Суббота. Заходит немножко заспанная симпатичная девушка-блондинка с детским лицом и пакетом из Habana Outpost, вероятно, заполненным вкуснейшими креветочными такос, потому что запах перебивает все наши свечи.
Девушка (агрессивно):
– Салфетку! Срочно! Дай сюда! У тебя есть салфетка? Да быстрее же!
Я (миролюбиво):
– Бумажное полотенце…
Девушка:
– Да давай же его сюда скорей!
Хватает полотенце, сворачивает вчетверо, засовывает себе в штаны, проталкивает глубже:
– Месячные только что начались.
Я:
– Ой. Сочувствую. Вот правда больше ничего такого нет, только бумажное полотенце. Простите.
Девушка:
– Да ладно, что поделать. Мне нужны три свечи «Империя». Быстрее! У вас есть Apple Pay?
Я:
– Черт. И этого нет. Простите.
Девушка:
– Тогда я вам продиктую номер своей карты.
Я:
– Давайте тогда вы покажете айди. Понимаете ли, наш менеджмент категорически запретил нам вводить номера карточек вручную. У нас было пару неприятных инцидентов. Короче, теперь мы отчитываемся за каждую ручную транзакцию. Покажите айди, и дело с концом.
Девушка:
– Айди? Серьезно? Вы не знаете, кто я?
Начинает очень сильно кашлять. Надо сказать, новый вирус уже появился в США и от него, кажется, уже кто-то умер.
Ферхан, все это время рассматривающий девушку издалека, поспешно удаляется в сторону входа в магазин и начинает глубокомысленно протирать полочку от пыли. Пыли на полочке нет.
Девушка:
– Так, мне придется себя гуглить. Невероятно. Вы меня не знаете. С ума сойти. Вот я, смотрите. Это я!
Я (смотрю на фото в гугле).
Девушка:
– Вот я! Известная актриса! Что, узнаёте? Похожа, да?
Я:
– Точно, похожа!
Девушка:
– Да, это я! Ну, сейчас я продиктую вам номер карточки, раз вы поверили, что это я.
Кашляет так сильно, что брызги летят на зеркала вокруг.
Ферхан выходит наружу и начинает деловито протирать стекла входной двери. У него очень занятой вид.
У девушки звонит телефон, она берет трубку:
– Да! Слушай, я не понимаю. Что говорят? Как сорок? В каких именно театрах? Нет, давайте мне список театров. Пять по семь? Не понимаю. Ты ребенка кормила? Какое кормила, что? Покажи мне ребенка, пусть она сама скажет. Она тебя кормила? Она тебя что? Нет, я не понимаю. Что ты ела? Что она ела? Да нет, я потеряла уже это. Напомни мне номер моей карты. А имейл у меня какой? Сколько еще театров? Сорок? Или это не на меня? Так давайте три показа. Калифорния что?
(Начинает очень сильно, от души, кашлять мне в лицо.)
Я (отползаю в сторону бэкстейджа).
Девушка (продолжает говорить по телефону).
Проходит пять минут. Потом десять. Девушка продолжает решать по телефону какие-то важные вопросы.
Я (подхожу к Ферхану).
– Слушай, я ужасно хочу в туалет. Я пока сбегаю в туалет, а ты ее обслужи, если она прекратит говорить по телефону наконец-то, хорошо? Она все равно занята!
Ферхан:
– Конечно. Иди, все нормально. Она так еще кучу времени будет говорить. Я подхвачу, если что.
Я (убегаю в туалет).
Возвращаюсь ровно через две минуты. Девушки нет.
Ферхан:
– Как ты посмела! Ты потеряла продажу! Она говорила, говорила, а потом перестала говорить и сказала: «Как меня это заебало! Я заебалась уже тут стоять! Нет моих сил!» – и ушла! Как ты посмела не обслужить ее сразу же!
Я:
– Так она же не дала мне свой номер кредитки! Ей позвонили, и она начала весь этот криптобалаган про театры!
Ферхан:
– Ты потеряла продажу! Ты посмела спросить ее, кто она. Это же ХЕЙЛИ БЕННЕТТ! Она же всюду сейчас в новостях. ОНА ВЕЗДЕ! ОНА СУПЕРЗВЕЗДА! О господи, это же Хейли Беннетт, и ты ее обидела!
Я:
– Я понятия не имею, кто такая Хейли Беннетт. Она хотела купить без кредитки, я попросила у нее айди, она показала мне свои фотографии, погуглив себя, я увидела, что она известная актриса, – а потом она двадцать минут говорила по телефону и кашляла…
Ферхан:
– Ужас, ужас, что ты натворила. Я сейчас позвоню Матильде.
(Звонит по телефону.)
– Матильда, как пиарщица ты меня поймешь! Ты представляешь, что случилось! Пришла сама Хейли Беннетт! У нее не было с собой кредитки, а Таня спросила ее айди. ПРИКИНЬ! Конечно же, она разозлилась и ушла! О горе нам, горе!
Горе тем, кто в августе пригласил этого человека помочь бутику с продажами (хаха, а это я).
#коронапаника
Кашляющий клерк:
– Добрый день. Я хотел бы взять коробочку разноцветных свечей. Нашу контору отправляют работать из дома, и я хотел бы иметь дома что-то красивое, пока я не заболел тоже.
Кашляет.
Я (меланхолично):
– Вы кашляете.
Кашляющий клерк:
– Да, я кашляю.
Я (в режиме смол-тока):
– Температура есть?
Кашляющий клерк:
– Нет. Просто сухой кашель.
Я:
– Вот именно так оно и начинается.
Кашляющий клерк:
– Еще у меня гайморит.
Я:
– Ладно. Все равно меня, наверное, в субботу заразила Хейли Беннетт.
Кашляющий клерк;
– Хейли Беннетт?! Из того фильма, где она ест несъедобные предметы? Как круто! Вот повезло!
Повезло тому, кто сейчас будет распылять в магазине литр ядовитого санитайзера «Утренняя свежесть».
Пышная дама с красивой прической:
– Здравствуйте! Сколько у вас стоят маленькие свечки?
Я:
– Сорок два. Новый размер. Очень классный, горят почти 20 часов.
Дама:
– Я, наверное, возьму одну. Я думаю, в эти тяжелые времена нужно поддерживать маленькие бизнесы. Знаете, я вот раньше покупала в «Барниз», но теперь «Барниз» закрыты, и я подумала: надо поддерживать! А из-за вируса вообще все закрываются. А я решила: я американка! Я поддержу своих, американцев! Мы, американцы, победим! Ура!
Я:
– Спасибо! Это звучит дико ободряюще. Но мы французский бренд.
Дама:
– Все равно, не важно! Мы же американский ритейл! Вы же американский магазин! Мы, американцы, сообща справимся с бедой!
Я:
– Ну не совсем, мы все-таки французский магазин.
Дама:
– Все равно мы, американцы, победим! И я буду поддерживать вас, американских ритейлеров! Простых тружеников! Маленькие бренды, которые сражаются за выживание!
Я:
– Вы очень милы, спасибо!
Дама:
– А вы можете мне эту свечку выслать почтой? Мне не хочется с ней таскаться.
(Свечка размером со спичечный коробок, весит пятьдесят грамм.)
Я:
– Конечно!
Дама:
– Я надеюсь, что пересылка будет бесплатно? Тяжелые ведь времена, вирус. У вас, наверное, продаж мало.
Я:
– Да, продажи упали. Вообще-то при покупке до ста долларов мы берем деньги за пересылку. Но слушайте, вы такая молодец, поддерживаете бизнесы. Короче, хорошо, я пришлю вам бесплатно.
Дама:
– Тогда я и налог штата не буду платить!
Я:
– Ну нет, вы же лично у нас покупаете. Мне нельзя так делать, извините.
Дама:
– Вы не особо благодарны за то, что я вас поддерживаю. Ладно, допустим, я заплачу налог. Может быть, тогда вы мне дадите скидку за то, что я поддерживаю простых американцев в их нелегком труде?
Я:
– Извините, нам нельзя делать скидки… Я бы сделала с радостью, но правила есть правила.
Дама:
– Ну вы хотя бы мне пришлете СЭМПЛЫ ВСЕГО в посылке? У вас есть маленькие сэмплы каждой свечи? Вот их хотя бы пришлите, если больше не можете никак меня отблагодарить.
Да нормально, давайте, может, я просто вам пришлю еще каких-нибудь свечей в благодарность или ящик с духами.
Пятница, семь вечера. Бодрый греческий мужчина с миловидной азиатской девушкой скребутся в дверь.
Я (вытирая все колпачки для свечей обеззараживающими салфетками):
– Добрый вечер! Мы уже закрыты, но, если вам надо что-то купить, можете купить.
Греческий мужчина:
– Да, мы хотим купить! ЭТО ЗАЙМЕТ БУКВАЛЬНО МИНУТКУ.
Я (в ужасе откладываю обеззараживающую салфетку. Отхожу к прилавку. Вдыхаю. Выдыхаю. Что ж, сегодня я не попаду домой вовремя).
…
…
…
Мне звонит товарищ, который может подвезти меня до дома, чтобы я не ехала в метро в разгар эпидемии. Я беру трубку:
– Да, я скоро выхожу! Извини, тут просто поздние покупатели, уже пятнадцать минут выбирают свечи.
Греческий мужчина, продолжая выбирать свечу:
– Ой. Вы на русском говорили? Вы откуда?
Я:
– Я из Беларуси. Но вы не знаете Беларусь, наверное.
Греческий мужчина:
– Как мило! Почему не знаю. У меня есть друзья из Беларуси.
Я:
– Надо же! А скажите, как их зовут. Может, я их знаю.
Греческий мужчина:
– Не уверен, что вы их знаете. У меня есть подруга-режиссер, например. Ее зовут Даша.
Я:
– Даша Жук?
Греческий мужчина:
– ГОСПОДИ, ВЫ ЕЕ ЗНАЕТЕ?
Я:
– Да, конечно, мы дружим. Я даже писала на ее фильм «Хрусталь» рецензию! Клевый фильм. Вам понравился?
Греческий мужчина:
– С ума сойти. Почему все беларусы друг друга знают?
Дружба и непотизм процветают в нашей маленькой чумной деревне. Выбирайте свечки хоть до восьми, дорогие друзья Даши Жук!
Итак, 17 марта, и у меня так себе новости. В связи с понятно чем Француазой и нашими французскими боссами было принято решение бутик временно закрыть – из-за шатдауна и апокалипсиса Сохо вымер, и даже мясная лавка старого Мо, который не закрывал ее с тридцатых годов прошлого века, сейчас заперта на амбарный замок.
Надеюсь, это не продлится слишком долго. Быть без работы в Нью-Йорке – довольно так себе, особенно в условиях осады! Вот как чуяла: меня многие спрашивали, а почему в названии этого всего присутствует апокалипсис? Вот теперь понятно почему. Во всем, что вы делаете, должен присутствовать апокалипсис, чтобы, когда он настанет, у него к вам не было вопросов.
Нью-Йорк собираются закрывать с концами. Вслед за туалетной бумагой из супермаркетов исчезло сливочное масло – как, когда оно превратилось в продукт драмы, источник жизненной энергии и средство от вируса? Нет ответа.
«Выходи на улицу!» – пишет Ферхан. Как назло, он живет на районе – в Бушвике, как и я. Видимо, ему скучно на карантине.
«Я не выйду, – пишу я ему. – Я стою в очереди за макаронами и рисом».
Это ложь. Я не выйду, потому что еще в те незапамятные времена, когда мы работали (эти времена были в субботу, три дня назад!), Ферханчик доверительно сообщил нашему директору по продажам всея Америки Франсуазочке, что я не хочу работать из-за коронавируса, что у меня панические атаки и я хочу сидеть дома, поэтому из чувства сострадания ко мне он будет работать все мои рабочие дни вместо меня, и в целом было бы неплохо, если бы его сделали менеджером вместо меня.
– Ферхан сказал, что ты не хочешь работать, потому что боишься, – сообщила Франсуаза. – Ну что ж, я это понимаю. Сиди дома, бойся.
– FAKE NEWS! – кричу я в ответ. – ЛУЧШЕ ЕМУ КО МНЕ НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ!
Но справедливый боженька ритейла наказал нас всех без разбору – если не можете разобраться, кому когда работать, тогда никто вообще нигде работать не будет.
«Мертвый город, – пишет мне Ферхан вчера, в последний день работы бутика. – Я открыл магазин с утра, а вокруг – тишина. Никого нет. Только бутик „Любовью украшенный“ торгует сухоцветом и черепами».
– О, – многозначительно отвечаю я. – Найс.
(Я решила общаться с ним односложно и ничего не сообщать, потому что он из всего вылепит fake news.)
– Наверное, нас закроют. Ой, беда, горе. Останемся без денег, без дохода. А что ты будешь делать? Тяжело жить без дохода! Подашь на пособие, на анемплоечку? Как у тебя с документами? Ты зафайлишь какие-то файлы в министерство труда? Что у тебя там с налогами?
– Не твое дело, – отвечаю я. – А ты где будешь жить, если нечем будет платить за рент?
– Уеду в Филадельфию, – говорит он. – Ой, боже, какой кошмар, даже «Ателье Одеколон» закрыты! И «Эзопчик» закрыт! Открыта только эта, русская. Как ее, Анна Понаровская? Вот ее сраные сарафаны открыты.
– О, – говорю я. – Найс. Сарафаны.
– Ты ни на что не реагируешь, а нас сейчас закроют!
– Если нас закроют, собери все деньги из кассы и спрячь их в сейф. И выключи свет, который ты никогда не выключаешь. И еще запри дверь, ведущую из бэкстейджа в подъезд, – она у тебя всегда распахнута.
– Закрыли, – позже говорит он. – Все. Горе, беда. Сказали все запереть и идти домой. Француаза написала: закрывай бутик, иди домой. Локдаун.
– М! – говорю я. – Окей!
Кажется, с такими реакциями я уже могла бы выиграть международный турнир по покеру.
Черт, это я, это я должна была уходить оттуда последней, с тоской тушить свечи чугунными колокольцами, делать прощальные селфи в коптящих зеркалах.
– Выходи на улицу, – продолжает звонить Ферхан. – Я тут тусуюсь в фотостудии в соседнем блоке. Фиксаж, фотобумага, классно.
Как же, выйдешь тут на улицу. У нас тут в Бушвике вчера мужика в автомобиле застрелили.
– Нет, – говорю я. – Теперь я стою в очереди за оружием. Мир изменился. Хорошо, что ты сможешь все это сфотографировать на пленку.
Про свечи я больше не могу писать, всё! Видимо, теперь я буду делиться рассказами о том, как Нью-Йорк переживает карантинные времена – надеюсь, это будет интересно.
Выбралась сегодня в Сохо – чтобы купить жевательные витамины в Whole Foods (обычные витамины уже застревают в горле от ужаса) и убедиться в том, что Нью-Йорк теперь мертвый город и Ферхан не лгал (Ферхан не лгал! правда, вам тоже смешно?!).
В метро люди сидят по шесть человек в вагоне, все в желтых военных респираторах. Думаю, это наследство дедушек-бумеров, запасшихся еще во времена холодной войны.
На перекрестке с улицей Елизаветинской, где находится наш бутик, стоит хипстер в развевающемся пальто и громко кричит кому-то в телефон:
– Global warming should hire the coronavirus publicist!!!
(«Глобальное потепление должно срочно взять на работу пиарщика коронавируса!!!»)
Во всех продуктовых магазинах города ввели старичковский час – с 7 до 8 утра, когда полки еще полны гречей, оливковым маслом и тунцом в баночках, в магазин впускают только пожилых людей, чтобы они спокойно, без раскольниковских хипстеров, закупились продуктами.
Обнаруживаю в Whole Foods санитайзер для рук! Не могу поверить глазам. Это маленькие бутылочки, размером с наши «трэвел-сайзы» духов на 10 мл. Стоят они, надо сказать, почти столько же, сколько наши «трэвел-сайзы» духов. Написано, что дают по пять в одни руки.
Подумав о старичках, я беру только три.
Потом мне становится жалко Ферханчика, и несмотря на то, что мы не разговариваем, я пишу ему сообщение.
«Ферхан, в нашем Whole Foods есть маленькие санитайзеры. Пахнут лавандой. Дают по пять в одни руки. Оставалось еще штук 50, ты успеешь».
«Ты должна была купить и на меня, – отвечает Ферхан. – Я бы вернул тебе деньги. Ты должна была купить. Почему ты это не сделала?»
«Пять в одни руки, – говорю я. – Один могу отжалеть!»
«Все ясно с тобой», – отвечает он.
Ну хорошо, теперь хоть он обиделся, а не я.
Захожу в «Старбакс» на Astor Place – в нем никого нет.
– У вас есть кофе латте с карамелью? – спрашиваю я.
– Есть! – сияет, буквально лучится счастливый черный бариста в зеленом переднике.
Работа! Работа у тебя есть, чертов бариста. Поэтому ты так улыбаешься.
Но я за него очень рада, на самом деле. Редкая привилегия – иметь работу в эти дни. Такая же редкая, как возможность выпить стаканчик карамельного латте на улице (я это прекрасно осознаю).
– Ваше имя? – спрашивает бариста.
Я оглядываюсь. В кафе никого нет (и не будет). Астор-плейс пустой.
– Таня, – говорю я.
Имя теперь – это не способ определить свой стаканчик среди множества, а совсем другая коммуникативная штука. Стаканчик кофе мне делают в четыре руки – бариста вместе с веселой молочницей в латексных перчатках, – видно, как все сейчас обожают свою работоньку любимую.
Я беру стаканчик, выхожу с ним на улицу (внутри помещений запрещается есть и пить, такие правила) и щедро брызгаю на него со всех сторон санитайзером «Горная лаванда».
Еще позавчера мой отец, кажется, находился в стадии отрицания.
– Я не понимаю, почему ты истеришь! – возмущается он во время моего видеозвонка, сидя в машине в своей ленинской кепочке. – Почему ты панику порешь! Все нормально! Не видишь, все нормально у нас в Беларуси! Нету никакого коронавируса!
Я (почти на грани слез):
– Ты не понимаааааешь…
Отец:
– Вот, вот, смотри! Смотри, я тебе показываю, смотри на экран! Откуда у тебя паника, что ты панику разводишь! Вот у нас весна, солнышко светит! Люди ходят в магазин! Бабушки гуляют по улицам! Собаки по лужам ходят, все открыто, кафе открыты, бары открыты, магазины открыты, машины ездят, ДЕТИ ВОТ ИГРАЮТ НА ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКЕ.
Я:
– Ыыыыыы.
(Неожиданно для себя начинаю рыдать.)
Отец:
– Поздравляю, у тебя истерика!
Папа, ты не понимаешь. Я только что дала Сару Коннор! Не зря, не зря я пересматривала «Терминатор-2» в январе 2020-го.
Сару Коннор можно давать в ответ на любые новости из России и Беларуси – там детки в каруселях крутятся, а ты уже как бы побывала в жерле апокалипсиса и кричишь: БЕГИТЕ, БЕГИТЕ ОТСЮДА, а руки уже горят, и все горит, и мир в огне.
А я могу только вести репортаж из мира в огне, потому что больше ничего не остается.
20 марта губернатор Нью-Йорка Эндрю Куомо объявил, что город закрывается на режим «укрытие на месте», но поскольку термин «укрытие на месте» вызывает у правителя нашего штата мучительные воспоминания о холодной войне и мысленной ядерной бомбе, сброшенной русскими на Лос-Анджелес (ой, я опять даю Сару Коннор), им использовались какие-то мягкие эвфемизмы: давайте посидим все дома; бизнесы, которые не жизненно необходимы, срочно закрыть, больше пяти человек не собираться, метро-то ходить будет, но без крайней необходимости в нем никто не катается (иначе расстрел).
Еще чего, зачем нам кататься в метро, когда мы все безработные, а одна поездка почти три бакса.
Зато автобусы теперь будут бесплатные. То-то весь Бруклин примется кататься на автобусах туда-сюда!
Все беспокоятся насчет алкогольных магазинов, пока на официальном правительственном сайте не появляется новость о том, что алкогольные магазины признаны жизненно необходимыми. Таки мы будем пить свою калифорнийскую шардонешечку на шатких пожарных лестницах!
На город с залива пришел мягкий молочный туман вместе с жарой плюс 20, и я пошла пешком в парк Домино: это полчаса прогулки через хмурых масочных латиноамериканцев, а потом двадцать минут мимо самого заразного района Южный Вильямсбург – хасиды ходят светлые, нарядные, все чудовищно кашляют, и я перебегаю дорогу перед каждой группкой хасидов, как шахматная фигурка.
В парке Домино обнаруживается хипстерский рай, не тронутый апокалипсисом: хипстеры голые лежат в лосинах на лежаках, загорают на траве, валяются с собаками под цветущей сакурой, играют в мяч и тарелочку, занимаются йогой, у некоторых в руках стаканчики с холодным кофе и смузи, и я не понимаю, где они их берут, все закрыто же.
Мне звонит Ферхан, потому что он звонит ежедневно: чует, что я его избегаю и говорить не хочу.
– Выходи фотографироваться! – кричит он. – Я буду делать серию коронавирусных портретов. Такой арт-проект!
– Я пошла гулять, – отвечаю я. – Последний день, когда можно гулять! Я дошла до реки, это четыре с половиной километра!
– Тогда я пойду в Проспект-Парк! – кричит Ферхан. – Ты представляешь, что утворили мои руммейты? Они накупили дезинфицирующих средств! Они ненормальные! Они дезинфицируют все предметы! Вот знаешь, есть нормальные геи, а есть такие, ну как бы сказать, не очень хорошие. Не очень приятные геи. Понимаешь? Которые думают только о себе и ни о чем вообще! Так вот, это именно такая разновидность геев, хотя я, когда искал квартиру, искал другую разновидность геев, не такую! И они, суки, эгоисты сраные, все обеззараживают! Ручку двери потрогали – заливают ее хлором. Открутили краник в раковине – краник заливают спиртом. Все протирают сто раз. Накупили корыто дезинфекторов. На сто баксов. И ТРЕБУЮТ, ЧТОБЫ Я ЗАПЛАТИЛ ИМ ТРЕТЬ. НУ НЕ ПИДАРАСЫ ЛИ.
– Дезинфекция – это хорошо.
– Я сказал им, что у меня нет денег, я безработный. Я им должен уже кучу денег. Боюсь, они меня скоро поколотят.
– Тебе есть куда деваться, когда они тебя выгонят?
– Наверное, я уеду в Пенсильванию.
Мы все уедем в Пенсильванию, к этому всё и идет.
– Давай я, может, дойду тоже до реки, а не до Проспект-Парка? – спрашивает Ферхан. – Мне нужно пообщаться с кем-то, кто не эти пидарасы.
И я выкатываю свой козырь.
– Ферхан. Я скажу тебе правду. В субботу, еще до локдауна, я была на пикнике. За два часа до меня там была моя подруга. На следующий день она заболела коронавирусом. И МЫ С НЕЙ ИГРАЛИ С ОДНОЙ И ТОЙ ЖЕ СОБАКОЙ С РАЗНИЦЕЙ В ДВА ЧАСА. Я себя чувствую нормально, и потом, уже прошла почти неделя. То есть я в порядке! И вирус, думаю, не живет на собаках! Но я должна была предупредить…
– Нет, я пойду, пожалуй, в Проспект-Парк, – говорит Ферхан. – Здоровенькой будь. Ну пока.
Жгла сегодня свечу родного бренда с ароматом гвоздики, гардении, жасмина и ванильки. Надеюсь, магнолии Проспект-Парка крепко зажмурили свои бутончики и не распустились для Ферхана, ожидая лучших времен.
– Эти люди, эти люди никогда ничем нам не помогут, – мрачно завывает Ферхан в телефон. – Этим людям наплевать на нас! По миру пойдем! Будем лежать помирать в больничных коридорах! А эти люди и не пошевелятся!..
Под «эти люди» он имеет в виду наших свечных работодателей.
– Эти люди думают только о себе, никто не позаботится о нас, нам нечем платить за квартиры, все, мы в аду, у меня горит горло, я хочу в парк, я не хочу в парк, времени не существует, который час, а не важно, который час, больше нет времени, – продолжает Ферхан.
…
– У тебя сохранились дома свечи? У тебя есть хоть какие-то свечи? А на работе у нас были ненужные тестеры свечей? Ты, кстати, их пересчитала? Нам, может, надо будет сменить тестеры на новые? Ведь мы вернемся в бутик? Мы поменяем тестеры? Мы новые выставим, а старые себе заберем! Ты какие себе хочешь тестеры?
– Ферхан, – говорю я, – в нынешние тяжкие времена я согласна говорить с тобой о свечах лишь как потребитель. Наш штат поставлен на паузу. Наша работа поставлена на паузу. Это может продлиться месяцы. Обсуждать свечи я готова лишь как пользователь. Как тебе «Шестерочка»? Гардения просто великолепна! С тех пор как я накануне апокалипсиса купила себе на огромной скидке ту самую «Хлорофилл и Гардению» от «Комм Де Гарсон», я устраиваю в квартире имитацию весны! Гардения «Комм Де Гарсона» – терпкая и кислая. Гардения нашего бренда – душистая и пудровая. Где-то там в Проспект-Парке, запертом от всех, распускаются яблони.
– Мой яблочный пирог дал мне тяжелые времена, – признается Ферхан. – Загорелось масло в духовке. И мои легкие в огне. Я боюсь, что это корона.
– Это невроз, – говорю я. – У меня тоже небольшое ощущение кома в горле. Надо подышать, попеть. Классно, что я купила себе пианино минувшей осенью!
Кстати, о гардениях: обсуждали с минской подругой из Приднестровья, запертой в карантине в крымских горах, различные запахи, дарящие радость.
– У меня странная фиксация на запахах мокрой земли и бетона после дождя, – признается она.
– Это петрикор! – радуюсь я. – Это же наш родной петрикор! У DS&Durga, бруклинского бренда, есть две петрикоровые свечи, например, – Concrete After Lightning и Big Sur After Rain! Бетон после удара молнии и Биг-Сур после дождя! Петрикор эволюционно ощущается людьми сильнее, чем животными, – для человека в сложной ситуации это запах жизни, потому что мокрая почва означает урожай, возрождение и возможность выжить. Поэтому этот запах – влажной земли – как бы дает надежду.
Петрикор (Petrichor) – это действительно запах мокрой земли после дождя. Вчера весь день лил дождь, и я открыла окно, чтобы немножко пропитаться бушвикским петрикором – простые карантинные радости.
Пришла по почте официальная бумага про Перепись Населения, где буквально требуют Переписаться вотпрямщас.
Я понимаю, я все понимаю, зачем вы нас пересчитываете. Когда эта эпидемия спадет, вы нас посчитаете снова.
Совершила вылазку в ближайший парк и обратно. На улице происходит концерт – два хипстера на крыльце играют на новой гитаре (заметно, что только-только купили, чем еще заниматься) какую-то песню Dire Straits (Sultans Of Swing, кажется), а через дорогу на крыльце сидят две девчонки и слушают.
Дует весенний ветерок, поэтому не так хорошо слышно, что парни говняно играют.
В парке Марии Хернандес – это довольно скудный наркопарк Бушвика, если что, – все аккуратненько сидят на траве на расстоянии в 10 метров друг от друга. Я попробовала сесть на траву тоже. Через 10 минут сзади подкрался чей-то ходульный белый пес, похожий на плохо собранный икеевский барный столик, и через плечо ткнулся мордой мне прямо в лицо. Конечно же, я интуитивно потрепала его за уши, потому что собаня же!
К счастью, это стало очередным поводом не видеться с Ферханом.
– Где ты? – традиционно кричит он в телефон. – В каком парке? Я тут рядом! Давай увидимся! Я тоже в этом парке! Я от него в 10 минутах живу!
– Собаня! – говорю я. – Я снова потрепала собаню! Мое тело отреагировало на собаню быстрее мозга, и теперь я могу быть носителем короны!
(На самом деле я сразу же после собани отсанитайзила руки и лицо сто раз спиртовой брызгалкой «Горная лаванда».)
– Ты ненормальная, я не буду к тебе подходить! – орет Ферхан и кладет трубку.
Через несколько минут я понимаю, что слышу его – но не в телефоне, а в реальной жизни. Я вижу его издалека.
На расстоянии 10 метров Ферхан стоит, как царица, в развевающемся огненном плаще и какой-то кожаной юбке, и противным голосом уже консультирует кого-то по телефону о том, как получить пособие по безработице.
– Сайт будет лежать! – кричит он. – Он лежит все время! Ты выбирай сразу ковид там! Там есть пункт ковид! Еще потом выбирай «нехватка работы». Да я уже три раза подавался на безработицу, я знаю, что там к чему! Я профессиональный подаватель на безработицу! Потом еще звонишь им и сообщаешь! Да, звонишь! Там будет робот! Ты будешь с роботом говорить!
Он кричит на весь парк. Я рада, что он не подойдет ближе, – так никто не будет знать, что мы знакомы.
Спустя 15 минут Ферхан заканчивает консультировать друга по поводу безработицы (вчера он пытался точно так же проконсультировать и меня, но я агрессивно прервала его) и кричит мне через 10 метров:
– Сфотографируй меня! Увеличь меня на телефоне! Я единственный человек тут в этом говнопарке, который нарядно одет! Я хочу выглядеть как дива!
– …Я вынужден гулять! – кричит он. – Мои руммейты меня ненавидят! Почему-то они все со мной ПЕРЕСТАЛИ РАЗГОВАРИВАТЬ! Я думал, что, если я буду жить с геями, мы все будем как бы одна команда. НО НЕТ! Это мерзейшие твари!
Я какое-то время поддерживаю с ним коммуникацию, но потом мое горло устает кричать.
И я это делаю.
Я кашляю.
– Ну, я пошел, – быстро говорит Ферхан гадким голосом. – Пришли мне мои фото, где я красивый в развевающемся плаще. Хоть кто-то должен оставаться красивым в этом чудовищном мире.
Потом он присылает мне сообщение: «Ты выглядела какой-то слишком счастливой. У тебя не должен быть такой довольный вид в эпоху коронавируса! Мир, каким мы его знали, разрушается навсегда».
«Наверное, я была счастлива тебя видеть», – тактично отвечаю я.
Между тем я вчера в полночь увидела новость про передвижные автозаки-морги, которые паркуют около больниц, потому что уже как-то не помещаются, и от ужаса начала икать и икала целый час. Ясное дело, будучи обцелованной собаней в парке, мне ничего не остается, как выглядеть счастливой!
Сообщения от Ферхана в одиннадцать часов вечера:
«Я чувствую стесненность в груди, и мне тяжело дышать».
…
«Ты можешь позвонить в службу 311 и пожаловаться на моих соседей?»
…
«Эй, позвони в службу 311 и пожалуйся на слишком громкую музыку. Мне отключили телефон за неуплату. Я могу только писать сообщения. Поэтому я не могу пожаловаться на соседей. Я тебе сейчас дам свой адрес, и ты позвони и, пожалуйста, скажи, чтобы они приехали и арестовали их, хорошо?»
…
«Не молчи. Громкая музыка сводит меня с ума. Позвони и пожалуйся, скажи, что соседи слушают слишком громкую музыку. Скажи им, что ты – это я».
Не знаю, передается ли это с 10 метров, но лучше бы не передалось.
Хорошие новости от друзей из Лос-Анджелеса: в звериных приютах почти закончились звери. Проверила нью-йоркские шелтеры: и правда, зверей размели! Особенно популярны собаки, потому что ГУЛЯТЬ С СОБАКОЙ НЕ ЗАПРЕЩЕНО!
Вчера вышла в магазин: теперь я не хожу в «Фуд Базар» на районе, потому что там корона-базар – очереди, как в 90-х, и впускают по одному. Я хожу в хипстерский «Фреш Маркет» около наркопарка Марии Хернандез (как-то я решила узнать, кто такая Мария Хернандез – может быть, это какая-то знаменитая латиноамериканская певица! Но фиг там – это женщина, которую во время нарковойн в Бушвике нафиг убили и закопали в этом парке!).
Выходя из магазина, я ставлю пакет с едой на асфальт, достаю санитайзер-брызгалку, лью себе на одну руку, потом на другую.
Подходит парковый бездомный:
– Брызните мне на руки тоже, пожалуйста.
Я:
– Конечно!
Поливаю руки бездомного санитайзером.
Обнаруживаю, что свидетели происходящего смотрят на меня с ужасом.
Черт, нам тут нужно как-то отучиваться от инстинкта мгновенной взаимопомощи? Ну, или не нужно.
Ньюйоркцы мигом позабыли про карантин, когда в наш веселый порт пришел военный госпитальный кораблик USNS Comfort – все помчались в порт встречать кораблик, висеть на заборах, фотографировать, как красиво белый кораблик с красным крестом проходит под огромным белым мостом Верразано. Весна, весна идет! В наш порт прибывают корабли!
Обсуждаем с друзьями все эти новшества (сейчас в Нью-Йорке под больничку переоборудуются все образующие магию города пространства – водное, парковое и выставочное):
– У нас есть клевая возможность умереть на корабле! Классно!
– Вот что я точно не хочу, так это умирать в выставочном центре Джавитс. А ведь тоже есть возможность.
– Есть шанс умереть в Центральном парке! Практически как Джон Леннон! Там как раз тоже строят госпиталь!
Булочник на Центральной авеню Бушвика держится, не сдается – киш с брокколи не хуже киша со шпинатом, а пирожные «ушки» стали еще более хрустящими и тонкими, как жизнь человеческая. Забираю целый пакет крошащихся рассыпающимися надеждами ушек, пирожное ки-лайм и отсыпаю три доллара чаевых.
– А что такое пирожное ки-лайм? – спрашивает друг из Минска.
– Это, короче, как наша постсоветская корзиночка. Только повидло там – ВКУСНОЕ.
Ковидло, нет, ослышалась. Ослышалась, конечно же.
Наш нью-йоркский шатдаун, в отличие от прочих, довольно мягкий – нам пока что можно ходить в парк (но только если парк рядом с домом, то есть кто где живет, тот в такой парк и ходит: наконец-то стало понятно, почему ньюйоркцы так переплачивали за квартиры около реки или больших парков!), гулять с целью спортивной прогулки и даже кататься в метро, но только ПО ОЧЕНЬ СИЛЬНОЙ НЕОБХОДИМОСТИ – то есть не в гости к подруженьке на день рождения и не чтобы доехать до парка посимпатичнее! Нет уж, гуляй в своей сраной Марии Хернандез, где уже пооблетали магнолии. И никаких пропусков пока что. Может, поэтому в больницах и творится натуральный ад.
Жильцы даунтауна Бруклина травмированы тем, что прямо на улице Эшланд Плейс около госпиталя рабочие на погрузчиках-форклифтах бойко грузили трупы в морозильные фургоны-морги. А как еще их грузить, расстраиваются рабочие, кто-то же должен это делать. Всех печалит отсутствие уважения к смерти. Даунтаун Бруклина ровно в семь каждый вечер хлопает в ладоши с балконов в честь врачей – но в нашем Бушвике никто не хлопает, лишь гремят скейтборды и ругаются друг с другом уличные сумасшедшие.
– Мы закрываем детские площадки, – сообщает Куомо во вчерашнем брифинге. – Я специально не вводил драконовский карантин, потому что я очень НАДЕЮСЬ на гражданскую сознательность. На социальную ответственность людей!
Социальная ответственность – пустой звук для Бушвика. Но хипстеры ходят по продуктовому магазину тихо-тихо, буквально на цыпочках. У одной девочки, робко выбирающей огурцы в баночках, с грохотом падает на пол банка. Огурцы скачут по кафелю. Весь магазин, в котором находится от силы пять хипстеров, старательно заныкавшихся по углам (дистанция), замирает в полном ужасе, как будто Началось. Вообще, Началось уже давно, но нужен был сигнал, и вот он – разлетающиеся по магазину огурцы.
– Я там баночку… – робко говорит девушка мексиканскому рабочему на стремянке, возводящему под потолком башню из туалетной бумаги, – там упала баночка.
Мексиканский рабочий смотрит в потолок. Там свежий воздух, в нем нет ковида, которым дышит испуганная девочка. Всем на всех наплевать.
Когда я иду по улице без маски, идущие мне навстречу люди без масок переходят дорогу. Так и ходим, как самые тихие шахматы в мире.
Но зато – благая весть! За три недели карантина я похудела ровно на 3 килограмма! Оказывается, дело не в спорте, не в ежедневных прогулках, не в бассейне на улице Бедфорд в благословенном Вильямсбурге! Просто нужно было перестать есть еду, приготовленную в кафе, а также перестать брать еду навынос – и начать есть только то, что приготовишь самостоятельно из тех продуктов, которые можешь добыть и которые можешь себе позволить в твоей ситуации! Какой простой способ! Кто бы мне раньше сказал!
Впрочем, может, это и не благая весть. Во всяком случае, когда я попыталась донести эту весть до подруженьки из Лос-Анджелеса, мне показалось, что она меня ненавидит.
Ферхан два вечера подряд, как образцовый сталкер, пишет одно и то же: «Я прохожу мимо твоего дома. Я стою под твоими окнами. Выйди ко мне поболтать. Со мной не разговаривают мои руммейты».
Я тоже отвечаю одно и то же: «Извини, я себя плохо чувствую. У меня заложен нос».
Я держу дистанцию. Я все делаю правильно.
К середине апреля ньюйоркцы Бушвика наконец-то начали блюсти дистанцию и проявлять гражданскую осознанность. Гражданская осознанность Бушвика проявляется так:
– на меня наорала тетка в очереди в кассу из-за того, что я стояла на полметра ближе к ней, чем положено.
– теперь все, буквально все идущие тебе навстречу по улице превентивно выходят на проезжую часть, чтобы даже мимо не проходить. Я тоже так делаю, поэтому постоянно лоб в лоб сталкиваюсь с дурацкими хипстерами прямо на проезжей части.
– Бруклин в эти дни пика коронавирусной смерти стал похож на Лос-Анджелес! – рапортую друзьям. – Пустые улицы! Минимум прохожих! Если и встречаешь кого-то – то это бездомные или подвыпившие белые хипстеры в пижамах с якорями на конференц-коллах! Иногда проносятся автомобили с летней латиноамериканской музыкой. И ничего нет. Одна разница – не хватает куцых пальм на обочине, это печально!
Белые хипстеры в пижамах прислоняются к облетающим яблоням и пьяными голосами рассчитывают какие-то сметы, пока их заметает, засыпает бледной цветочной пургой кружевная яблоневая вьюга.
Что касается смертей, то я однажды, еще до начала этого всего, посмотрела, сколько людей умирает в Нью-Йорке в обычный, мирный период, доапокалиптический. Оказывается, в доапокалиптическом Нью-Йорке в день умирало приблизительно 110–120 человек, иногда 130.
Потом только от ковида начали умирать 200 в день, потом 300, потом сразу 600.
Сегодня выяснилось, что за прошедшие сутки умерло 700 – только от вируса. Это в сколько раз больше обычного количества смертей, пытаюсь я посчитать? Голова не может это считать, а калькулятор у меня на работе – ах, как я теперь люблю эту работу! Никогда больше не буду раздражаться старушечками, целый час выбирающими тоненькие разноцветные свечечки по двадцать четыре доллара! Теперь каждую выжившую старушечку буду под белы ручки к свечному бару вести, как царевну, и лично для нее каждую свечечку вынимать, показывать на свет все сколы и трещинки, подбирать цвета, проводить целый час за подбором идеальной радующей коробки! Вы только выживите, старушечки, очень вас прошу.
Позвонили сегодня из Министерства труда.
– Вы подались на пособие по безработице, но вы его не получите, если не докажете, что вы ищете новую работу.
(Первая реакция: ШТО?!)
– Но как я могу искать новую работу, если я официально все еще работаю на старой, и она на ковид-паузе!
– ТАК ИЩИТЕ НОВУЮ РАБОТУ НА СТАРОЙ РАБОТЕ.
– Это как?
– Звоните им каждую неделю и спрашивайте, нет ли работы. И ведите дневник звонков.
– Эээ. Так пандемия же.
– Да, у всех тяжелые времена. Я вот тоже работаю из дома. Но вы должны продолжать искать работу! Такие у нас правила! Просто звоните своему работодателю и периодически спрашивайте, есть ли работа. Хотя ее не будет как минимум до 29 апреля, как уже сказал Куомо. Или вообще не будет.
– Господи, но я не понимаю.
– Такие правила.
Снова летняя дачная муха! Это моя любимая ассоциация: когда, знаете, летом спите на даче и в комнату залетает назойливая муха и постоянно садится вам на лицо, а вы ее прогоняете, и это длится вечно. Однажды я гуглила про механизм работы таких мух и выяснила, что у дачной мухи короткая память – она садится на тебя, чтобы понять, вдруг ты умер, ура, можно отложить личиночку, классно. Ты ее прогоняешь, муха улетает, а потом забывает, что недавно проверяла, умер ли ты, и прилетает снова: о, может быть, теперь умер? нет? Ну хорошо, через минуту снова прилечу и сяду: может, теперь умер? Нет? Ну ничего.
– Франсуаза, – пишу я директору продаж всея Америки. – Всея Америка требует, чтобы я регулярно искала работу у тебя же, иначе я не получу свое крошечное пособие по безработице.
– Это нормально, – говорит Франсуаза, – я позабочусь об этом. Я тоже была в этом дерьме. Они не пришли специально за тобой, не волнуйся.
Раньше Франсуаза не отвечала ни на какие мои вопросы. Это первый раз, когда она отозвалась и поговорила со мной довольно сердечно.
Я выпиваю стакан калифорнийского шардоне и иду гулять по индустриальному Бушвику, потому что от Манхэттена и набережной я отрезана хасидскими кварталами, где сейчас сплошные хасидские похороны (лучше бы вам не знать, что это такое – это такие специальные ковид-похороны: умирает хасид от ковида, и, значит, собираются все хасиды района его хоронить, поэтому в тех краях хватануть ковид можно, даже просто понюхав яблоневый цвет!). Индустриальный Бушвик я уже выучила наизусть и могу проводить экскурсии по нему. Приезжайте в Нью-Йорк, я проведу вам экскурсию. Ну, потом приезжайте, когда можно будет.
– Стойте там, – вдруг говорит мне мой булочник на Центральной авеню Бушвика, когда я тревожно топчусь на пороге, пытаясь найти мятую двадцатку в кармане джинс. – Не заходите пока! ПОНЮХАЙТЕ ВНАЧАЛЕ СИРЕНЬ, КОТОРУЮ Я ВЫСАДИЛ! ОНА РАСЦВЕЛА ВЧЕРА.
Оглядываюсь и замечаю, что вокруг входа в булочную действительно расцвела роскошная, редчайшая белая сирень с тяжелыми густыми цветами. Такая же белая сирень росла у меня во дворе в детстве.
– Вот, – говорит булочник, убедившись, что я наконец-то Заметила Сирень. – Теперь нормально, теперь можно заходить.
Уф, теперь и правда нормально.
Кажется, эту драму ждет новый эпизод: «Татьяна, Ферхан и Франсуаза тайком собираются в закрытом бутике, чтобы отправить сто посылок, потому что в шипинг-центре все умерли от ковида».
Самое жуткое, что я, похоже, почти ничего не преувеличиваю.
Но есть и хорошие новости: скажем, у меня недавно был отличный день рождения в зуме, скайпе, мессенджере, фейспалме, то есть фейстайме и гуглочате!
На следующий же день аналогичный праздник был у Ферхана. Он уверяет, что у нас практически одинаковые натальные карты (он регулярно выкатывает мне мой гороскоп, хотя я отбиваюсь изо всех сил). За день до моего дня рождения он выступил с отличным предложением:
– Вышли мне в подарок денег на смесь для торта. Я тогда испеку торт.
– И что будет? – с ужасом спрашиваю я.
– И приду к тебе с ним.
– Нет, – отвечаю я. – Это невозможно.
Но чего уж там, мы уже давно живем в мире, где многое невозможно.
Все-таки это случилось. Собираемся тайком ехать в бутик и отправлять посылки. Официально это запрещено: бизнесы должны быть закрыты, – но в нашем онлайн-магазине и правда все заболели ковидом, поэтому Франсуаза, которой нужно как-то делать продажи (онлайн-магазины продолжают работать) решила, что мы должны отправить около сотни накопившихся посылок прямо из бутика. Перечить ей мы опасаемся. Франсуаза уже давно зарекомендовала себя как человек довольно жесткий.
Мне звонит Ферхан.
– Таня, возьми, пожалуйста, с собой зарядку для нашего офисного айпэда. Иначе мы не сможем работать. И у нас будут проблемы.
Я:
– В смысле? Она же на работе, зарядка для айпэда. В бутике. На столике.
Ферхан:
– Ее нет в бутике! Я ее забрал с собой, когда закрывал бутик на карантин. Нам нужна зарядка. Иначе у нас будут проблемы.
Я (недоумевая):
– Стоп. Так ты ее и возьми, раз она у тебя!
Ферхан:
– Я не могу ее взять, ПОТОМУ ЧТО ОНА МНЕ НУЖНА ДЛЯ МОЕГО ТЕЛЕФОНА! МОЯ ПЛОХО ЗАРЯЖАЕТ! ВОЗЬМИ СВОЮ! ПОВТОРЯЮ! ИНАЧЕ БУДУТ ПРОБЛЕМЫ.
Ох, у нас уже начинаются проблемы.
Тайная работа по рассылке ста посылок не могла начаться легко (закончится она тоже нелегко).
Когда мы были на месте втроем: я в маске, Франсуаза в маске и Матильда в маске (Матильду тоже решили привлечь), приехал Ферхан без маски.
Надо сказать, маски сейчас купить невозможно. Маски на вес золота. Их нигде нет. Если в каком-то магазине появляются маски – люди могут за них даже подраться.
Франсуаза (занавешивая окна на военный манер слоями нашей фирменной папиросной бумаги):
– Ферхан! Немедленно надень маску! Я гермофоб!
Ферхан:
– Ты что, не видишь, я подстригся налысо! В маске я буду выглядеть как раковый больной!
Я:
– Ферхан, надень маску!
Ферхан:
– У меня нет маски!
Я:
– Хорошо. Я отжалею тебе свою маску. У меня есть запасная, новая. Вот, держи.
Ферхан (радостно берет маску, кладет ее в сумку, застегивает сумку).
Я:
– ???
Ферхан:
– Я хочу сохранить ее на потом! Маска мне еще пригодится! Маски на вес золота сейчас! А сейчас мне зачем ее надевать? Смотри – ты в маске, Франсуаза в маске, Матильда в маске. Следовательно, я защищен от вас и могу быть с открытым лицом.
Матильда:
– Ферхан, НАДЕНЬ МАСКУ.
Ферхан:
– НЕ НАДЕНУ, Я ХОЧУ ЕЕ СОХРАНИТЬ НА ПОТОМ.
Я:
– Ладно, ребята. У меня есть хорошая новость. Я час назад нашла в подъезде посылку с масками из Китая, которую я предусмотрительно заказала в январе. Они как раз только что дошли! И у нас теперь дохера масок! Вот они!
Выношу пакет с масками.
Франсуаза (алчно):
– О, маски.
(Радостно берет пакет с масками, кладет в свою сумку, застегивает сумку.)
Я:
– ???????
Франсуаза:
– Мне они нужны. Ферхан, НАДЕНЬ ТУ МАСКУ, ЧТО ТЕБЕ ВЫДАЛА ТАНЯ, А ТО СЕЙЧАС ПОЕДЕШЬ ДОМОЙ.
Ох, лучше бы мы все поехали домой.
Оказаться в первый раз за месяц на Елизаветинской улице – опыт душераздирающий. Все магазины закрыты, окна занавешены драными картонками. Только бутик «Сезанн» так и оставил снаружи под витринами свои цветущие бутафорские лимонные деревья. Местные сумасшедшие растащили пластиковые лимоны и развесили их на фонарных столбах.
Такси с испуганным молчаливым водителем в бледном респираторе останавливается не на том перекрестке, и я прохожу через весь квартальчик.
Около легендарной мясницкой лавки дедушки Мо я вижу горы цветов, и у меня падает сердце – неужели дедушка Мо умер? Лавка мясника Albanese Meats and Poultry – сердце Маленькой Италии, легендарный семейный бизнес, которому больше ста лет. Еще когда родители Мартина Скорсезе познакомились и целовались под платанами на улице Елизаветинской, перебегая от дома 253 к дому 238, их собственные родители покупали мясо именно в этой лавочке! Дизайн там с тех пор не менялся – лавочка выглядит как музей рыночных весов, советская кулинария и машина времени. Каждое лето дедушка Мо вытаскивал на улицу плетеное кресло и сидел в нем на солнце, пока его внучка Дженнифер бойко уматывала слезящиеся стейки грубой бумагой и перехватывала их бечевкой. Все их близкие и дальние родственники тоже выбирались на улицу тусить – лето на улице Елизаветинской всегда выглядело как немножечко Одесса и Неаполь, с этими шумными итальянскими толпами вокруг дедушки Мо.
Я все мечтала однажды зайти туда и купить после работы себе стейк. Но фиг там: дедушка закрывался когда вздумается – Италия! В конце концов, он имел право – его бизнес умудрился выживать с 1923 года и, даже оказавшись в окружении лакшери-бутиков, продолжал функционировать.
Подошла к витрине – там горы цветов. День рождения! Дедушке Мо прямо сегодня, 15 апреля – 96 лет. Уф, думаю я, все хорошо.
Но потом поднимаю глаза и вижу объявление – 8 апреля дедушка умер от коронавируса. «Я постараюсь продолжить его дело», – сообщает его внучка Дженнифер. Ох.
– Все, ушел хранитель нашей улицы, – сообщаю я Франсуазе. – Он был последней ниточкой, которая связывала нас с той самой старой Нолитой.
Дженнифер написала душераздирающий пост в свой Инстаграм: «Наконец-то они все тебя дождались: наша бабушка, твоя мама, твой дед, твой отец, все твои братья, все твои друзья, даже собаки. Сколько лет ты был совсем один в этом мире, но мы не могли тебя отпустить, потому что нуждались в тебе. Как же это было эгоистично – держать тебя рядом так бесконечно долго».
Сраный коронавирус, слов нет.
Мы смогли упаковать только 80 посылок из 100.
Остальные 20 мы решили отложить на следующий день – мы провели в бутике больше 12 часов. Франсуаза, стащив пакет с масками, уехала почти сразу же, а Матильда притомилась после пары часов работы, поэтому мы отпустили ее домой и работали вдвоем.
Наутро я приехала в бутик, но Ферхана там не было.
«Я не приеду, – объяснил он, – пока Франсуаза мне не заплатит. Смотри, она выдала нам вчера по 100 баксов наличными, а мы работали 12 часов! Это даже меньше минимальной зарплаты! Мы зарабатываем по двадцатке в час, так? Поэтому она должна была нам выдать 220 долларов».
Я вздыхаю. Это правда. Но формально мы не имеем права работать, потому что мы получаем ковидное пособие по безработице, а еще потому, что маленькие бизнесы, не являющиеся жизненно необходимыми, не имеют права работать. По этой причине Франсуаза и заплатила нам кэш из своего, видимо, кармана. Сто долларов в нашей ситуации – тоже деньги, поэтому я не возмущалась.
«Я напишу ей и потребую еще денег, – сообщил Ферхан. – И пригрожу, что пожалуюсь в Министерство труда – она заставляет нас работать, когда мы не имеем права работать! И платит кэшем, а это запрещено!»
Через полчаса он написал мне: «Ты не поверишь, она меня уволила и потребовала прислать мою копию ключа от бутика почтой!»
Франсуаза – человек довольно вспыльчивый. Поэтому я не удивилась.
Через пять минут мне позвонила сама Франсуаза.
– Он постоянно требует денег, – сказала она мне. – Шантажирует, ноет. По какой-то причине он решил, что я отвечаю за его благосостояние! Как будто бы я его мама! Как будто я должна его усыновить! Он мне прислал скриншот своего банковского счета и написал: «Это из-за тебя я такой нищий и несчастный»! Он что, всегда такой был?
– Если честно, да, – говорю я.
– Ты не сказала мне раньше! – кричит Франсуаза. – А я хотела сделать его менеджером бутика! Почему ты не говорила мне этого?
– Я постоянно это говорила, – объясняю я.
– Пусть высылает мне ключ, – отвечает она. – Со мной эта херня не пройдет. Пусть он тебе ноет о своей несчастной жизни, мне такое не надо.
Невозможностью прислать ключ Ферхан изводил меня всю следующую неделю, пока я лежала в кровати, страдая мигренями.
– У меня нет денег на пересылку ключа, – ныл он. – Одолжи мне денег на то, чтобы я сходил на почту и переслал ключ. У меня нет конверта. И конверт мне принеси-подари.
– Возьми у руммейтов конверт, – говорю я.
– Они меня ненавидят! Они попрятали от меня все. И тот руммейт, который ненавидит меня больше всех, разлил мои духи Serge Lutens! Причем разлил явно специально.
Через несколько дней нытья Ферхан придумал, где взять денег на конверт, – он связался с нашей бухгалтерией и французским начальством и потребовал денег на конверт.
– Я им всё сказал, – мстительно говорит он. – Наябедничал. Сказал, как Франсуаза заставляла нас вкалывать, как рабов. За символическую подачку, почти за бесплатно. Сказал, что могу пойти в суд. Между прочим, это нелегальная работа! Мы работали, делали посылки, хотя нам запрещено работать, мы не критически важный бизнес! Она этого не знала! Никто этого не знал! Я отомщу!
Черт, думаю я, он продолжает шантажировать всех.
Впрочем, следующие дни Ферхан звонил мне исключительно, чтобы рассказать, как он счастлив, что его уволили.
– Я свободен как птица, – говорил он. – Я вышел из абьюзивных отношений. Это отношения с вашими сраными свечами, да-да! Я нищ, свободен и красив! Впереди – будущее! У меня нет ничего – и я счастлив. С плеч свалилась гора. Ты-то осталась там в рабстве! А я – теперь я смогу быть самим собой! Ты уже, наверное, и не знаешь, каково это – быть собой! Счастье, великое счастье.
Наконец-то этот человек счастлив!
Вчера чудом попала на океан в районе Брайтона. Там, кажется, коронавируса не было и нет. Пляж усыпан людьми, как спелым виноградом, в лазурных волнах плавают бодрые советские бабушки (я серьезно), дедушки ловят рыбку на какие-то самодельные дощатые удочки, дети запускают неонового змея, песок вспахивают носами веселые белые собаки.
Я сразу подумала, что бабушки, вероятно, плавают прямо сейчас, в апреле, потому что точно знают, что до актуального купального сезона не доживут.
С другой стороны – понятно, что бабушки доживут, а купаются они потому, что отличный весенний денек.
Единственная коронавирусная примета Брайтона – в том, что ватрушки с целью мнимой безопасности теперь фасуют по отдельным пластиковым коробочкам.
Купив такую социально дистанцированную ватрушку, я чуть не сломала об нее зубы. Долго же она дистанцировалась в коробочке, бедняга.
А, ну и еще одна примета – рестораны «Татьяна» и «Волна» закрылись. Ну, так еще и не пляжный сезон.
Сосед с нижнего этажа тем временем учит свою собаку выть.
– Скажи: ай-вав-ю! – умоляет он ее. – Аууу! Ай-вав-юуууу!
– Ууууууу! – повторяет его герлфренд. – Ай-вав-юююю! Аууууууу!
Собака, изрядно подофигев, молчит.
Я хочу спуститься вниз и сказать им, чтобы они прекратили учить собаку выть. ЧУВАКИ, ВАША СОБАКА И ТАК ОТЛИЧНО ВОЕТ. В ТЕ ВРЕМЕНА, КОГДА ВЫ ХОДИЛИ НА РАБОТУ, ОНА ДЕЛАЛА ЭТО КАЖДЫЙ ДЕНЬ.
Последние два дня в Бруклине лето – не знаю насчет Манхэттена, может быть, там вечная зима (попасть туда невозможно, разве что в метро – но, увы, в метро сейчас спасаются бездомные, которым страшно идти в шелтеры, где до сих пор бушует вирус; при этом только вчера в метро прямо в вагонах нашли двух мертвых бездомных, ох).
Белые хипстеры отменили ковид – куда ни пойдешь, всюду пикник. Район Клинтон-Хилл, весь зеленый и усыпанный переливчатыми компакт-дисками, божественной диско-обувью (бруклинцы, кажется, достали из шкафов летнюю одежду и, в силу невозможности обновления гардероба через шопинг, обновили его через выбрасывание немодного) и выпавшими из гнезда голыми и несчастными, как магазинные курочки 90-х, птенцами певчих птиц, пропах колбасками барбекю так, что запах протекает, просачивается сквозь маску. Ну, или слюна сквозь маску начинает течь, тоже так себе. Приходится снимать маску – но каждые двадцать метров block party, дискотеки, жареные зефирки. Батареи пустых бутылок от розе на чугунно-кирпичных крылечках, кажется, вот-вот выстрелят в небеса салютом – словно сейчас 4 июля.
Тут же проходишь мимо выставленного по весне бесплатного дерьма – это книги по истории США, путеводитель по Италии (и правда, зачем он теперь), коллекция винтажных ридикюлей, бесплатное мыло для всех желающих (да, люди иногда делятся мылом и санитайзерами, просто вынося это дело на улицу), разноцветные туфли на чудовищного размера остром каблуке, которые мой друг-профессор Д. в присутствии своей жены с одобряющим происходящее взглядом приколачивает прямо каблуками к древнему вязу, пока я прохожу мимо. ШТО, КАК.
– Серендипити и синхронисити! – кричит профессор Д. – Я знал, что я тебя встречу тут, тем более что я устанавливаю арт-объект «Пьяная дева из Клинтон-Хилла пошла пешком по древу в небеса».
– Офигеть! – кричу я. – Я просто проходила мимо, я иду рандомными улицами в Проспект-Парк, и тут вы!
(Последний раз я встретила этого профессора тоже случайно, на вечеринке конспирологов, куда я тоже попала случайно, долго объяснять.)
– Мир бесконечен, и в нем всё связано! Мы тут живем, это наш дом! Тебя можно обнять?
– Не надо! – кричу я. – Я вас берегу! Вы в группе риска!
Профессору 65, его жена перенесла рак, но уже пару лет в ремиссии.
– Это очень отважно – идти в Проспект-Парк, – говорит она. – Там зоопарк.
– Зоопарк Проспект-Парка? – спрашиваю я. – Там был маленький зоосадик, да. С маленькой красной пандой. Или это в Центральном парке была маленькая красная панда?
– Нет, – говорит жена профессора. – Человеческий зоопарк.
Дохожу до парка и понимаю, что она имела в виду. Все усыпано людьми так, что большому яблоку негде упасть. Перейти дорожку невозможно – тебя могут сбить к чертям бойкие спортивные бегуны. Все дышат, пыхтят, вешают на магнолии гамаки и раскачиваются, усыпанные розовыми лепестками, распивая розе из горла. Я не видела ничего подобного даже в доковидные времена.
Бруклин отменил коронавирус, понимаю я, только так его можно было отменить, через ритуал его отмены как угрозы.
«Я не знаю, – говорит Куомо на своих брифингах. – Что в этом плохого? Когда я не знаю ответа, я говорю: я не знаю. И вам советую: если вы не знаете, просто говорите: я не знаю. Потому что, когда вы знаете, что вы ничего не знаете, вы в безопасности!»
Незнание – сила, что ж. В одном Куомо был точно прав: жителям Нью-Йорка невозможно запретить парк, потому что летом они ВСЕ РАВНО пойдут в парк.
Ближе к середине мая Бруклин продвинулся в своей отмене апокалипсиса хипстерами настолько далеко, что, если не учитывать сложности с метро (там по-прежнему кошмар – я читала недавно колонку машинистки поезда метро в «Нью-Йорк Таймс», где она рассказывает про регулярно умирающих в вагонах бездомных: катается человек кругами, катается, одна смена его видит, вторая, потом кто-то подойдет хлопнуть его по плечу – а он умер давно; знать бы когда), все выглядит если не как прежний мир, то как некая подпорочная, костыльная версия нового.
Барам разрешено продавать коктейли навынос – это беспрецедентная для Нью-Йорка штука. То есть теперь ты можешь открыто бухать на улице, и тебе за это ничего не будет! (Кто бывал в Нью-Йорке туристом или жил тут, меня поймет.) Потому что ты не Бухаешь на Улице, а Поддерживаешь Малый Бизнес.
Местами Бруклин похож теперь на Минск начала нулевых: красивая нарядная молодежь распивает коктейли с джином и ромом из огромных пластиковых стаканов во всех двориках, держась друг от друга на почтительном расстоянии. То, что для минчан начала нулевых – обычная социальная дистанция, для нынешнего Бруклина – пандемическая вынужденность.
Чтобы поддержать малый бизнес, а также впервые в жизни почувствовать, как это – идти открыто по набережной Бруклина с припаркованными повсюду полицейскими машинами и пить коктейль, – постояла в очень длинной (20 метров), но очень быстрой (5 человек) очереди за дешевыми маргаритами в одном из вильямсбургских баров. Мне наливают кокосовой маргариты целое ведро и выдают пакет с чипсами и сальсой.
– Это что, это зачем, – тушуюсь я.
– Это еда, – объясняют мне. – Нам запрещено продавать бухло без еды. Это незаконно. А то все пьяные будут лежать. Поэтому мы к бухлу даем закуску.
Боже, счастье какое. Чувствую себя средним классом на Малибу-Бич.
В то же время: куча народу без работы, из них огромное количество не может получить пособие по безработице – похоже, даже пособие превратилось в лотерею.
Ферхану не повезло в этой жестокой лотерее, поэтому он ходит за едой в рестораны района Проспект-Хайтс. Оказывается, там есть несколько ресторанов, которые получают дотации от штата – и за это они должны угощать бесплатной ресторанной едой всех, кому это нужно.
Обычно Ферхан приходит в ресторан в районе пяти часов, и, взяв свой пакет еды, идет выслеживать меня в Проспект-Парк. Он знает мое тайное место, где я сижу с книжкой. И нет мне от него покоя.
Я кривлюсь и захлопываю книжку Гарри Доджа.
– Надень маску, – прошу я.
– Я не могу, я голоден, – говорит он, роясь в пакете. – О, колбаски! В этот раз они положили колбаски, отлично! Я уже давно не вегетарианец. Ммм, отличные колбаски. Что там еще? Я набрал гору баночек со шпинатом, а это детское питание, какой ужас, зачем мне это, как я это буду есть. Это, наверное, для матерей-одиночек пособие, ну ничего. Так, тут еще зубная щетка. Странная какая, поперечная. Это для языка? О, чипсы, я такие люблю. Йогурт тоже ничего. Кофе! Классный кофе, смотри, как пахнет, свежемолотый! Вчера тоже был кофе, супер! Каждый день по пачке кофе выдают! У меня дофига кофе, но я не хочу делиться с соседями, тем более что они со мной не разговаривают, сволочи, так до сих пор и не разговаривают, а бутылку моей ванили Serge Lutens разлили! Разлили, сволочи! А у тебя как дела? Что у тебя происходит? А на личном фронте что? А ты тут давно сидишь? Тебе не кажется, что у меня лысая голова? Можешь меня сфотографировать так, чтобы не было видно, что у меня лысая голова?
Я вздыхаю:
– Ферхан. У меня самой сейчас будет лысая голова. В смысле, она сейчас взорвется. Ты все время разговариваешь! С тобой что, больше никто не говорит, что ты приходишь сюда ко мне и ведешь себя как сломанное радио?
– Да, – говорит Ферхан. – Все люди – предатели. Все гады и сволочи. Никому нельзя доверять. Никто, никто со мной не общается. И ты тоже сейчас меня отвергаешь, требуешь, чтобы я маску надевал. Что эта маска изменит!
Да понятно, почему я требую. Потому что «ты без маски» – это отличный повод все-таки попытаться дочитать книгу Гарри Доджа «Мой метеорит»!
Безработица в Бушвике, помноженная на летнюю погоду, дает нам бесконечную дневную и ночную вечеринку. Работы нет, денег нет, что еще делать? ВЕЧЕРИНКА!
Каждое утро я просыпаюсь, обнаружив в своем Shazam около десятка новых композиций – получается, всякий раз, когда я слышу во сне божественную музыку, я, не открывая глаз, зачем-то лезу ее сомнамбулически шазамить. В основном это какой-то адовый хип-хоп, просочившийся из соседнего района Бед-Стай, и чудовищно безвкусная латина-музыка, которые во сне, судя по всему, кажутся мне райскими песнями, неизданными бутлегами Radiohead и явлением духа Дженезиса Пи-Орриджа, распевающего за окном про лилии белые цветут.
(Да, стоило на два месяца перестать продавать свечи, и я вот-вот обратно превращусь в музыкального журналиста!)
Куомо в сегодняшнем обращении учит ньюйоркцев тому, что мы, беларусы, усвоили с детства: эффективной коммуникации через Мрачную Истину.
– Мы постоянно такие: как дела? Хорошо. А у тебя? Хорошо. НЕТ, ОТ ЭТОГО ДЕПРЕССИИ И МЕНТАЛОЧКА, – разъясняет, будто школьникам, Куомо. – А вы должны отвечать правду! Отвечаете, как на самом деле у вас дела. Без дежурных фраз! Вас спрашивают: как дела? Вы хотите сказать: я отлично! Ну, или: я нормально? Или, в крайнем случае: ну, как-то дела идут себе, хотя бывали деньки и лучше. Но теперь уж говорите, как есть: ДЕЛА ТАК СЕБЕ, МНЕ СТРАШНО, МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО Я ПОПАЛ В ЧЕРТОВ НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ СЕРИАЛ.
Ох, Куомо, где ты был раньше! Теперь-то уже никому не страшно, тут у нас сплошная вечеринка. До такой степени, что Центральный парк и лужайки на нем пришлось расчертить белыми кругами. Это все, конечно, немножко Гоголь и, наверное, тот самый sci-fi элемент. Считается, что Белый Круг Дистанции защитит от Коронавируса. Пока что в кругах лежат хохочущие белые Upper East панночки и пьют свои пинаколады из пластиковых ведер.
Сбросила около десятка звонков от Ферхана. Все потому, что когда он таки дозвонился мне позавчера, он около часа жаловался на свою подругу, которая решила бесплатно прислать ему телефон.
– Да, я разбил свой телефон! – кричал он. – Да, я сам виноват. Но она пообещала прислать мне свой! В подарок! И что же? Уже три дня она не может сходить на сраную почту! Она думает, что мне нормально без телефона? Нет, мне не нормально. Она считает, что я буду тут вечно? Нет, я через две недели съезжаю, потому что меня выгоняют мои руммейты. Она думает, что раз она такой чертов благодетель, то может высылать телефон, когда ей удобно! Я уже написал ей: ты не понимаешь, это срочно, почему ты ничего не выслала, где мой трек-номер вообще!!! А она перестала отвечать!
– Стоп, – говорю я. – Если это так срочно, то почему ты мне звонишь, с какого телефона?
– У меня два телефона, – терпеливо говорит Ферхан. – Я как дебил хожу с двумя. Разбитый без экрана и без интернета – это чтобы звонить. А для сообщений у меня другой – тоже разбитый, но с интернетом, но чтобы там набрать сообщение, надо диктовать голосом. А ОНА ЭТОГО НЕ ПОНИМАЕТ И УЖЕ ТРИ ДНЯ НИЧЕГО НЕ ВЫСЫЛАЕТ, ПОКА Я КАК ИДИОТ С ДВУМЯ РАЗБИТЫМИ ХОЖУ!
Ну и, короче, я перестала брать трубку. Слаб человек.
Вот откроют нас, приеду в Центральный парк, лягу в середину белого кружочка на лужайке, накроюсь белой простынкой и буду лежать.
Город вроде бы открывают в первой половине июня. Клиники CityMD теперь предоставляют всем желающим бесплатные тесты на коронавирус и антитела – учитывая, что многие работодатели перед тем, как открыться, обязаны убедиться, что сотрудники не носят в себе смерть.
Три дня подряд я ходила в бушвикский CityMD, как на фронт. Очередь из мрачных людей в самопальных платочках на лицах заворачивалась с улицы Никербокер вдаль да по улице Стокгольмской до проспекта Ирвинга. В первый раз я простояла двадцать минут, не сдвинувшись с места, и ушла домой.
Во второй раз я простояла 30 минут. Все это время молодой человек, стоящий за мной, скакал в маске, болтающейся на его шее навроде белого лебединого ожерелья, с телефоном в вытянутой руке и болтал с друганами по видеосвязи на сложном бушвикском латина-инглише. Все было хорошо, пока он не выдал неожиданно разборчивое:
– Ну и братан короч, три дня температура, и я ей говорю, и она тоже такая говорит, нуууу парень, если ты не можешь это терпеть, ну если уже не терпишь, ну сходи ты сдай тест, и я что, ну я пошел, но терпеть-то можно, я не прямо вот лег и умер, просто знобит!
– Это очередь на антитела или на ковид? – поинтересовалась я у очереди.
Очередь отодвинулась от меня, как от свежевырытой ямы.
– Это очередь на все! Общая очередь и на ковид, и на антитела! – сообщила мне замотанная в сто целлофановых скафандров медсестра, когда я подошла ко входу, трепеща и дрожа от мысли, что сейчас произнесу фразу-триггер «мне просто спросить».
В ужасе я помчалась домой. Получается, если стоишь в очереди на антитела, но у тебя их нет, ты подхватишь ковид от тех, кто стоит в очереди на ковид!
Еще через день меня успокоила приятельница Алиса, сказав, что 90 процентов очереди – такие же работники сервиса, как и все мы (Алиса – магистр психологии и журналистка, работающая в спа-салоне: как видите, мы все тут неплохо устроились со своими элитарными дипломами!), которым просто нужна бумажка. С ее слов, очередь длилась каких-то полтора часа, а сама процедура заняла 10 минут.
Я снова пошла в очередь, на этот раз к семи утра. КОНЕЧНО! Я ОДНА ТАКАЯ УМНАЯ! Очередь снова заворачивалась за улицу Стокгольмскую. Занимался рассвет. Дрозды расплескивали крыльями лужи на обочинах, стоя по колено в маленьких радугах. Воробей убивал другого воробья прямо у витрины закрытого с марта магазина спорттоваров. Когда я наконец-то достоялась до входной двери (два часа), к ней огромная латиноамериканская семья подкатила азиатского вида дедушку на инвалидной коляске.
– Нам просто спросить! – сообщили они на испанском.
Через три минуты семья, раздвигая толпу бронебойным дедушкой, вкатилась в клинику. Возможно, они где-то его одолжили.
Еще через полчаса у меня получилось попасть вовнутрь. Оказалось, что все организовано довольно безопасно – в холле не больше пяти человек, каждого вызывают в отдельный кабинет.
Взяв у меня носовой мазок на вирус, пожилая латина-тетенька стала всматриваться в мои локтевые сгибы, как будто на них проступают синеватые пророчества об окончании пандемии.
– Не вижу вен вообще, – сказала она. – Ужасные вены.
– Ну вы на ощупь, – посоветовала я.
– Ага, знаю я, – скривилась она. – Не туда попаду, пробью тебе вену, синяк будет. В суд подашь.
– Не подам! У меня уже было так пару раз. Ну, еще раз кольнете. Подумаешь.
– Ужасные вены, – повторила она. – Тонкие, плохие вены.
Я почувствовала, что меня дискриминируют.
– Я пойду, – сказала тетя. – Приведу коллегу. Не могу я с такими венами, не нравятся они мне.
Она ушла, оставив меня одну в кабинете на некоторое время, в течение которого я успела написать сообщение Ферхану: «бесплатное тестирование! только что проверила! даже для тех, у кого нет страховки!», а также успела прочитать рассказ коллеги-писателя, который он мне прислал на днях, и дать конструктивный фидбэк («Это как если бы Питера Пэна переписал Уильям Берроуз!»).
В кабинет впорхнула веселая черная медсестра.
– Хахаха, и правда тонкие вены! – восхитилась она. – Обожаю такое! Меня всегда зовут на тонкие вены!
Через две минуты, в течение которых моя кровь медленно-медленно текла по проводам, как неловкие признания и несказанные слова, все было готово.
– Результаты через три дня, – сообщила медсестра. – И самое важное: ОНИ НИЧЕГО НЕ ЗНАЧАТ. ВСЕ ЭТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ, И ВСЕ РАВНО НУЖНО БЫТЬ ОСТОРОЖНОЙ, И НИЧЕГО НЕ ИЗВЕСТНО.
И так всю жизнь – вначале ищешь того, кто сможет нацедить крови из твоих тонких вен, долго-долго ждешь, пока выйдет вся необходимая кровь, а потом понимаешь: это все ничего не значит, и все равно ничего не известно.
На следующий день я проснулась в семь утра от звука сообщения. Потом еще одного. И еще. И еще, через десять минут. И через двенадцать.
Выспаться уже не выйдет, поняла я. Между прочим, выспаться было не такой уж и плохой идеей, учитывая вчерашний поход в клинику на рассвете!
Оказалось, что все эти сообщения – от Ферхана, который проходит круги ада и завис в лимбе для одиноких и требовательных.
«ТАНЯ СРОЧНО ОТВЕТЬ ОЧЕРЕДЬ ДО СТОКГОЛЬМ-СТРИТ ЭТО КАК ДОЛГО ЖДАТЬ?»
«Ответь сейчас, уже скоро восемь, а они не открылись, они что, по субботам с девяти?»
«ДА! С ДЕВЯТИ! ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ НЕ ПРЕДУПРЕДИЛА!»
«ТЫ ОБМАНУЛА ЭТО НЕ БЕСПЛАТНО».
Просыпаюсь, пишу сообщение, что это бесплатно, подкрепляю его парой ссылок из «Нью-Йорк Пост».
«Но мне сказали, что надо платить!»
«Наверное, это эксклюзив, и лично ты должен заплатить», – предполагаю я.
Засыпаю снова. Просыпаюсь от сообщений:
«ЧЕРНЫЙ САНИТАР МНЕ СКАЗАЛ ЧТО ЭТО ПЛАТНО. У ТЕБЯ ВЧЕРА БЫЛ ТАКОЙ САНИТАР?»
«ОТВЕЧАЙ ПЛАТНО ИЛИ НЕТ. ГОВОРИТ ЧТО КОВИД ПЛАТНО А АНТИТЕЛА БЕСПЛАТНО. ТЫ ПЛАТИЛА СРАЗУ? ТЫ ПЛАТИЛА ПОТОМ?»
«ТАМ ЕСТЬ ТУАЛЕТ? Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТО ДЕРЖАТЬ В СЕБЕ! Я ХОЧУ В ТУАЛЕТ».
«Я НЕ МОГУ СДЕРЖИВАТЬСЯ. ГДЕ ТАМ ТУАЛЕТ, СКАЖИ»
«У ТЕБЯ БОЛЕЛ ГЛАЗ ПОСЛЕ НОСОВОГО МАЗКА?»
Пришлось проснуться окончательно.
«Носовой мазок неприятный, – пишу в ответ. – Но все скоро пройдет! Побрызгай нос раствором морской водички!»
Нет ответа.
Через час приходит сообщение:
«Ничего не прошло. У меня раздражена теперь стенка носа и слезится глаз. Я чувствую себя отвратительно. Ничего не проходит. Они задели нерв. Мой глаз болит. Стало только хуже».
Господи, дай нам сил все это пережить.
Пришли результаты. Антител у меня не оказалось, впрочем, ковида тоже.
Кажется, таким образом я провела удивительный эксперимент: человек без антител простоял два часа в ковидной очереди! Это как без рук на велосипеде через весь город проехать! Или войти в клетку к тиграм! Теперь-то мы выясним, является ли тот факт, что у меня нет антител, просто везением (не может быть, чтобы я ни разу не сталкивалась с вирусом) или все же какой-то боевой особенностью иммунитета! Еще вот инкубационную недельку подождать – и все прояснится!
Ферхан надеется, что у него таки найдут антитела, и он будет работать вместо меня, когда бутик откроется. Люди с антителами всюду нужны. Может быть, Франсуаза даже отменит его увольнение по такому поводу. Но я уже придумала мой иммунный ответ Ферхану – поскольку мы с ним таки периодически виделись всю весну, то, даже если у него обнаружат антитела, это покажет мою полную неуязвимость перед вирусом!
«Нет, – настаивает он. – Ты от меня шарахалась, как от прокаженного! Ты была в маске!»
«Ты преследовал меня в парке! Ты садился в метре от меня, снимал маску и начинал с чавканьем жрать бесплатную еду из пакета! И маска у тебя была из какого-то детского слюнявчика, чисто формальная!»
«Я мог переболеть ковидом дома! Я ездил в автобусах! У меня могут быть антитела!»
«Если у тебя есть антитела, то это означает, что я гораздо более устойчива к вирусу, чем ты!»
«Нет, это означает, что у меня иммунитет, а у тебя нет!»
Только посмей подделать справку, Ферхан. Только посмей.
Начались протесты Black Lives Matter, вызванные тем, что полицейские убили чернокожего парня Джорджа Флойда в Миннеаполисе. Наконец-то весь Нью-Йорк высыпал на улицы. Я наблюдаю в прямом эфире за погромами в Сохо: небось, вовсю горят наши свечи апокалипсиса, а подкопченные горелыми полицейскими автомобилями тротуары пахнут нашими душными ландышами, землистыми фиалками, пылающими, то есть нет, скрипучими половицами Версаля!
Утром нейборхудные вестники сообщили – бутик выстоял, его пощадили.
Вот отлично-то как! А то я уже думала, что через неделю мне некуда будет выходить на работу.
Ферхан звонит ровно в восемь вечера, когда я возвращаюсь домой из продуктового магазина. Я не снимаю трубку, потому что последние несколько раз он звонил, чтобы сорок минут рассказывать о том, как переезд из Риджвуда в Риджвуд высосал все его жизненные силы, и как майское солнце сожгло все его плечи из-за аномальной своей активности, потому что вспышки на солнце так сильны, что скоро сотрут с лица Земли всю технологию, и кожа в кровавые лохмотья, и гороскоп тоже предсказывал кровавые лохмотья, и горе, и беду.
Один звонок. Потом сразу второй. Потом третий.
«Его убивают», – понимаю я. Надо взять трубку.
– Привет! – кричит он. – Какое счастье, что ты сняла трубку, господи, какое счастье!
– Что случилось?
– СРОЧНО СКАЖИ, ВВЕЛИ КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС ИЗ-ЗА ПОГРОМОВ?! СРОЧНО!
– Да, ввели.
– СО СКОЛЬКИ?!
– С одиннадцати вечера.
– ГОСПОДИ Я СТОЮ И ЖДУ АВТОБУСА УЖЕ ДВАДЦАТЬ МИНУТ, это все комендантский час, мне конец, мне смерть, одиннадцать вечера, ужас! Я не оплатил свой телефон! У меня нет интернета! Я жду автобус и думаю: вдруг уже комендантский час, и я не знаю этого!
– Сейчас восемь. Не переживай, до 11 автобус точно приедет. И потом, ты в Бруклине. Тут все друг другу братья и никаких погромов. Дойдешь пешком!
Кладу трубку и почти врезаюсь в задумчивого черного парня, сидящего на крыльце закрытого навсегда бурлеск-бара «Бизарр», экс-жемчужины транс-тусовки Бушвика.
Парень задумчиво примеряет пару новеньких белых кроссовок Fila.
Участливо спрашиваю:
– Подходят?
Парень:
– Да пофиг, у меня полный мешок разных!
Действительно, рядом с ним огромный мусорный мешок на 45 галлонов, набитый новыми белыми кроссовками.
Я:
– Кул, удачи.
Удивительно адаптабелен человек все-таки, удивительно.
«Короче, я не знаю, как это объяснить! В общем, если бы в Сохо водились медведи, – объясняю я друганам из Минска, – они бы уже все сгорели сегодня ночью!»
Ой, сложная шутка, слишком сложная.
Бушвик, ранний вечер, я прохожу мимо модного хипстерского дома, перестроенного из старой немецкой кирхи. Квартиру в этом доме я себе не могу позволить и не смогу никогда.
Ровно в шесть вечера все окна дома дружно открываются, на балконы и крышу высыпают белые хипстеры и начинают скандировать на весь нейборхуд:
– Black Lives Matter! Black Lives Matter! Black Lives Matter!
Мимо проходит уставшая черная пожилая женщина, вероятно, essential worker, возвращающаяся домой.
Усталая черная женщина (с укоризной):
– All lives matter!!!
Хипстеры (хором):
– FUCK OFF!
Усталая черная женщина (уходит).
Хипстеры (восторженно):
– Black Lives Matter! Black Lives Matter!
Протесты стали исключительно мирными и спокойными – разве что теперь за толпой в двести дисциплинированных детей с транспарантами ездит хвост в 14 полицейских машин, битком набитых полицией (насчитала из окна). Ну, за чем-нибудь да должны ездить эти полицейские машины. Я из Минска, меня не удивить количеством милиции, равным количеству протестующих.
Если пропускаешь протест и чувствуешь неловкость (где демонстранты теперь, куда бежать?), присоединиться к митингующим в Бруклине проще простого – над протестом, как правило, зависает вертолет навроде укоризненного указателя. Где вертолет – там и народ.
Ездила в Сохо, чтобы своими глазами увидеть горелые остовы бутиков, гниющие в лужах фальш-стразы и тающие под убийственным июньским солнцем свечи апокалипсиса.
В Сохо все тихо и мирно – все витрины бутиков заколочены деревянными листами; на некоторых нарисовано что-нибудь смешное. На нашем бутике нарисовали веселого лысого чувака. Через пару улиц, на Aesop, у этого же чувака вытекают глаза и вываливается язык. На деревяшках, прикрывающих хипстерский магазин духов и свечек DS&Durga, красиво написано: FUCK CNN. Ну что ж.
Нью-Йорк в первой фазе открытия. Это значит, можно протестовать в масках, и можно открывать магазины в режиме ларька: curbside pickup. Но в режиме ларька что-то не все стремятся открываться. Открыт только книжный магазин Макналли Джексон – вход в него перегорожен письменным столом, за которым сидит скучающий хипстер, явно не очень довольный тем, что ему больше не платят анемплоечку.
– Как дела?! – кричит ему проходящий мимо сосед-местный.
– Я выжил! Я живой! – кричит хипстер. – Прикинь! А ты как?
– Да вот тоже остался в живых! – кричит местный. – А как ты так продаешь книги, что в магаз не зайти? Как это происходит?
– Очень легко! – объясняет хипстер. – Ты мне говоришь, что ты хочешь почитать. Я ухожу в недра магазина и ищу нужную книгу. Приношу ее тебе сюда. И ты ее покупаешь.
– А ты, что ли, один в магазине?
– Один! – говорит хипстер. – Такие правила, пост-ковид.
Ну, впрочем, никто не жжет книги во время протестов, чего волноваться.
В нашем квартальчике открылся только мясной магазин дедушки Мо, которого забрал коронавирус. Все витрины до сих пор усыпаны фотографиями и соболезнованиями. За прилавком стоит Дженнифер, внучка Мо.
– Да, – говорит она мне, – ничего еще не открылось. Но мы все-таки essential business, и для меня это essential, продолжить дело дедушки. Все тут на районе так боялись, что магазинчик никогда не откроется. А он открылся! Это как знак: жизнь продолжается.
Никаких очередей, восьмидолларовые маргариты в латиноамериканской сетевой закусочной Tacombi, пустые улицы и ни одного туриста. И да, жизнь продолжается.
Хочу жить в таком Нью-Йорке всегда: лишенном внешнего взгляда, превратившемся в теплую летнюю деревню, где все друг другу местные.
– А мы их не пустим, – мстительно говорит сегодня Куомо во время очередной пресс-конференции. – Вот как раньше все эти штаты говорили, когда у нас творился ад: не пустим людей из Нью-Йорка! Понаехали со своей короной и заражают! Теперь вот как иронично вышло: у них после открытия кейсы растут, а у нас падают. Теперь они к нам поедут тусить. НО НЕТ УЖ, ИЗВИНИТЕ.
Никогда, никогда я еще не ощущала себя настолько local.