ!

– Какое бесполезное, – оскорбился он. – Коробки же! Вы чё!

– Хорошо, возьмите пару, – смилостивилась Франсуаза.

Бездомный (про которого я еще не знала, что он бездомный) выбрал себе три огромные коробки (по-моему, я заплатила за них долларов восемьдесят, когда покупала), перетащил их к заколоченному досками крыльцу бутика «Сезанн» и выстроил из них себе штабик.

Так я узнала, что он бездомный.

– А свечи там у вас есть? – спросил он. Конечно, в такой роскошный штабик хочется поставить свечу.

– Так, – сказала мне Франсуаза. – Если мы будем выбрасывать свечи, я их тоже расколочу молотком.

– Ужас, – сказала я. – Если бы я ненавидела эту работу, я бы попросилась поучаствовать. Но я ее не ненавижу. Пока что. Во всяком случае.

К коробкам стали стягиваться другие бездомные, видимо, у них какой-то бездомный телеграф. Они долго выбирали себе подходящие коробки, обвешивались ими, как картонными платьями, и счастливые уходили куда-то вдаль под палящим июньским солнцем, словно гигантские бабочки-картонницы с отяжелевшими крыльями.

Выглядящая очень богато жительница района заглянула к нам и спросила:

– Переезжаете? Есть чё полезное?

– Да нет! – заорала Франсуаза. – Ничего полезного! Битая посуда! И коробки!

– Коробки! – застонала женщина. – Вы выбрасываете коробки!

И принялась выбирать себе коробки.

– Я же тебе говорила, – мрачно заметила я. – Коробки нельзя выбрасывать. Коробки нужны.

– Я тебя щас уволю, если ты еще раз скажешь, что коробки не надо было выбрасывать! – рассердилась Франсуаза. Она не шутила.

Вокруг нашей коробочной горы, выросшей на улице, образовалось некое травматичное мельтешение. Бездомные, дети, местные жильцы – все, несмотря на крики Франсуазы, копались в коробках и, не веря своему счастью, офигев, тащили их кто куда. Это выглядело так, словно мы выбросили гору золотых слитков. Да ладно, честно скажу – если бы мы выбросили гору свечей на 10 штук баксов, такого восторга не было бы!

– Да кому нужны коробки? – возопила Франсуаза, выбежав на улицу.

– ВСЕМ НУЖНЫ КОРОБКИ, – укоризненно ответил ей старенький дедушка в белой итальянской шляпе. – СЕЙЧАС ТАКОЕ ВРЕМЯ, ЧТО ВСЕМ НУЖНЫ КОРОБКИ. ТОЛЬКО ВЫ ЭТОГО ПОКА ЧТО НЕ ПОНИМАЕТЕ.

Ну что ж. Началась новая постапокалиптическая жизнь.

Я решила гадать по покупателям (которых катастрофически мало, почти нет). Первым трем, как сообщила Франсуаза, полагалась подарочная баночка специального меда от Тех Самых Пчел (наши свечи поддерживают каких-то редких европейских пчел), поэтому я веду для нее логи первых покупателей: кто они, откуда они, как к нам попали.

Клиент 1:

– Ого, вы открыты! Счастье какое! Мне нужна большая свеча в подарок. Даже две. Лучше две.

Я:

– Вы тут живете на районе?

Клиент 1:

– В каком-то смысле да. Я тут застрял из-за ковида, вообще я из Майами, но все сложно. Живу в квартире друзей. Они сбежали в Пенсильванию. Мне надо им купить какой-то подарок.

Клиент 2:

– Мне нужна какая-нибудь самая лучшая свеча! В подарок друзьям.

Я:

– Вы из Нью-Йорка же?

Клиент 2:

– Ну нет, все сложно. Я тут проездом.

Я:

– И живете в квартире друзей?!

Клиент 2:

– Как вы угадали?

Клиентка 3:

– Какие классные свечи! Как же мне их понюхать?

Я:

– Нюхайте смело. Их сегодня еще никто не нюхал. Они стерильные.

Клиентка 3:

– Не могу. Страшно. А дайте мне карточку с сайтом, где я смогу все про них прочитать. Я прочитаю и выберу, а потом приду и куплю.

Боже, я попала в идеальный новый литературный мир, где прочитать is the new понюхать!

«Нью-Йорк наконец-то превратился в сновидческий Париж, – пишу в воскресном отчете французскому начальству. – Всюду уличные кафе прямо на проезжей части, счастливые люди в платьях и шортах пьют коктейли, сидя на ступеньках, народные гуляния до темноты, музыканты на тротуарах играют фламенко и романи джаз, и никаких туристов». Ой, боюсь, для нас это так себе, когда никаких туристов. Ну, ничего.

Сокращенные часы – непростое украшенье. Франсуаза разрешает мне работать не больше пяти часов в день. Так она экономит – я получаю почасовую зарплату.

Приходит письмо от разгневанной женщины (инстаграм-инфлюенсерки с Верхнего Ист-Сайда, 3000 подписчиков).

Тема письма «5:40».

«Я пишу, чтобы уведомить вас о том, что ваш магазин был закрыт в 5:40. Я говорю абсолютную правду. Гугл сказал мне, что часы магазина – до 7. Я ехала через полгорода, чтобы купить свои свечи! Я потратила час на дорогу! А он закрыт в 5:40. Вы должны об этом знать, а также принять меры и выяснить, почему ваши работники посмели закрыться в 5:40. Я возмущена и это недопустимо».

Отвечаю:

«Здравствуйте! К сожалению, в эпоху постковида мы работаем с сокращенными часами – с 12 до 5, и только 5 дней в неделю. К еще большему нашему сожалению, Гугл не обновляет эту информацию, потому что у него, подозреваю, огромное количество запросов. Именно поэтому, кстати, когда вы открываете нашу страничку в Гугле, вы видите заглавными буквами написанный дисклеймер ИЗ-ЗА КОВИДА ЭТИ ЧАСЫ МОГУТ БЫТЬ ДРУГИМИ, ПОЖАЛУЙСТА, ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОЗВОНИТЕ В МАГАЗИН И УТОЧНИТЕ, а под ним указан наш телефон. В следующий раз непременно последуйте этим инструкциям перед тем, как ехать через весь город, потому что и правда ведь обидно».

Ответ:

«Вы могли бы хотя бы напечатать табличку, что работаете с сокращенными часами, и повесить ее на дверь».

И правда, повесили бы табличку – не надо было бы ехать через полгорода.

Ближе к концу дня, за две минуты до закрытия магазина, заходит высокий белый мужчина-парфюмер, который уже заходил на прошлой неделе и был восхищен моими познаниями в области парфюмерии (я отлично мимикрирую). С ним невысокий мужчина латиноамериканской внешности, очень хорошенький.

Парфюмер:

– Я привел сюда к вам своего экс-мужа, чтобы вы ему так же классно рассказали про все, как рассказали мне на той неделе! Это было потрясающе! Вы такой профессионал! Теперь вы должны ему устроить такое же шоу!

Экс-муж (смотрит на меня с недоверием, молчит).

Я (теряюсь, молчу).

Парфюмер (мне):

– Ну, давай же! (Бывшему мужу.) Вот эта та самая девочка, я тебе рассказывал! Она про Францию сейчас такое задвинет! Про голову Марии-Антуанетты и про ее тайный розовый сад! Сейчас такое будет! (Снова мне.) Ну, начинай же!

Вот во что превращается лакшери-ритейл, когда закрыты все кинотеатры и увеселительные заведения.

Прошло 20 минут. Парфюмер и его экс-муж практически выбрали покупку – это антикварный комплект из двух чугунных страшной-смертной-тяжести подсвечников начала XIX века в форме двух толстеньких херувимов, застывших в разных, но одинаково порочных позах. Похоже, что семья таки имеет шанс воссоединиться.

– Они такие удивительно тяжелые! – хвалит экс-муж херувимов.

– Это да, – радостно отвечаю я. – Когда парфюмерный бутик в Верхнем Ист-Сайде, где работает моя приятельница, стали регулярно грабить под Рождество, я специально поставила херувимов прямо на прилавок. Они же чугунные, как сковорода. Подумала: придет грабитель, буду отбиваться херувимом, голову ему проломлю. Они идеальны для рукопашной потасовки.

Экс-муж внимательно смотрит на парфюмера.

Видимо, ожидалось кино не в этом жанре, но чего уж тут.

В этот момент в дверь тихо скребется худенькая застенчивая азиатская девочка лет девятнадцати в огромных очках, возможно студентка.

Девочка:

– Можно к вам…

Я:

– Вообще-то мы до пяти и уже закрыты. Но если вы не просто посмотреть, а за покупкой пришли, я с радостью задержусь!

Девочка:

– Я купить… Я знаю, что я хочу.

Парфюмер и его экс-муж:

– Господи, так это был для нас такой эксклюзив с херувимами! Вы уже закрыты – а нам всё рассказали! С ума сойти! Как прекрасно! Мы такие счастливые! Заходите сюда поскорей, она волшебная, она вам сейчас такое расскажет!

Девочка:

– Да мне не надо эксклюзив… Я хочу купить быстро свечу «Архангел Гавриил», и всё.

Парфюмер и его экс-муж (хватая херувимов):

– Удачи вам, счастья, здоровья!

(Убегают.)

Я (девочке):

– Здравствуйте и добро пожаловать!

Девочка:

– Мне неловко, что я пришла после закрытия. Но я быстренько. Просто дайте мне свечу «Архангел Гавриил».

Я (доставая свечу с полки):

– Не переживайте, мы всем клиентам ужасно рады в любое время!

Девочка (застенчиво):

– А что у вас есть в духе свечи «Архангел Гавриил»? Ну или такое же вот, древесное, но чтобы сладкое.

Я:

– Мммм.

Девочка:

– Покажите, пожалуйста, есть ли еще какие-нибудь похожие запахи. Или нет, лучше расскажите про них.

(Проходит 10 минут.)

Девочка:

– А вот свеча «Архангел Гавриил», она же продается в коробке, да? А вы не могли бы открыть коробку и показать мне ее?

Я:

– К сожалению, запакованные восковой печатью коробочки мы не можем открыть, ведь если вы откажетесь покупать, будет непонятно, что с ними делать. Давайте я вам просто дам свечу из открытой ровно такой же коробки. Вот она, смотрите. Вот так выглядит, зелененькая. Вот так пахнет – жареными каштанами, дубовой корой и турецким кофе на раскаленном песке. Вам нравится?

Девочка (застенчиво):

– А распакуйте, пожалуйста, коробку, чтобы я убедилась, что внутри такая же свеча, как я хочу купить. Я же не могу купить как бы кота в мешке, я должна видеть, что там внутри за свеча.

Я:

– Там такая же свеча, я вам обещаю. Смотрите, на коробке написано «Архангел Гавриил». Это значит, что там будет именно свеча «Архангел Гавриил» и никакая иная.

Девочка:

– А какие есть у вас еще цвета или размеры этой свечи?

Я:

…

Девочка:

– Ну или не этой, а другой, но чтобы были разные цвета и размеры, чтобы можно было посмотреть на них и выбрать подходящий.

Я:

…

Девочка:

– А они идут со спичками? Или что у вас вообще идет со спичками чтобы сразу?

Кажется, я только что продала парочку своих херувимов-хранителей, и теперь я совершенно беззащитна.

Итак, с сегодняшнего дня – 20 июля – Нью-Йорк, как примерный зайчик, триумфально входит в четвертую фазу постапокалипсиса. Ох, чую, сейчас к нам ломанутся туристы из прокаженной Флориды!

Правда, Куомо сразу пояснил, что туристы из Флориды, обеды внутри ресторанов, а также музейные визиты в это все не входят. «На примере других штатов мы уже видим: люди внутри помещения – это ВСЕГДА проблема», – сказал он.

Люди внутри помещения чувствуют этот внутрипомещенческий адреналин – каждый третий посетитель бутика тревожно спрашивает у меня: а чё, правда можно снять маску и понюхать? Я киваю.

– Офигеть, – говорят посетители. – На этой улице больше никто не разрешает нюхать. Говорят – надо понюхать, так идите наружу и нюхайте, а внутри не надо тут. Вам не страшно?

Мне не страшно, потому что если уж я не померла в феврале-марте, когда приболевшие люди чихали и кашляли прямо в свечные колпачки, селедочной толпой набившись в магазин (в этот период я именовала свечные колпачки не иначе как чашками Петри: «Ферхан, почему ты снова не вымыл наши чашки Петри, сию секунду займись этим!»), то сейчас нет смысла бояться. Тем более что я, как теперь понимаю, все же вполне могла переболеть ранним штаммом в январе – просто у меня выветрились к июню антитела, оказывается, так у многих.

Бродвей, оперу и прочие внутрипомещенческие радости Куомо пока что тоже держит на паузе (спортивные соревнования разрешены, но без зрителей – вот оно, вот оно, нон-спектакулярное искусство!). Лето, говорит он, тусуйтесь снаружи, пока есть возможность.

И в самом деле – такого лета в Нью-Йорке еще не было. Машины еле-еле лавируют между скатертями-самобранками, уставившими парковочные места с каким-то кустурицынским свадебным размахом. Туристы из Нью-Джерси и Коннектикута (какое лето – такой и туризм) лежат плашмя на траве среди надгробий в свежеоткрывшемся Елизаветинском саду и вместе с воробьями жуют кукурузу на палочке из «Кафе Хабана», уже перегородившего Елизаветинскую улицу новой деревянной террасой, которую бойкие бездокументные девчонки Моника и Наташа с идеальной памятью (они никогда не забывают, что я предпочитаю креветочные такос с минимумом острого соуса), счастливым образом пережившие корону, уже перекрасили в едко-желтый.

Плотник – самая уважаемая и денежная профессия лета-2020 в Нью-Йорке. Если ты умеешь строить летнюю террасу – к октябрю накопишь на собственный домик в апстейте.

Даже Чайнатаун уже похож на нормальный Чайнатаун – отмечаю я, когда вижу, как из большого рыбного гастронома, полного всяких копошащихся тварей с ножками (крабики, креветочки), выходит крошечная бесстрашная продавщица в переднике с гигантским тараканом в ладошке, относит его на проезжую часть, очень-очень аккуратно, с пиететом ставит на асфальт и вдруг яростно давит его ногой в плотном дырчатом «кроксе».

Мы с греческим другом Юлей встречаем таких тараканов по всему даунтауну – ближе к ночи они вылезают на асфальт погреться, что ли, расправить крылышки. Мы визжим и убегаем от них.

– Это водяные жуки, – утешающе говорит греческий друг Юля.

Среди самых милых мне нью-йоркских урбанистических зооэвфемизмов этот вот водяной жук, которым горожане называют гигантских американских тараканов (это не европейский скромный рыжик, которого тут зовут «немецкий таракан», германская кукарача). Назови таракана водяным жуком – и как-то уже не так страшно жить.

– Мне очень жаль, – говорю я Юле. – Мне чудовищно жаль, но я должна тебя разочаровать, как уже разочаровала множество людей. Эта штука – таракан. Водяной жук – это другой биологический вид, у него плотные загребущие ножки. А этот огромный, как леденец, – американский таракан.

На дощатых пирсах Батарейного парка безмолвные пары тихо-тихо танцуют танго в лучах ванильного заката, на фоне Джерси скользят парусные яхты, греческий друг Юля насыпает мне в стакан гору колотого льда из термоса, чтобы сверху все залить винищем.

– Вот когда я первый раз сюда приехала одиннадцать лет назад, – говорю я. – Могли ли мы представить, что будем спокойно сидеть и пить вино на пирсе прямо из стаканов!

Греческий друг в те времена даже еще не был греческим и носил простую русскую фамилию Егорова; я же была простой минский турист, работающий редактором мужского глянцевого журнала.

Теперь мы все греческая многодетная мать и сияющее никто – а впереди пестрой самобранкой расстилается неизвестность, четвертая фаза, вторая волна, комета неокортекс и жара плюс 37. Выплывем, конечно.

Увидела своими глазами расизм. Нет, конечно, я знала, что в США все еще много где есть расизм, я слышала о нем, читала, я не то чтобы питала иллюзии, но своими глазами я не видела расизм как гиперобъект, скажем так, не сталкивалась с ним вживую.

И вот я с ним столкнулась.

В бутик заходят две черные девчонки – высокие, нарядно одетые, две подружки гуляют по Сохо. Начинают расспрашивать меня про свечи, хотят выбрать себе по одной. Им нравятся цветочные, но немного дымные запахи. Я рассказываю про коллекцию, мы шутим, обсуждаем летний постпандемический Нью-Йорк и возможность пить алкоголь прямо на улице, обычная «малая беседа», small talk. Девушки не могут выбрать между копченым апельсином и дымной гарденией. Одна таки останавливается на апельсине, я кладу его в пакет. Вторая решает понюхать индийский жасмин.

В бутик заходят двое белых мужчин лет пятидесяти, одетых в стиле «белые воротнички возвращаются из офиса, хотя офисы закрыты и все работают из дома». Вообще-то у нас в бутике, как и в других маленьких магазинах, разрешается максимум три человека внутри, но белые мужчины, вероятно, из Флориды, и на правила им наплевать.

Двое белых мужчин (мне):

– Добрый день! Нам нужна свечка в подарок для коллеги. Вы не могли бы нам помочь выбрать? Нам нужно что-то в пределах, э-э-э, сотни долларов, и лучше, чтобы это был запах-бестселлер. Что у вас есть?

Я:

– Добрый день! Да, у нас есть «Команданте Че», это бестселлер. Вот смотрите, тут, на полочке, все бестселлеры стоят, понюхайте их и решите, что вам нравится. А я пока помогу этим леди, я немножко с ними занята, а потом вернусь к вам!

Одна из девушек:

– Знаете, жасмин мне нравится больше. Пожалуй, я возьму именно жа…

Белые мужчины (перебивая, мне):

– Что тут пахнет как уд?

Я:

– Извините, пожалуйста, я чуть позже отвечу. (Девушке.) Жасмин – отличный выбор! В нем тоже есть какая-то душная, терпентиновая нотка, как мне кажется, помимо очевидной цветочности.

Девушка:

– Да, давайте мне жасмин. Он вроде бы весенний, но в нем есть эта вот приятная едкость! Напоминает мне мескаль и…

Белые мужчины (глядя на меня так, как будто в бутике находимся только мы втроем – я и двое белых мужчин):

– Мы что, будем вот так нюхать, и всё? Вы должны нам рассказать про все запахи. Это разве не лакшери-бутик, где к клиентам персонализированное отношение?

Я (спокойно):

– Лакшери, абсолютно! Но вы пока понюхайте сами, а я с вами уже совсем скоро буду, я оформлю этим двум леди их покупки.

Белые мужчины (глядя на меня):

– Каким леди? Где вы тут видите леди?

Две черные девушки (вполголоса говорят что-то неприятное, разворачиваются и уходят).

Белые мужчины (мне, елейно):

– Что вы, повторите, пожалуйста, рекомендовали нам как бестселлер?

Я (нахожусь в полнейшей обескураженности и не понимаю, как реагировать. Потом набираю в легкие воздуха и тихо-тихо, даже испуганно говорю):

– Вы не могли бы тоже уйти?

Белые мужчины:

– Что?

Я:

– Я хочу, чтобы вы сейчас ушли.

Белые мужчины:

– Мы имеем право купить свечу!

Я:

– Я имею право вам ее не продавать.

Белые мужчины:

– Мы напишем на вас жалобу даже не представляете куда!

Я:

– Это вы не представляете, что и куда я про вас напишу!

Белые мужчины (матерятся, уходят).

Я (ухожу на бэкстейдж, чтобы поплакать от злости и ужаса, потом пишу письмо боссам в Париж и описываю им ситуацию; они неожиданно очень тепло и поддерживающе отвечают, что я имею право закрыть бутик в любой момент и отказать любому покупателю в обслуживании, если считаю это нужным. Мне становится немного полегче, и я плачу уже от благодарности.)

Сейчас думаю: они ведь действительно не представляли, что и куда я про них напишу.

Этим летом бизнес, конечно, идет туго. Ферхана, уволенного в апреле, так и не взяли обратно. Но он сидит на пособии по безработице, поэтому все лето открыто насмехается надо мной – не работая вовсе, он получает где-то в четыре раза больше, чем получаю я, отрабатывая в тоскливом полупустом Сохо маленькие пятичасовые смены всего пять дней в неделю.

– Попроси их тебя уволить! – советует он. – Сделай что-нибудь, чтобы тебя уволили! Устрой скандал, возмутись чем-нибудь! Вот как я сделал. И получай нормальные деньги.

– Мне неловко получать деньги, не работая, – объясняю я. – Да я вообще в порядке! Я и не то чтобы горела желанием работать здесь круглосуточно сто часов в неделю! Я книжку доделываю, если что!

– Бедная ты бедная, – жалеет меня Ферхан. – Высосала всю кровь, всю душу из тебя эта компания. Измордовала, измочалила. Никакой жизни тебе нет, никакой радости в тебе не осталось, выглядишь ужасно, вся прыщами пошла.

– Это из-за маски! И потом, ты тоже в прыщах!

– Не могу поверить, что же они с тобой сделали, посмотри на себя, – качает Ферхан головой. – Эксплуатируют людей и уничтожают в них живую душу. Они тебя уничтожили, они просто разрушили твою жизнь.

– Ферхан, – говорю я, – если ты думаешь, что моя жизнь или жизнь человека в принципе – это что-то такое, что можно разрушить маленькими пятичасовыми сменами в свечном бутике, – у меня для тебя плохие новости. Есть и другая жизнь, неразрушимая сияющая сущность, живущая в каждом из нас.

– Да, ты права, – вдруг говорит Ферхан. – Это я что-то загнался.

Ну наконец-то.

Директор по продажам всея Америки Франсуаза требует, чтобы я держала двери в бутик открытыми, несмотря на работающий кондиционер и убийственную жару, которая по Цельсию намного выше, чем возраст директора по продажам всея Америки.

– Но мухи! – кричу я. – Тут у входа у нас – липки, липоньки цветут! Мушищи вьются гигантские! Они потом залетают в бутик и снулые кружат вокруг покупателей. Еще они садятся на фарфоровый объект «Яйцо Людовика Четырнадцатого» и оставляют на нем мушиные точки.

– У тебя уйма времени, – отвечает Франсуаза. – Ты можешь позволить себе полировать яйца Людовика Четырнадцатого! Пусть в бутик влетают хоть черти лысые, но он будет открыт, потому что так есть шанс, что в него влетит и покупатель.

Вчера в бутик влетела Черная Американская Оса. Я ее сразу нагуглила – огромная, глянцевая, неприятная, она сулила чрезвычайно болезненный укус, «но не такой мучительный, как у тарантула». Меня это не успокоило. Черная оса, в отличие от мух, снабженных неким радаром резвости (шугани муху – и она улетит), не улетала, когда я махала на нее тряпкой, бумажкой и шваброй, а угрюмо гудела и преследовала меня, пока я пряталась на бэкстейдже, наблюдая через щель, как оса грузно бьется животом в зеркальную дверь.

Как от нее избавиться? Всякий раз, когда я пыталась шугануть осу, та принималась мерзко гудеть и атаковать: я снова убегала на бэкстейдж.

Так прошли два часа. Я посчитала – каждый раз, когда я шугала осу, я зарабатывала приблизительно десятку без вычета налогов. Не этим, ох не этим я намеревалась зарабатывать на жизнь, поступая здесь в элитный либеральный колледж высших искусств!

Прочитав, что черные осы не любят мяту, я побрызгала рабочее место комнатными духами «Марокканская мята». Оса действительно погудела вдоль мятных стен и недовольно опустилась на пол. Я быстро схватила буклет с гайдлайнами бренда, предназначенными для новых работников customer service, и швырнула поверх осы, после чего, визжа от ужаса, попрыгала сверху.

Когда я приподняла буклет, из-под него выползла черная оса – злобная и немного помятая, она начала перебирать руками крылья и готовиться к атаке. Завизжав еще раз, я схватила второй буклет с гайдлайнами бренда, швырнула поверх осы и снова начала прыгать.

Оса невозмутимо выползла из-под гайдлайнов – черная и бронебойная, как дирижабль. Это было похоже на зомби-хоррор. Я никогда не видела таких крепких, несокрушимых насекомых – даже в арт-резиденции в Вирджинии, когда в моей студии завелась самка волчьего паука с паучаточками на спинке.

Я огляделась. Буклеты с гайдлайнами закончились, осталась папка с инвойсами. Я швырнула ее поверх осы и уже с некоторым фатализмом наблюдала, как оса, отодвигая инвойсы спиной, выпрастывается из-под кучи бумаг и оглядывается.

– А ты можешь мне сейчас объяснить, чем ты занимаешься последние десять минут? – кричит кто-то издалека.

Это Ферхан. Он стоит около входа в бутик и с интересом наблюдает за происходящим.

– Ты топчешь гайдлайны бренда! – триумфально кричит он. – Я знал! Я знал, что тебя эти люди тоже до такого доведут! Молодец!

– ФЕРХАН! – ору я. – СРОЧНО ЗАЙДИ СЮДА И УБЕЙ МНЕ ЭТУ СРАНУЮ ОСУ!

– Я не нанимался убивать тебе ос, милочка, – говорит Ферхан, заходя в бутик. – Я тебе не муж, не бойфренд, я тебе никто, я вообще уже не работаю в этой компании, они чудовищно обходятся с людьми, я не могу и не хочу им помогать, я здесь вообще не должен быть, фу, ноги моей тут нет и не будет!

– ВОТ ТУТ ОНА ТУТ ОНА СЕЙЧАС ПОЛЕТИТ И УКУСИТ УБЕЙ ЕЕ УБЕЙ АААА!

Ферхан кладет поверх осы истоптанные гайдлайны и бьет по ним ногой в тяжелом «Мартенсе».

– Как это все мерзко, – говорит он. – Я ничего не должен делать для тебя, ты не должна меня о таком просить, я сейчас уйду отсюда и никогда не вернусь.

– СПАСИБО! – кричу я. – ЭТО НЕВЕРОЯТНО! ТЫ ПОЯВИЛСЯ ТУТ РОВНО В ТУ СЕКУНДУ, КОГДА МНЕ БЫЛА НУЖНА ПОМОЩЬ! ТЫ МЕНЯ СПАС!

Пытаюсь его обнять.

Ферхан отстраняется и кривится.

– Господи, как это мерзко все, как меня достало все: эта компания, эти осы, эта жара, этот коронавирус, эти бесконечные поиски комнаты или квартиры, все это ужасно и омерзительно. Я лучше пойду отсюда, все это место навевает на меня уныние и тоску, я не могу тут быть.

Я:

– Но я тебе благодарна, я просто…

Ферхан:

– Не надо. Не стоит. Бедная ты бедная. Разрушена жизнь твоя, разрушена навсегда.

Уходит.

Я беру гайдлайны, смотрю на оборот. Раздавленная черная оса, как тест Роршаха, выглядит словно карта штата Нью-Йорк с кровавыми пальчиковыми озерами наверху. Я выбрасываю гайдлайны в мусорное ведро.

Конец августа. Я в основном занимаюсь тем, что переживаю из-за происходящего в Беларуси. Продажи так и остаются ничтожными. Директор по продажам всея Америки даже разрешила мне продавать свечи по телефону, не требуя письменного согласия использовать данные кредитки, продиктованные по телефону, но и это не помогло. Тогда она написала мне небольшое письмо, которым я открою учебник по токсичности, если когда-нибудь решусь его написать:

«Таня, у нас очень низкие продажи. И мне кажется, что дело не в постковиде, а в тебе. Ты же писатель, ты должна рассказывать людям удивительные истории, чтобы они покупали больше свечей!»

Я бы с радостью рассказывала людям удивительные истории, но где взять людей этим летом в Сохо, вот вопрос.

– Ну у вас и райончик! – закатывает глаза русскоязычная девочка, работающая в рекламном агентстве в Верхнем Ист-Сайде; боссы послали ее к нам за ящичком разноцветных свечей. – А почему вы открыли свой магазин в таком небезопасном районе? Тут же бомжи кругом, ужас! И все черные! Я пока дошла до вас от метро – думала, умру! Или убьют! Тут же бандиты какие-то! Как вы тут работаете вообще? Тут у вас как в кино про 70-е!

Сохо – это последнее прибежище High Luxury. Оглядываюсь: действительно, на нашей улице последнее время много бездомных. Я к этому уже привыкла – на параллельной улице Бауэри, где в 60-х жил Уильям Берроуз, находится ночлежка для бездомных, и, поскольку ковид, они тусуются на районе, у них даже есть парикмахерская на островке безопасности около Whole Foods: бездомный парикмахер под грохот мчащих в разные стороны грузовиков профессионально приводит других бездомных в порядок. Жаркий летний ветерок гоняет по тротуару выгоревшие волосы. Бездомные меня не пугают, и каждое утро я, укутав ладони в пластиковые пакеты, осторожно складываю недопитые ими уорхоловские жестянки с томатным и грибным супами «Кэмпбелл» в бледные мусорные мешки.

Как я тут работаю вообще? Да отлично. Живой жаркий Сохо в сто раз лучше Верхнего Ист-Сайда, а перестрелки на улицах Нолиты были нормой еще во времена юности бабушек Мартина Скорсезе, чьи призраки тихо звонят в мой дверной колокольчик.

Удивительные истории тоже случаются – они, как правило, начинаются с вопроса:

– Ой, а вы откуда?

– Из маленькой восточноевропейской страны, которую вы вряд ли зна… – привычно завожу я, но осекаюсь: – А хотя нет, уже знаете, она же всюду в новостях. Беларусь!

(Да, настало время удивительных историй.)

Иногда ко мне заходит уволенный Ферхан и причитает:

– Она избавилась от всей старой команды! Вначале она уволила меня! Потом она уволила Матильду! Ты – следующая! Ой горе-горе, ты точно будешь следующая! Горе тебе беда! Страдание тебе катастрофа!

Действительно, Франсуаза уволила Матильду, потому что ей показалось, что плохие продажи – следствие плохого пиара. Поэтому ей пришло в голову уволить пиарщицу.

– Я и так знаю, что я следующая, – флегматично отвечаю я. – Это мой личный мягкий апокалипсис. Это нормально.

Дом, в котором находится наш бутик, понемногу разрушается: с потолка капает вода, по стене ползет зеленое пятно. Новые домовладельцы изгнали всех жильцов (кто знает, может быть, именно эти жильцы ночуют на матрасиках вдоль улицы) и устроили капремонт. Пока перекладывали кафель, порвали проводку. Чинили трубы – рухнул интернет. Повредили телефонный кабель – исчез контакт. Без телефона и интернета я не могу проводить транзакции по банковским карточкам и торгую золотыми подснежниками, тьфу, подсвечниками за кэш, когда толпа боевых хипхоперов из Гарлема вламывается в бутик, чтобы купить бутафорию и параферналию для нового клипа – теперь его можно снимать прямо здесь, тут живой Нью-Йорк как он есть, как в 70-е.

Хипхоперы отсчитывают, мусоля пальцы, восемьсот долларов наличными и оставляют их на стойке: сдачи не надо. Я сгребаю деньги в сейф, потом снова выхожу на улицу сгребать жестянки из-под супа «Кэмпбелл» и коробки из-под пиццы «Задница Ким Кардашьян порекомендовала это в Инстаграме», которые туристы теперь из Джерси упрямо подкладывают мне под дверь.

Когда является вызванный мной жизнерадостный сенегальский кабельщик, похожий на ангела, весь лучезарный и светящийся, он мигом обнаруживает проблему:

– Капремонт! Да конечно! Порвали все кабели вам, сволочи! Ну ничего! Я вылезу на крышу и все починю!

Сенегальский кабельщик оставляет у меня на бэкстейдже какой-то мерцающий неоном диско-барометр величиной с бочонок и пару катушек кабеля и уходит вверх в солнечное сияние, скрипя всем домом.

Спустя час магическим образом начинают работать интернет, телефон и банковская машинка.

Еще спустя час я понимаю, что сенегальский кабельщик все еще на крыше – а ведь все уже в порядке.

Еще спустя час, уже закрыв магазин (мы все еще закрываемся в пять), я решаю забрать сенегальского кабельщика с крыши. Я поднимаюсь по шатким деревянным лестницам дома, по которым явно ходили бабушки Мартина Скорсезе. Лестницы заваливаются вбок, некоторые ступени продавливаются под ногами, как мягкий болотистый мох. Сквозь разбитые двери квартир видны хлопья бледной пакли, свисающие с потолка, и фрагменты неба. От дома почти ничего не осталось – это просто хлипкий каркас. Выше, выше.

Я выхожу на крышу. Это первый раз в моей жизни, когда я совершенно одна, находясь в пустом доме без жильцов, выхожу на крышу дома в Сохо. Меня ослепляет закатное солнце – белая бесконечная крыша оказывается единой для всего квартала. Сияющий алюминий бьет прямо в лицо.

Сенегальского кабельщика нигде нет.

– Починил все и улетел, – понимаю я и спускаюсь вниз.

Через два дня мне позвонят его начальники и спросят, не забыл ли кто-то у меня на работе моток кабеля и измерительный прибор (и пару крыльев, о да).