Индийский дядя в измочаленном ватном респираторе.
– Здравствуйте! Я хочу купить у вас палочковые свечи!
Я (привычно):
– Добрый день! Я тут, кажется, вынуждена буду вас разочаровать, палочковые свечи Мадлен уже не продаются, а Рояль осталось три цвета.
Индийский дядя:
– Покажите мне эти три цвета.
Берет три цвета, раскладывает, хмурится. Фотографирует.
– Я выслал фото своей клиентке, если она будет довольна этим цветом, я куплю 60 свечек! Да-да, я куплю сразу много! Только посмотрите, что я у вас беру обычно! Посмотрите в системе! Я хочу знать, что я покупал раньше, какие я покупал цвета для своей клиентки. Так мне будет легче решить, что ей понравится.
Я (вздыхаю).
Индийский дядя:
– Посмотрите-посмотрите в системе! Вот мое имя, вот фамилия. Ну, видите? Что я покупал? Я много покупал! Я хороший клиент!
Я (в ужасе):
– Последние две транзакции – февраль 2020-го. Одна на пять долларов, вторая на 10. Как же так? У нас нет ничего за пять долларов. Это безумие. Что вы купили на пять долларов? Что у нас можно купить на пять долларов?
Индийский дядя (возмущенно):
– Я МНОГО У ВАС ПОКУПАЮ ВСЕГО! Я ВСЕГО ПОКУПАЮ МНОГО!
Я (в отчаянии):
– Пять долларов… Как это возможно?
Индийский дядя (страдает):
– Я ПОКУПАЮ У ВАС ОГРОМНОЕ КОЛИЧЕСТВО ВСЕГО!
Я (пытаюсь распечатать чек пятидолларовой покупки).
Из кассового аппарата долго-долго с кряхтением выползает чертов метр бумаги с огромным количеством всего.
Я (в полном шоке смотрю на чек).
Чек выглядит приблизительно так:
ВОЗВРАТ:
Серебряные канделябры 8 штук.
Свечи Мадлен Серебряные 60 штук.
Канделябры 19 века 4 штуки.
Свечи Рояль Голубые 30 штук.
Свечи Рояль Красные 42 штуки.
ПОКУПКА:
Свечи Мадлен Синие 60 штук.
Канделябры Арт-Деко 5 штук.
Свечи Рояль Анисовые 40 штук
Свечи Мадлен Серые 60 штук.
…и так около 20 наименований.
В конце написано:
ОБМЕН ОСУЩЕСТВЛЕН, ДОПЛАТИТЬ РАЗНИЦУ 5 ДОЛЛАРОВ.
Обреченно распечатываю второй чек на десять долларов.
Он тоже километровый.
В нем гигантскую гору свечей и канделябров, на которые обменяли гору свечей и канделябров в предыдущем чеке, меняют на очередную гору свечей и канделябров. Это происходит в тот же день, но уже вечером. Доплата – десять долларов.
Я (смотрю на чеки, как на мертвых змей, в полном оцепенении. Кто работал в бутике в тот день? Ферхан? Я? Почему мы ничего не помним? Это травма?)
– Знаете, я вам вот что скажу. Ваша клиентка не будет довольна.
Индийский дядя:
– Почему вы так думаете?
И правда, почему.
Мы решили снова выйти на семидневочку, поэтому ищем человека, который работал бы два дня в неделю, когда у меня выходной. Найти его непросто: все сидят на анемплоечке, и не работать выгоднее, чем работать два дня в неделю.
У Ферхана анемплоечка заканчивается, что делает его немного странным.
– Франсуазочка никогда меня не обижала, – вдруг заявил он мне, когда я имела неосторожность пожаловаться на инцидент с отскабливанием тысяч золотых наклеек, – всегда ко мне относилась с любовью. Да и я дарил ей любовь в ответ.
– Что ты ей, блин, дарил? – ужасаюсь я. – Да ты же последними словами ее обзывал после увольнения!
– Она меня не уволила, – отвечает Ферхан. – Она временно перестала нуждаться в моих услугах. А так я ей всегда восхищался и показывал ей это.
Я бледнею и замолкаю. Ни дай боже он снова станет моим сотрудником.
– Нет! – кричит Ферхан. – Мы с ней не общались! Я с ней не разговаривал с апреля! Клянусь!
Я молчу. Напрямую ничего выяснить невозможно.
Тем не менее Ферхан наверняка ищет работу. Я это заметила по его навязчивым попыткам накормить меня приготовленной дома едой. Что он кладет в эту еду? Ясно одно: если со мной что-нибудь случится, во всем мире есть только один человек, который знает, как управляться с бутиком более-менее, – и это Ферхан.
«Я испек тебе буханочный тортик! – пишет он с самого утра. – Во сколько ты выходишь на работу? Я тебе его принесу!»
Я что-то мямлю. В одиннадцать, наверное. В десять сорок пять я, крадучись, прохожу мимо дома Ферхана (мы соседи, он специально снял комнату в соседнем со мной доме) в сторону метро.
«Ты где? – пишет он. – Ты уже на платформе метро? Стой там, не уходи! Я принесу тебе торт прямо туда! Да, он получился слишком черствым, но я залил его сгущенкой на миндальном молоке!»
Прошлым тортом я, если вы помните, планировала отбиваться от Бушвикского маньяка-душителя, нападавшего на женщин на станции «Морган Стрит», но теперь маньяка поймали. Ну, может, буханочный торт заинтересует уличных ребят, которые регулярно вламываются в бутик и требуют немного кэша?
«Ты уже уехала? – пишет Ферхан. – Что значит села в поезд? Что значит „не хочешь опаздывать на работу?“ А как же торт! Я тебе его тогда сейчас привезу на работу».
Действительно, через полчаса он вручает мне плавающие в белесой лужице коричневые кирпичики.
– Да, да, – говорит он. – Вышло суховато. Я добавил слишком много муки. Как всегда. И я потерял свою шляпу. Я постоянно все теряю. Я ради тебя ехал сюда через полгорода. У тебя есть ненужные свечи? Ты должна съесть этот торт целиком. Дай мне свечу бесплатно.
Я благодарю Ферхана и осторожно уношу торт на бэкстейдж. К торту я не притрагиваюсь.
На следующий день Ферхан пишет:
«Как твои дела? Ты себя хорошо чувствуешь? У тебя ничего не болит? ТЫ СЪЕЛА ВЕСЬ ТОРТ? ТОГДА ВЕРНИ КОНТЕЙНЕР, У МЕНЯ ТОЛЬКО ОДИН КОНТЕЙНЕР».
– Спасибо, – отвечаю я. – Торт не весь съела. Но я верну контейнер. Чувствую себя отлично.
– Тогда у меня для тебя есть турецкий пирог кюнефе, я сам его испек вчера! – радуется Ферхан. – Ты во сколько выходишь? Я тебе принесу кусочек.
– Слушай, не надо меня кормить, – не выдерживаю я. – Мне нельзя есть в бутике. Ты же помнишь – Франсуаза запретила нам есть в бутике.
– Бедная ты бедная, – говорит Ферхан. – Тогда ты будешь есть пирог НА ХОДУ. Я тебе принесу его к метро, когда ты выйдешь. Только не уезжай никуда, пока я не принесу тебе пирог! Стой на месте!
Я выхожу из дома, иду к метро, жду поезда.
«Никуда не едь! – пишет Ферхан. – Я уже почти доделал чистку лица, скоро я выйду, я специально сделал чистку лица, чтобы выбраться из дому и выглядеть прилично, ты обязана меня подождать, ведь у меня для тебя турецкий пирог, посмей только уехать! Да, я опаздываю! Но у меня для тебя пирог!»
Я уезжаю в поезде М, как Патти Смит. К сожалению, я сажусь в тот самый вагон, где сидит задумчивый круглый, как винтажное НЛО, голопузый бездомный с приблизительно пятнадцатью магазинными тележками, набитыми всевозможным дерьмом. Наверное, это месть за то, что я не подождала Ферхана.
Когда я подхожу к бутику, Ферхан уже сидит на крыльце – нарядный, солнечный, в золотом расшитом кафтане.
– Я нарядился ради тебя, – говорит он. – Ты, наверное, все время смотришь на мрак, тлен, смерть, уродство, грязь. Ты должна иногда смотреть и на красивые вещи. Поэтому я сделал чистку лица и нарядился в золотой кафтан. Посмотри, как я похудел! Видишь, как он на мне болтается. Это потому, что я ем АШВАГАНДУ! Я тебе завтра принесу АШВАГАНДУ! А пока ешь пирог!
Ферхан сует мне в руку завернутый в промасленную бумагу кусок пирога.
– Ну же! – требует он. – Попробуй.
– Мммм, – тяну я. – Мне многовато столько пирога.
– Какая ты неблагодарная!
Ферхан выхватывает пирог у меня из руки, отламывает ломоть, кладет его в рот и начинает жевать.
– Такой же готовила моя турецкая бабушка, – говорит он. – У меня идеально получилось воссоздать ощущение детства. Вот мне восемь лет, моя двоюродная сестричка раскрашивает меня маминой косметикой. Все было как вчера.
– Да, я знаю такое. Это прустовская мадлен, – говорю я, чтобы хоть что-нибудь ему сказать.
– Прустовская мадлен? – спрашивает Ферхан. – Это что-то французское? Конфета такая? Ну нет. У меня такой вычурной херни в детстве не было, я из обычной семьи.
Доев пирог, Ферхан выдает мне на прощание турецкую шоколадку в герметичной упаковке и я, радостно взвизгнув, кладу ее в карман. Безопасная еда! Впрочем, с Ферханом ничего ужасного не происходит; возможно, он все-таки не пытался меня умертвить пирогом, а просто хотел подарить мне немного любви.
Просто не все люди умеют принимать любовь. Да, я тревожная и бессердечная. Да, я принимаю только герметичную еду. Прости, Ферхан.
На бэкстейдже я разворачиваю турецкую шоколадку фирмы Ülker, откусываю кусок и переношусь в школьное детство в городе Борисове: по крошечной квартирке развешаны отбеленные перекисью мотки пожеванной пряжи (отец купил стадо овечек где-то в Западной Беларуси и пытался заработать, продавая шерстяные шарфики), бабушка за спиной гремит чугунной педалью швейной машинки «Веритас» (бабушка шьет юбки, опять же чтобы продавать их на рынке), за окном сраные девяностые, от шерсти у меня астма, и этот чертов турецкий батончик Ülker из зеленого коммерческого ларька на углу – мой пропуск в волшебный западный мир.
Ферхан, вернись. У тебя все получилось, мы с Прустом хотим подарить тебе бесплатную свечу.
Звонит бабулечка из Техаса. Она когда-то уже заказывала у меня свечки, я радостно беру трубку.
– Добрый день, Таня! Мне понадобилась свечка для подруги в подарок, вы же сможете ее упаковать красиво, и открыточку написать, и вложить подарочки, и бумажечки, и буклетик? И бантики, и наклеечки.
Я:
– Конечно! Сделаем все максимально красиво! Подруга будет в восторге. Вы думали, какую свечку подарить?
Бабулечка:
– А что вы порекомендуете?
(Я обычно всегда рекомендую самые популярные свечки. Далеко в прошлом те моменты, когда я пыталась рекомендовать что-то, что мне самой нравится! Тем более что в этом месяце компания перестает продавать в США пять свечек из нашего ассортимента: «Пылающий куст», «Древние мшистые стены», «Веселая прачка», «Интернационал» и «Слон и камфора» – да, это всё мои любимые свечки. И да, их перестают продавать, потому что их никто не покупает!)
Я (прельстиво):
– Рекомендую «Марокканский мятный чай»! Все его обожают. Нотки базилика и смородины! Ваниль и сандал! К тому же это бестселлер. Наша лучшая свечка.
Бабулечка:
– Я переживаю, что ей не понравится. Может, есть еще какие-то варианты? Как-то странно присылать бестселлер. Хотелось бы личной рекомендации.
Я:
– Мне кажется, что это самая лучшая свечка вообще. Она такая ягодная, травяная, свежая. За все время, что я тут работаю, ни один человек ее не вернул. Да и я сама ее люблю.
Бабулечка:
– Ну хорошо. Упакуйте мне ее.
Покупает свечку, я все упаковываю.
Через полчаса бабулечка перезванивает:
– Слушайте, я все переживаю, что вы посоветовали самую популярную свечку, в этом мало личностного подхода, а ведь я хочу важный красивый подарок, чтобы эксклюзив! Давайте вы расскажете, что вам самой нравится. Я вам так доверяю. Мне важно ваше мнение. Вот скажите честно, что любите лично вы?
Я (стараясь держаться бодро):
– Мне нравится свеча «Средиземноморье», там инжирчик и лимоны. Она такая свежая!
(На самом деле это тоже одна из самых популярных свечей, но она в самом деле милая.)
Бабулечка:
– Она точно хорошая? Людям она нравится? Она подойдет как подарок?
Я:
– Да, мы продаем их какое-то бешеное количество. Она тоже очень популярная.
Бабулечка:
– А вот вы сами. Ваше личное мнение. Что вы думаете? Я вам очень доверяю, вы такая хорошая. Вот вы честно мне скажите, но только правду. Вам лично какая нравится больше – инжир или мята? Но не обманывайте.
Я:
– Мне нравится инжир. Честно. Это такой нежный весенний запах. Я обычно покупаю ее в подарок своим друзьям.
Бабулечка:
– Давайте вы все-таки тогда отправите ей инжир. Это ничего, что я меняю свечку? Вы же ее не запаковали еще?
Я (обреченно):
– Нет, не запаковала.
Бабулечка:
– Тогда давайте именно инжир. Только правду скажите – это хороший выбор? Я хотела бы довериться именно вашему вкусу. Мне неловко близкой подруге слать просто бестселлер.
Я:
– Это самый лучший выбор! Еще и очень эксклюзивный и личный. Мята нравится всем. А вот инжир – другое дело! Мне вот недавно перезванивал Джулиан Леннон, который заказал инжир для Йоко Оно, и поблагодарил за то, что я помогла ему выбрать – Йоко тоже понравился инжир! А ведь она женщина непростая!
Рву подарочную упаковку, запаковываю инжир, обертываю все слоями золотой и серебряной бумаги, наматываю ленточки, клею наклеечки, завязываю бантики. Все то же самое я уже сделала с «Марокканской мятой», теперь вот делаю это с инжиром.
Через полчаса звонит бабулечка.
– Здравствуйте! Слушайте, я подумала немного. Я вам так доверяю. Но знаете, вот вы посоветовали инжир. Но это же не бестселлер, правильно, а просто свечка, которая нравится лично вам? Просто вот что-то такое на ваш вкус?
Я:
– Да, я сама ее рекомендую. Но она отлично продается.
Бабулечка:
– Но вы вот в начале сказали, что «Марокканская мята» – это бестселлер и никто никогда не возвращал ее и не менял. А инжир – это все-таки ваш личный вкус. Не то чтобы я не доверяла вам, я вам доверяю. Но, понимаете, вот есть личные вкусы, это все тонко и ненадежно. А есть данные продаж – и бестселлер все-таки говорит сам за себя. Давайте вы пришлете моей подруге «Марокканскую мяту». Я верю, что инжир – хорошая свечка. Но все же правильнее будет прислать бестселлер.
Я (стараясь не звучать мрачно):
– Конечно. Не проблема, не переживайте. Перепакую всё, и вышлем ей мяту.
Разрезаю уже подготовленную для Почты США посылку, рву все бантики, бумажки, ярлычки и ленточки с наклейками, вынимаю инжир и где-то полчаса меланхолично перепаковываю все на «Марокканскую мяту». В целом я мало что чувствую, пока делаю это.
Через полчаса бабулечка перезванивает.
Я испытываю приступ малодушия и не беру трубку.
Через полчаса она перезванивает снова.
Я снова испытываю приступ малодушия. Мало ли! Я занята с другими покупателями, например!
После десяти звонков бабулечки я вздыхаю и все-таки беру трубку.
Бабулечка:
– Таня!
Я (совсем обреченно):
– Да…
Бабулечка:
– Я звоню, чтобы попросить у вас прощения. Я выела вам весь мозг. Мне неудобно. Вы мне очень нравитесь, вы такая терпеливая и добрая и так искренне всё советуете. А я вместо благодарности вам просто полоскала мозги и просила три раза все поменять.
Я:
– Ой. Спасибо. Просто ваша посылка уже…
Бабулечка:
– Да хер с ней, с посылкой, я просто звонила, чтобы извиниться.
Вот, люди мне доверяют, надо и мне начать им доверять.
Роскошная немолодая латиноамериканская дама, голенастая и очень худая, в вырвиглазном оранжевом дорожном жилете и цветастом шелковом платье, в туфлях на каблуках, с невероятно ярким, павлиньим макияжем; больше всего она напоминает героинь Альмодовара.
– Привет, дорогуша! Что у нас тут!
Я:
– Ой. Свечи!
Женщина:
– Свечи! Хахаха, зашибись! Отлично, детка! У тебя свечи – а у меня доставочка для Лары! Два пакета!
Я (отдаю два пакета с палочковыми свечами Рояль в диком количестве – некая Лара забрала практически последние, купив их по телефону):
– Вот свечи для Лары, пожалуйста.
Женщина:
– Охренеть они тяжелые! Дорогуша, это трындец! Это что, лакшери типа райончик? Я не была тут сорок лет! Сорок сраных лет! Тут знаешь что было сорок лет назад? ПО-МОЙ-КА. Итальянская помойка! Все бухали на крышах и загорали там же. Стреляли друг в друга. А щас све-е-е-ечи! Фра-а-а-анция!
Я:
– Да, теперь это модный райончик. Мало что напоминает о тех веселых деньках.
Женщина:
– Мне очень даже напоминает! Сорок лет! Ты почему не спросила: А ВАМ СКОЛЬКО?
Я:
– Вы очень молодо выглядите, я вообще не представляю, сколько вам было сорок лет назад. Вы только родились?
Женщина:
– Хахаха, курочка моя, ВОТ, ПРАВИЛЬНО МЫСЛИШЬ! Ах, сорок лет назад тут летали шальные пули! А теперь я отсюда выношу французские свечи! Простите мой французский, это трындец!
Хватает свечи, уходит.
Через минуту возвращается.
– Детка, вот тебе, держи! Совсем забыла!
Протягивает мне карамельку.
Я (беру карамельку):
– Спасибо.
Женщина (выбегает на улицу):
– Люди, люди! Подскажите, где тут Шестая авеню! В какой мать ее сраной стороне Шестая авеню? Я не была тут пятьдесят лет! Хахаха, мне шестьдесят, да. Правда, не сказали бы? Вот и я не сказала бы. КАК ИЗМЕНИЛСЯ И ПОХОРОШЕЛ НЬЮ-ЙОРК! Я пятьдесят лет не была в этом райончике! Как тут клево!
Вскакивает на незнамо откуда взявшийся розовый велосипед, взваливает десять килограммов свечей на плечо и со скоростью света куда-то уезжает.
Похоже, это была фея. Волшебная карамелька должна исполнить мое желание. Хаха, интересно, какое же я загадаю желание.
У миллениалов Нью-Йорка праздник: разрешили прививаться всем, кому за тридцатник.
Раньше прививали пожилых и тяжелобольных, учителей, госслужащих и сотрудников супермаркетов и бодег на углу (это штука, которая называется «магазин удобства»).
Трудящиеся бутиков как привилегированная категория в списки не входили: бутик нифига не магазин удобства. Зато теперь все, кому за тридцать, – подходи-налетай!
Впрочем, оказалось, что получить вакцину почти невозможно – миллениалы набросились на сайты, через которые бронируют укол, и положили их к хренам.
– Вакцины у нас вырубить сложно, – объясняю белорусской приятельнице, живущей в Будапеште. – Это, короче, такой процесс, ну, как ловить даты в польском посольстве на шенген в начале десятых.
– Вообще не понимаю, как это – ловить даты в польском посольстве, – отвечает приятельница, еще с начала десятых, наверное, гражданка Евросоюза.
Черт, вот тоже разные уровни привилегий.
Ферхан – другая разновидность миллениала; он привился «Модерной» позавчера, записавшись в прошлом месяце как тяжелобольной.
– Да, я солгал, – сказал он. – Но у меня была в детстве астма. Я написал там, что у меня хроническая обструктивная болезнь легких и астма в смертельной стадии. Я правда кашлял год назад, когда магнолии цвели. То есть астма у меня немного есть.
Привившись «Модерной», Ферхан радостно забежал ко мне в бутик, снова в каких-то золотых и серебряных одеждах, крича, что чувствует себя великолепно.
На следующее утро, когда я проснулась, в моем телефоне уже было под сотню сообщений.
«Я проснулся весь разбитый. У меня лихорадка, и меня сушит. Мне ужасно плохо».
«У меня температура 37,5. Рука опухла и болит. Я не могу ей шевелить. Адская, невыносимая боль, как будто руку рвут на части. Все, смерть моя пришла».
«У меня болит голова. Лихорадка усиливается, я знаю это. Мышечная боль во всем теле. Ноги и руки крутит, ломота. Я не хочу есть и пить. Все мое тело – это боль».
«Я себя ощущаю больным, словно у меня грипп. Мне невероятно больно».
«Бедный Ферхан, – написала я в ответ. – Но слушай, я сейчас каким-то чудом записалась на завтра на вакцину „Джонсон и Джонсон“. Не пугай меня. Это пройдет за день-полтора, я читала. Еще я читала, что можно выпить обычное лекарство от гриппа, порошок-уходи. И станет легче».
Ферхан тут же оживился и написал еще с пару десятков сообщений:
«Ой, боже-боже бедная! Пускай господь пошлет дождь и заморозки на выходных, чтобы тебе не приходилось поднимать опухшей рукой тяжелую свечу! Эта сволочь не даст тебе выходной, я знаю! Несчастная ты, несчастная. Тяжкие дни тебя ждут».
«Мой желудок словно выворачивается наизнанку. Изжога. Я весь внутри горю. У тебя будет то же самое. Запасись пробиотиками уже сейчас! Будет страшно. Бедная, ты не сможешь работать. Тебе хана».
«Я хожу как черепаха. Я не могу двигаться. Я голоден, но у меня нет энергии, чтобы есть. Я так ужасно чувствовал себя, только когда принимал антибиотики во время бронхита».
«У тебя прививка в пятницу? Ты не сможешь ходить в субботу. И эти сволочи не дадут тебе выходной. Будь готова сражаться за свой выходной! Пусть работают вместо тебя! Не чувствуй себя виноватой, если не сможешь работать. Плохо, я не могу шевелить рукой. Я даже пописать не могу, потому что для этого нужна рука, а рука болит. Бедная ты бедная, у тебя в субботу будет такое же».
«Подруга сказала мне, что она пять дней не могла двигать рукой. Это называется сильный иммунный ответ. Если бы я заболел коронавирусом, я бы мог умереть, с таким-то сильным иммунитетом».
Я в какой-то момент не выдерживаю: «Ферхан, я буду прививаться „Джонсоном“, это другая вакцина, векторная. У нее другой принцип. Тебе в ДНК вживили чип, и там сидит Билл Гейтс. Неудивительно, что это так больно».
Ферхан замолкает до утра.
Утром он пишет: «Я великолепно себя чувствую! Делаю уборку в квартире! Жизнь прекрасна! Еще я связался со своим другом-ученым, и он сказал, что это чушь собачья про модификацию ДНК, ты меня обманула. Он, между прочим, исследовал СПИД и ВИЧ. И вот он написал, что вакцина mRNA не попадет внутрь моей хромосомы и не сможет ничего во мне генетически модифицировать».
Вот она, магическая сила науки.
Тем временем на заводе в Балтиморе неправильно смешали компоненты вакцины «Джонсон и Джонсон», из-за чего 15 миллионов бракованных доз отправились на помойку. Так и представляется некогда победоносный Куомо, под песню «Миллион, миллион, миллион левых доз» грустно глядящий из окна: кажется, не получится отменить пандемию 1 июня, как планировалось.
– Точно в помойку? – уже в третий раз спрашиваю я несчастного сотрудника аптеки, в которую мне сегодня ехать укалываться. – Вы уверены?
– Клянусь, – отвечает он. – Вакцина, которая у нас, приехала сюда напрямую из Нидерландов.
– То есть она точно-точно не балтиморская? – зачем-то переспрашиваю я. – Вы мне даете гарантии, да?
Да, да, я признаю, все мы, миллениалы, немножечко Ферхан.
В то время как модной вакциной «Пфайзер» прививают в нью-йоркской ВДНХ имени Джавитца (там атмосфера вроде футурологичного конгресса: белые колонны, ряды лаково-черных стульев до горизонта, слаженное течение человеческого муравейника, сотни вакцинированных в день), более олдскульную «Джонсон и Джонсон» мне выдали в аптеке старого Грабинера в районе Виндзорские террасы.
Поначалу я подумала, что это антикварный магазин – по полкам было разбросано разномастное барахло, очевидно организованное по цвету. Старик Грабинер тут же позвал своего юного внука, чтобы тот вколол мне вакцину.
– Закатала рукав! – сказал он на плохом английском. – Хаха, мышца совсем нет! Спортзал ходи, мышцу качай! Колоть мышца нет совсем!
Тихий подросток в очках аккуратно вколол мне вакцину и попросил посидеть минут десять на случай анафилактического шока. Шока не произошло, по ощущениям всё это было похоже на укус осы (я однажды чудесным летним днем на кампусе колледжа прислонилась предплечьем к задремавшей на солнечной скамейке осе, это было незабываемо). Старик Грабинер наблюдал за мной с неподдельным интересом, но потом в магазин пришла арабская мама с чудесным фарфоровой красоты огромным младенцем в коляске, и Грабинер переключился на младенца:
– Привет, малыш! При-вет! При-веееет! Что? Ты не говорить еще, да? Тяжко наверное не уметь говорить! И хочешь сказать – а языка нет! Только и можешь, что мычать! Говорить клево! Небось, хочется говорить? А ничего толком и не скажешь!
Пока старик Грабинер упражнял свои речевые травмы на младенце, я получила сообщение от подруги-художницы, живущей на соседней улице: «Пойдем в бар, тут бар на районе».
– Я могу выпить сегодня? – спросила я на прощание у старика Грабинера.
– ДВА-ТРИ БУТЫЛКИ НЕТ, – захохотал он. – Один дринк да! Но куда ты два бутылки! Мышц нет!
В итоге я выпила горячий яблочный сок с капелькой рома – обычный нью-йоркский напиток для запаздывающей весны.
Весь сегодняшний день, пока я бойко продаю свечи, Ферхан кружит надо мной, будто стервятник. Сообщения от него сыплются, как бомбы и фугасы.
«Тебе уже плохо? Тебя тошнит? Голова болит? ИДИ ДОМОЙ, ЕСЛИ ТЕБЕ ПЛОХО! Пусть эти сволочи подавятся! Так им! У тебя уже началась лихорадка? Нет еще? Скоро начнется! У меня огого какая была лихорадка! Меня всего трясло сутки! И тебя потрясет! Я до сих пор лежу лежмя. Спина отнимается, крутит колени. Как там твои колени?»
«Ферхан, – пишу я, – я слышала, что вторая доза „Модерны“ всегда воспринимается хуже и тяжелее, чем первая. Как же ты выдержишь, если ты от первой вот так разваливаешься?»
«Я ПОНЯЛ, – пишет в ответ Ферхан. – ОНИ ПЕРЕПУТАЛИ ВАКЦИНЫ И ВКОЛОЛИ МНЕ ВТОРУЮ ДОЗУ ВМЕСТО ПЕРВОЙ. ВОТ ПОЧЕМУ МНЕ ТАК ПЛОХО».
Господи, Ферхан, даже если бы я хотела тебя выдумать, так замечательно у меня бы не получилось.
Я выдержала! Несколько дней бомбардировки сообщениями: «Ну что?», «Тебе уже плохо?», «Почему ты не слегла с температурой?» и «У тебя хотя бы мышцы болят?».
– Я понял, – в итоге резюмировал Ферхан, так и не дождавшись смерти моей, – тебе просто вкололи плацебо. Это все объясняет.
И правда.
#мыихбольшенепродаем
Депрессивный день: уже в третий раз в бутик заходит радостная восторженная бабушка и бойким шагом направляется к свечному бару, угрожающе крича:
– А вот мы сейчас мадленочек купим для наших канделябров!
Я, облаченная в костюм похоронного клерка (белое, черное, кожаное), говорю специально подготовленным голосом, которым обычно родственникам сообщают о том, что шансов ноль:
– Мне очень жаль. К сожалению, свечей Мадлен, которые вам нужны, которые покороче, у нас больше нет. Ковид их убил. Простите, пожалуйста.
Тут важно сразу же добавить:
– Да, у нас здесь жалкие остатки роскоши: длинные свечи Рояль самых непопулярных цветов. Зеленые, оливковые и коричневые. Но это все, что у нас есть, к огромному нашему всеобщему сожалению. А вот свечей Мадлен покороче нет.
Но нет, эту фразу бабушка редко слышит. Она бойко, с агрессивной почти надеждой говорит мне, указывая на свечи Рояль:
– А это что? Они же у вас ЕСТЬ, а вы говорите, что НЕТ!
Я (виновато):
– Это Рояль, они длиннее, чем Мадлен, и они просто не…
– Так это длинные! – перебивает меня бабушка. – А где короткие?
– Как я уже сказала, мы их больше не…
Бабушка триумфально вытягивает длинную свечу Рояль мрачного коричневого цвета и смотрит на нее, прищурясь.
– А это точно не короткая? Вы уверены, что это – вот именно длинная?
И правда, сравнить же не с чем.
Кое-как справившись с нашествием бабушек, я сталкиваюсь с бойкой девицей в кожаном пиджаке, которая твердо нацелена купить свечи Мадлен даже после моей скорбной похоронной эпитафии.
– А вот там повыше покажите, что у вас в коробке? – командует она. – Вот там, на верхней полке! Это Мадлен, я уверена! Я прямо чувствую, что там у вас коробка Мадлен завалялась! Подайте мне их!
Я (почти в слезах):
– Это Рояль. Я не могу вам их подать, я специально поставила их высоко, чтобы до них было невозможно дотянуться. Все их роняют.
– Ну дотянитесь как-нибудь, я уверена, что это Мадлен.
Тянется за свечами, свечи падают ей и мне на голову, пока мы их подбираем, девица задумчиво скребет их пальцами и говорит:
– Они какие-то длинноватые для Мадлен. А вы можете сравнить их с Рояль, они короче, чем Рояль?
Я:
– Да это точно Рояль, я же их сама туда ставила.
Девица (сравнивает свечи, упавшие нам на головы, со свечами Рояль и видит, что они одинаковые).
Я:…
Девица (возмущенно):
– А свечи потоньше у вас есть? У вас были свечи более тонкие, чем эти. Ну, вы понимаете, о каких свечах я говорю.
Я (киваю):
– Да, Мадлен.
Девица (совсем возмущенно):
– И куда они делись?
Я:…
Похоже, не существует никакого способа объяснить людям, которым нужны свечи Мадлен, что свечей Мадлен больше нет.
Впрочем, мы все всегда застреваем на стадии отрицания. Может быть, где-то там, высоко, на самой верхней полке все-таки стоит наша надежда на хороший светлый год, полный авиаперелетов, концертов, встреч с друзьями. Подайте нам эту коробку, вдруг оно всё там.
Выпившая белая женщина с сильным неопределимым акцентом маниакально хватает все с полок и про каждую вещь спрашивает:
– А это что? А это зачем? А сколько это стоит? А почему так дорого?
Я (учтиво на все отвечаю).
Женщина (пытается дотянуться до восковых бюстов на верхней полке).
Я:
– Простите, пожалуйста, я их поставила высоко, чтобы не было соблазна их хватать. Они такие хрупкие! Извините. До них не дотянуться никак поэтому.
Женщина (таки дотягивается до скульптурки в виде восковой ручки – «Благодать Господня»):
– Да, вы их высоковато поставили!
Роняет скульптуру, пальцы господней благодати рассыпаются по всему бутику.
Я (осторожно хожу по бутику и собираю в ладошку пальцы от благодати).
Женщина (пылко):
– Я у вас куплю целых двадцать свечей! Клянусь! Вот только зайду в машину за кошельком! Я кошелек оставила в машине! А так я собиралась купить двадцать свечей!
Я (меланхолично пытаясь достать закатившийся под стеклянный столик мизинчик):
– Да все хорошо, не парьтесь.
Женщина:
– Я вот прямо сейчас сбегаю в машину и куплю двадцать свечей! Да-да! Я серьезный клиент! Вот прямо две тысячи долларов заплачу! У вас будет для меня скидка на двадцать свечей?
Я (кое-как подцепляю мизинчик, ползая по полу):
– Да, конечно, будет скидка.
Женщина (пытается взять с полки еще один бюст).
Я:
– Пощадите.
Женщина:
– Да я сейчас в машину сбегаю, и принесу кошелек, и тридцать свечей у вас куплю! Только скидку чтобы вы мне сделали большую, ясно?
Я:
– Конечно, сделаю скидку!
Женщина уходит за кошельком в машину, разумеется.
Я (зачем-то присылаю Ферхану фото пальцев благодати).
«Это я, – отвечает Ферхан. – Разбит, уничтожен, разрушен и фактически весь расчленен».
Мы с Ферханом оба родились в середине апреля, чуть ли не в один день. Наш коллективный день рождения прошел прекрасно – мы отправились в Бруклинский ботанический сад. Вообще-то у меня были другие планы, но выяснилось, что Ферхан заранее взял нам билеты в сад и собрался быть там в 12:20, о чем уведомил меня сообщением.
«Я не успею в 12:20, – написала я. – Прости! Это все как-то неожиданно! Я попробую доехать туда Убером в районе 12:30, когда закончу со своими делами. Приеду чуть попозже!»
Конечно, я никуда не собиралась и никакой Убер брать не думала, это была такая отговорка.
Через полчаса Ферхан позвонил мне:
– Ты где? Ты уже взяла Убер? Мы скоро поедем вместе на Убере в Ботанический сад? Уже 12:20! Я уже почти оделся, выбираю пиджак! Я через минуту буду под твоим подъездом!
Я выругалась, наспех собралась, вызвала чертов Убер, который стоил целых сраных 25 баксов – что поделать, не могла же я лишить Ферхана праздника, раз уж он собрался ехать со мной на несуществующем Убере!
Убер приехал молниеносно, за рулем сидел мрачный латиноамериканский парень.
– Подождите минуту, – сдавленно сказала я. – Сейчас подойдет мой друг.
Я набрала Ферхана.
– Тысяча чертей! – закричал он. – Не говори, что мое такси уже здесь! Я выбираю пиджак! Я уже прямо сейчас приду! Боже мой боже, какой мне пиджак выбрать, чтобы тебя порадовать! В узорчики! Я выберу ради тебя узорчики! Какие ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты сейчас же сел в машину, – мягко сказала я. – Она стоит двадцать пять баксов, и сейчас будет еще десятка за ожидание!
– Я ради тебя выбираю красивый пиджак в паттерны, а ты неблагодарная! – завыл Ферхан.
– От паттернов у меня мигрень! – разозлилась я. – Выходи давай!
Через 7 минут Ферхан таки явился – наряженный в кислотных расцветок джинсовый пиджак, украшенный цветущими магнолиями, желтыми тюльпанами и неоновыми мальвами. На нем были круглые канареечные очки, и похож он был на Незнайку из книжки про Солнечный город, а также на молодого Элтона Джона периода съемок в фильме «Томми» Кена Рассела, if you know what I mean.
– Насморк? – радостно прислушался он ко мне. – Это все прививка. Это аллергия на цветение магнолий. Это от свечей аллергия. Бедная ты бедная, загубила твою жизнь эта чертова свечная компания, убили они тебя, измучили. Не жги свечи в бутике, слышишь? Не смей их жечь! Ты же еле живая!
– Это аллегия, – начала я. – К тому же мне на день рождения подарили букет лилий.
– Наверное, это побочки от «Джонсон и Джонсона», – сказал Ферхан. – Ты уже прочитала, что эту вакцину запретили? Она вызывает закупорку мозга, тромбоз сосудов! Все умирают от инсультов. Ой боже, горе какое, у тебя же болела голова как раз, и вот теперь насморк, это точно оно, я читал про синусы сосудов мозга, в носу тоже синусы, это одно и то же, бедная ты, срочно езжай к врачу.
Я не знаю, каково было водителю Убера, но он поставил мне тройбан как клиенту.
В саду мы ходили среди безудержно цветущих магнолий и сакур, пока Ферхан, сам изящно закамуфлированный в цветущий сад и поэтому неразличимый среди всего этого буйства, красочно описывал все варианты моей скорой смерти и пытался сфотографировать меня на допотопный хассельблад старше его самого в два-три раза.
– Ложись туда в яблоневый цвет! – кричал он. – Я сделаю твой прощальный портрет!
Он занес надо мной хассельблад и начал дрожащими руками крутить в нем какие-то чугунные шурупы. Я поняла, что хассельблад сейчас упадет мне на лицо и раскрошит мне все зубы. Какой может быть тромбоз, когда вся кровь уйдет в яблоневый цвет вместе с зубами!
– Не улыбайся! – повторял Ферхан. – Не смей улыбаться. Я ненавижу, когда модель улыбается.
Я зажмурилась, ожидая удара в зубы. Может, когда зубы прикрыты отсутствием улыбки, это как-то спасает, хотя что может спасти человека, который привился «Джонсон и Джонсоном», запрещенной вакциной смерти?
– Я бы уже прямо сейчас звонил своему терапевту, – сказал Ферхан. – И судился бы со всеми.
Кое-как закончив прогулку через три часа (я попросту сбежала), я и правда, накрученная этой тревогой, позвонила своему терапевту и спросила, надо ли мне попить каких-нибудь таблеточек, например аспирина или гепарина или что там дают от тромбов.
– Валерьяночки попить, – сказала терапевт. – И новопассита. И красного вина.
Ну что ж.
Покупатели с нарушенным чувством перспективы – категория отдельная, но частая.
Заходит девушка, выбирает подарок: свечку и колпачок с деревянной подставочкой, чтобы свечка стояла красиво внутри колпачка.
Девушка:
– Она идет вместе с колпачком?
Я:
– Нет, это два разных объекта. Свечка отдельно идет в коробочке поменьше. Колпачок отдельно идет в коробочке побольше. Будет две коробочки, большая и маленькая.
(Как видите, я научена горьким опытом: специфицирую коробочки только в путь.)
Девушка:
– А вы можете сделать, чтобы она шла сразу на деревянной подставочке в колпачке? Чтобы человек разворачивает подарок – а там свеча под колпачком.
Я:
– Это невозможно: свеча весит килограмм и сделана из муранского стекла; подставочка сделана из дерева, а колпачок сделан из хрусталя. Все переколотится к херам. Будет просто гора битого стекла.
Девушка:
– Но вы же выставляете их так – свеча под колпачком на подставочке! Почему нельзя ее так же подарить!
Я:
– Вы можете купить свечу и подставочку, а перед тем как дарить, осторожно вынуть свечу из коробочки, вынуть подставочку из коробочки, поставить свечу на подставочку и накрыть колпачком. То есть самостоятельно установить все красиво. Человек пришел домой – а у него свеча стоит под колпачком!
Девушка:
– Нет, я хочу, чтобы он сам развернул и чтобы внутри была свеча, стоящая под колпачком.
Я:
– Это невозможно. Все переколотится на куски. Понимаете, законы физики, гравитация…
Девушка:
– Очень жаль, что нельзя все упаковать, чтобы свечка стояла под колпачком, но все было в подарочной упаковке, чтобы человек разворачивал.
Я:
– Никто не может. Человечество пока еще не совсем там. Мы пока не можем копировать сознание, победить ковид и упаковать стеклянную свечку внутрь хрустальной сферы так, чтобы она ее не расколотила.
Девушка:
– Ладно, если я куплю отдельно свечку и отдельно колпачок, вы все упакуете красиво?
Я:
– Да, все будет дико красиво! И вы вместе все установите и накроете колпачком!
Приношу большую коробку с колпачком и коробку поменьше со свечой, все заворачиваю.
Девушка:
– Вы можете развернуть коробку со свечой? Мне кажется, что она слишком маленькая для вашей свечи.
Я:
– Не волнуйтесь, в коробочке ровно та свеча, что вы выбрали.
Девушка (мрачно):
– Коробка меньше, что вы мне голову дурите.
Берет свечу с прилавка, триумфально ставит ее рядом с коробкой. Свеча немного меньше коробки.
Девушка:
– Гм, она вроде меньше, но мне кажется, что она больше. Почему?
Я:
– Не переживайте. Всем так кажется. Это какая-то ошибка мозга человеческого. Я с таким сталкиваюсь постоянно. Люди берут свечу, ставят ее рядом с коробкой и не верят, что она туда влезает!
Девушка (ставит свечу на верх коробки):
– Гм, все равно не понимаю. Она туда влезает или не влезает?
Я:
– Клянусь, там внутри именно такого размера свеча!
Девушка:
– Вы не можете развернуть и показать мне ее?
Я:
– Вы расстроитесь и подумаете, что с вами что-то не так. Такое уже было. Вы будете чувствовать себя виновато, что я все разворачиваю и снова заворачиваю. Поверьте мне, я профессионал в области такого рода трагедии.
Девушка:
– Ну пожалуйста.
Ставит свечку рядом с коробочкой, измеряет их пальцами и бормочет: «Странно, вроде она меньше, да. Но почему мне кажется, что она больше коробочки? Почему-то я уверена, что она туда не помещается».
Я (учтиво):
– Вы думаете, я вас обманываю и там внутри свеча ДРУГОГО РАЗМЕРА?
Девушка:
– Нет, я так не думаю, но мой мозг так думает…
Я:
– Вы должны расслабиться. Я вам не лгу. Внутри именно такого размера свеча.
Укладываю в пакет коробку побольше – с колпачком.
Девушка (растерянно):
– А вот коробка с колпачком мне кажется слишком большой…
Я (радостно):
– Вот видите! Это визуальная иллюзия! Просто доверьтесь мне, там внутри ровно тот самый колпачок, который вы покупаете.
Девушка:
– Почему я хочу, чтобы вы всё достали и показали мне?
Я:
– Ну хорошо, давайте я всё достану и покажу вам.
Девушка:
– Не надо. Оно будет такое же, как на дисплее, и я почувствую себя идиоткой.
Я:
– Черт, как же вам помочь.
Да никак, никак, никто никому не может помочь.
Звонок от женщины:
– Здравствуйте, я уже год ищу всюду свечу «Мадемуазель Нитуш» с туберозой. И ее нигде нет! Я готова заплатить любую цену за нее! Может, у вас она есть?
Я:
– Не поверите, у нас она и правда осталась, ровно две штуки. Дело в том, что мы перестали выпускать «Мадемуазель Нитуш», потому что тубероза – такой довольно специфичный аромат, ну и вот у нас осталось только две, они даже официально уже не продаются.
Женщина:
– Боже мой, вы меня спасли! Такое счастье! Я уже год искала «Мадемуазель Нитуш», я реально была готова отдать любые деньги за нее, это моя любимая свеча, от ее запаха я делаюсь счастливой, это буквально свеча счастья и любви! Вы не представляете, как вы меня осчастливили! Пожалуйста, пришлите мне обе оставшиеся свечи! Больше у вас нет?
Я:
– Нет, только две. Я рада, что я смогла вам помочь!
Женщина:
– Не то слово! Вы меня просто спасли! Две последние свечи! Какая удача! Как мне повезло!
(Оплачивает свечи; в тот же день я присылаю женщине оставшиеся две мадемуазели.)
Через 3 недели от нее приходит письмо:
«Здравствуйте. Я недовольна вашим клиентским сервисом и уже написала жалобу в Париж. Мне пришла по почте ваша свеча, и вот я заметила, что через некоторое время в ней чуть-чуть на миллиметр отклеился золотой ярлычок. Я прилагаю фотографию. Как вы видите, золотой ярлычок там чуть-чуть отклеивается. Это совершенно недопустимо для такого бренда, как ваш. Эта дефективная свеча мне не нужна, и я требую срочно заменить ее на такую же, но хорошую».
Все-таки нет, не повезло. А могло бы и повезти.
Этот день должен был быть особенным. Я готовилась к нему. Я ждала его и боялась его. Я репетировала события этого дня вот уже две недели и всё не могла отрепетировать.
Потом я этот день малодушно откладывала. Я отложила его на один день, а потом на еще один день. Потом я отложила его на выходные (субботу и воскресенье). Потом я отложила его на свои собственные выходные в бутике (понедельник и вторник).
А потом настал момент, когда откладывать этот день было технически невозможно.
И я решилась.
Решилась сообщить директору по продажам всея Америки Франсуазочке и парижским начальникам о том, что я ухожу с работы, потому что я получила предложение от американской медиакомпании поработать у них журналистом-редактором.
Сообщать о результатах этой немыслимой драмы и внутренней борьбы, происходившей в моем измученном сердце последний месяц, нужно было за две недели до моего ухода как минимум. Не потому, что этого требует контракт (в Нью-Йорке многие работают по соглашению доброй воли – это значит, что ты можешь уволиться в один день; но и тебя могут уволить в один день, все честно!), а потому что так правильнее.
И вот больше тянуть было нельзя: сейчас или никогда.
«Приеду в бутик, – решила я. – И сообщу уже оттуда».
Подходя к бутику, я заметила, что вокруг него стоит пять полицейских машин с мигалками и все оцеплено, и всюду бегают туда-сюда озадаченные полицейские. Это напоминало мой кошмарный сон. Полицейских было человек 20.
Да, да, стала мрачно фантазировать я, сейчас я подойду к бутику и увижу, что там сработала сигнализация и вся эта полиция там именно потому, что нас ограбили в тот самый день, когда я решила уволиться!
Действительно, сигнализация была активирована, и бутик нежно переливался в рейв-стробоскопах ее космических лучей, подсвечиваемых красно-синими полицейскими всполохами.
Я тут же с облегчением поняла: я литературный персонаж! Давно следовало догадаться! Или персонаж сериала, который пишет какой-то пьяный студент. Все эти дешевые, глупые сценарные ходы. Идиотски притянутые за уши события. «Именно в тот день, когда она решила уволиться, магазин ограбили. Как теперь она сообщит работодателям о том, что она увольняется? Ведь между этими событиями явно есть связь».
Идиотские сериальные правила настолько меня взвинтили, что я, даже не заглядывая в бутик (то, что там внутри, уже давно прописано в сценарии, рассудила я), тут же пошла прямо к полицейским в их бойкую толпу, растолкала их локтями и сказала:
– Ну что! Давайте! Рассказывайте! Это мой бутик! Это я там работаю! Что произошло?!
Полицейские посмотрели на меня озадаченно.
– Какой бутик?
– Ну, вот этот, – я указала рукой. – Где сработала сигнализация. Тот самый бутик!
– Сработала сигнализация? – пустыми голосами спросили полицейские. – Когда?
Я замялась:
– Ну, вам же известно когда. Вы же тут поэтому?
– Нет, не поэтому, – ответили полицейские. – Мы здесь потому, что в соседнем доме на втором этаже сейчас произошло убийство, человек зарезал человека, двадцать ножевых ранений. Так что отстаньте от нас со своим бутиком, хорошо?
Я развернулась и, пошатываясь, пошла к бутику. Он был заперт, но сигнализация переливалась и сияла. Я вошла вовнутрь, набрала код, отключила стробоскопы и позвонила в офис секьюрити.
– Да, у вас сработала сигнализация, – устало сообщили мне. – Вчера, в час дня. Полиция приехала, магазин был закрыт, внутри никого не было. Они постучались, никто не открыл. Ну и все. И что у вас там? Вынесли все?
– Да нет, – я оглянулась. – Все в идеальном состоянии. Никто в бутик не врывался. А почему сработала сигнализация?
– Вы должны обратиться в полицию, – сообщили секьюрити. – Мы эти вопросы не решаем. Это уже полиция решает. Спросите у полиции. Найдите местную полицию и спросите.
– У местной полиции другие проблемы, – сказала я. – У нас тут люди на районе друг друга режут, и вся полиция сейчас занимается этим вопросом. Мне неловко говорить с ними о сигнализации, когда смерть повсюду и кровь еще не высохла.
– Вы должны вызвать полицию, – мягко повторили секьюрити. – У вас сработала сигнализация. Поговорите с полицией. Там рядом где-нибудь есть полицейские?
– Есть полицейские! – сказала я. – Пару десятков. Но они все заняты убийством.
– Обратитесь к ним, – сказали секьюрити и положили трубку. Я посмотрела на полицейских, они отвернулись.
Изучив бутик, я пришла к выводу, что в него никто не вламывался.
Почему сработала сигнализация? О, я прекрасно знаю, почему она сработала. Я видела это сто раз, когда закрывала бутик. Это рано или поздно должно было случиться, и вот оно случилось.
(Мимо темного закрытого бутика проходит парочка туристов-покупателей, заглядывает в окошечки, но внутри темно и ничего не видно. И не у кого спросить: вы открыты? Туристы беспомощно оглядываются, видят табличку «закрыто», но с надеждой решают проверить: а вдруг все-таки открыто! Немного подергав дверь, они понимают: есть вероятность, что закрыто. Но вдруг все-таки открыто! Поэтому они решают побиться в дверь всем своим весом, чтобы наверняка выяснить, открыт ли темный бутик с запертой дверью! Вдруг он все-таки открыт! Где-то на пятом-шестом ударе включается сигнализация. Покупатели, удивленные, убегают.
Да, я повторяюсь! Но да, я правда такое видела множество раз! Просто обычно вместо сигнализации из тьмы бутика выплывала я в пальто и спрашивала: «что происходит?», неизменно получая в ответ вопрос: «вы открыты?». Неужели, неужели эти эпизоды в моей жизни закончатся?)
Я забежала проверить бэкстейдж, подергала все внутренние двери, проверила почту, открыла кассу.
В бутик заглянула соседка, пожилая итальянка с трехногой собакой.
– Видели, что тут случилось? Мужик женщину зарезал! Вон там, на втором этаже! Зарезал нафиг! Двадцать ножевых! Беспокойные люди были, проблемные. С ними всегда проблемы были. Ой-ой, беда!
Я вдруг поняла, о ком шла речь. Это была немолодая белая пара с чудовищным южным акцентом: они регулярно сидели на моем крылечке, курили и ругались то друг с другом, то по телефону с воображаемыми врагами. Обычно с воображаемыми врагами ругался именно мужчина – мне приходилось часами работать под южный акцент его проклятий; я напитывалась ими, будто дождевой водой, и иногда на автомате разговаривала с клиентами с таким же ярким южным акцентом (пару раз я даже сказала «Aye!» вместо «Yes»).
Все, район уже никогда не будет прежним: я это осознала еще неделю назад, когда огромная бежевая питбулиха героинового торчка Стива, в дни просветления работающего в Whole Foods кассиром, внимательно глядя в упор мне в глаза, вначале кропотливо выкопала с нашей клумбы все анемоны, а потом посрала на них сверху, не отводя взгляда.
Этот момент настал.
Я села на крыльцо и набрала телефон Франсуазочки.
– Франсуаза, только не пугайся, пожалуйста, – сказала я. – У меня есть три новости, но они никак не связаны друг с другом, хотя все три плохие. Первая – в бутике в мое отсутствие сработала сигнализация и приезжала полиция. Вторая – полиции уже не до этого, потому что наш сосед только что зарезал соседку. И третья – я увольняюсь через две недели.
– Окей, – сказала Франсуаза.
И я впервые в жизни ей позавидовала.
Да, да, я хочу иметь такую же выдержку и хладнокровие.
Свечи апокалипсиса пылают и чадят в моем разбитом сердце, и я, если честно, очень переживаю, что увольняюсь. Как будто бы я оставляю позади персонажа, к которому я уже привыкла (и этот персонаж – я сама).
– Да, и правда, – сказала мне мама, когда я вывалила на нее все эти переживания, – зачем ты училась на журфаке вообще? Вот дурацкая была идея. Теперь тебе приходится работать журналистом и редактором. Надо было идти на экономиста, если ты так любишь бутики!
Но как быть со всем, что происходит вокруг? В частности, с запоздалым осознанием Франсуазочкой того, как много всего я делала и как тяжело заменить меня одним-единственным человеком!
Да какое тяжело – невозможно. Никто не хочет работать в бутике менеджером, продавцом и всем сразу. Поэтому я сама предложила озадаченным французским боссам, что поработаю по выходным, пока не найдется достойная мне замена. К тому же так мне самой легче – я уже заранее полна ностальгии и ужаса перед потерей такой клевой идентичности и страха перед неведомым. Я же, оказывается, часть города Нью-Йорка! Я призрак этих улиц! Я нейборхудная веха! Я городской столбик и дымящая гейзером авария парового путепровода на улице Бауэри! Я дом, где вырос Мартин Скорсезе! Гори, пылай, моя свеча.
Франсуазочка все-таки оказалась поражена случившимся – от отчаяния она разрешила мне забрать все тестеры «Кармелитки» и «Пылающего куста», все равно мы их больше не продаем. Горит сарай, гори и хата. Уходим вместе с кармелиткой, под ручку. Не будет теперь ни меня, ни старых мшистых стен. Наши имена вписаны в историю.
Помимо мамы, я достаю своих нью-йоркских подруг немыслимыми переживаниями:
– Да, это журналистская работа в хорошей компании! Да, я туда идеально подхожу! Да, я еще в декабре заполнила анкету, но в основном из любопытства, я даже не думала, что мне вдруг позвонят в апреле и скажут: мы вас берем! Мне просто было интересно, как проходит найм в компаниях Такого Плана! Это же уникальная возможность все испытать на себе! Я вот точно так же однажды устраивалась в Гугл, чтобы сходить на интервью в Офис Гугла и посетить Знаменитый Буфет Гугла!
Подруга 1 (ненавидит меня).
Я:
– Но как же свечи любимые! Понимаешь, я же еще веду блог! Там десять тысяч читателей! Они каждый день ждут новую серию! Я же не буду вести блог новой работы, это обычная журналистская работа. То есть я просто исчезну. Эта моя идентичность растерянной белорусской писательницы, которая училась в художественной школе и притворялась экстравертной свечной королевой, – она просто исчезнет! Мне ее так жалко, она была такая смешная! Я как будто перестаю быть персонажем с нью-йоркских улиц. Буду сидеть дома, редактировать новости. Это как смерть!
Подруга 2 (ненавидит меня).
Я:
– Да, зарплата в два раза больше, чем в свечах. Но это не то чтобы огромная зарплата! Просто свечи платили мне мало. Но это нормально! Я вообще не ради денег там работала. А ради искусства, можно сказать! Да это была идеальная работа вообще!
Подруга 3 (деликатно напоминает мне, как я звонила ей вечерами в слезах и жаловалась на то, что не могу закончить упаковку пяти десятков новогодних посылок, что у меня болит спина и распухли ноги, что у меня синдром контактного зоопарка и я не могу больше смотреть на людей и говорить с ними).
Я:
– Это были просто досадные мелочи, капельки свечного дегтя в бесконечных потоках сладкого свечного меда!
Подруга 4:
– У тебя начинается удивительная новая история!
Я:
– Вовсе нет! С каких это пор работа в медиа – это удивительная новая история! Вот попробуй в одиночку свечным бутиком поуправляй два года – вот это и правда удивительная новая история!
Подруга 4 (считает, что я сошла с ума).
Как ни странно, момент принятия наступил у меня, когда я прочитала книгу японской писательницы Саяки Мураты «Человек-комбини». Сама писательница тоже работала в магазинчике. Более того, она не уволилась оттуда окончательно даже после того, как книга получила кучу премий и прогремела на весь мир. По ее словам, подработка в обычном магазинчике на углу вдохновляет ее как автора. А между выбиванием чеков и возвратов она иногда подписывает свои книжки фанатам. Ну, или это я уже додумала. Во всяком случае, именно ее книга помогла мне успокоиться: все наши прошлые идентичности никуда не исчезают. Персонаж вечен, а писатель – не очень.
В разгар того, как я пытаюсь объяснить Париназ – помощнице Франсуазы, замдиректору по продажам всея Америки, – как правильно продавать свечу на случай, если они так и не найдут нового сотрудника, в бутик вдруг забегает моя однокурсница из Бард-колледжа, известная художница и авангардная кинематографистка Джордан.
Джордан:
– Привеееееет! Как делааааа?
Я (в восторженном шоке):
– Боже мой! Привет! Так рада тебя видеть! Что ты тут делаешь?
Джордан (веселым издевательским тоном):
– А я вот шла мимо и подумала, не хочу ли я свечууууу! Ведь у вас тут супермодные свеееееечи! Даааааа?
Я (с хохотом):
– О даааа! У нас тут отличные модные дорогущие свееееечи, хахаха! Каждая по сотне баксов минимум! Роскошь и сияние буржуазии!
Джордан (сделав серьезное лицо и искусно имитируя крякающий говор богатых белых девчонок):
– Ну что же, мадааааам, давайте вы мне покажете свою коллекцию! Что у вас тут есть из ароматических свечееей?
Я (подыгрывая ей):
– О да, мээээм! Вот у нас тут есть замечательная свеча «Команданте Че», она пахнет кубинской революцией, кострами и отрубленными руками! А вот у нас свеча «Половицы Версаля», она пахнет – вот как ложишься на пол и лежишь, и ничего больше не хочешь, и такой приятный запах пыли и тлена. А вот «Марокканский чай», и все такие же богатые клевые мэээм, как вы, обычно выбирают именно «Марокканский чай», потому что это уютненький удобненький модненький запах с ванилькой, хахаха! А вот свеча «Дюшан» – как сказала одна прекрасная литературный критик, она пахнет Дюшаном, поэтому я ее так называю! Но сейчас, в свете весны, она пахнет не Дюшаном, а Элюаром! Элюаром! Не пройдите мимо остатков «Интернационала» – он пахнет пролетарскими ботами, которые топчут чуткий ландыш и томик «Капитала» Маркса – именно это нарисовано на ее упаковке, видите? Вы же читали «Капитал», мэм? Вы же оканчивали крутой левый колледж, мэм?
Джордан (закатывая глаза и продолжая имитировать крякающую богатую белую девочку):
– Ну да, ну даааа. Спасиииибо, а что у вас есть в ценовой категории пониже?
Я (продолжая подыгрывать):
– Для нищих и малоимущих, которые «Капитала» не читали, но являются его героями и персонажами, у нас есть петит-свечи «Грейпфрут и вялая магнолия», «Подгнивший жасмин» и «Закатившаяся под шкаф мандаринка, обнаруженная во время переезда», чудесная замена отмененным мшистым стенам – ах, как хороши были стены! Как жаль, что я уже скоро не буду работать в этой богадельне! Я увольняюсь, и сердце мое разбито!
Джордан (с кислым интересом):
– Оооо, надо же! А куда вы переходите? К конкурентам?
Я (безразлично):
– Да нет, там работа по моей обычной специальности.
Джордан (с наигранным интересом, скрывающим полное безразличие).
– А какая специальность-то?
Я (удивленно):
– Журналистика и писательство же! Хахаха, ты так смешно имитируешь богатую глупую девочку из высшего света! Мне будет не хватать вот таких каждодневных разговоров, когда я уволюсь!
Джордан (вежливо):
– Спасибо! Я пойду поищу свечки еще тут на районе в других бутиках, но я учту опции, которые вы мне предложили, и я к вам обязательно вернусь!
(Уходит.)
И только после этого я с ужасом понимаю, что это была не Джордан.
Сраные маски, сраный ковид, все эти одинаковые неразличимые чужие лица, как я это все ненавижу. И нет, конечно же, она не вернется в этот бутик больше никогда.
Очень милая и симпатичная японская семья: мама, папа и невероятно славный малыш лет двух в колясочке. Мама и папа долго и придирчиво выбирают свечу, малыш выползает из колясочки, бегает по бутику и пытается дотянуться до свечных колпачков, которые сияют над его головой и жаждут сокрушения.
Мама (осторожно оттаскивает малыша от свечного колпачка, который почти свалился ему на голову вместе с килограммовой свечой).
Малыш (привычно и с удовольствием падает на пол, начинает негромко гудеть и стучать ногами и руками по полу, поглядывая на маму снизу).
Мама (безразлично отходит и медленно нюхает свечу «Корсика» с инжиром и сосновым бризом).
Малыш (начинает выть, как сирена, и стучать ногами по полу сильнее).
Папа (маме, сдержанно и неторопливо):
– Мне не очень нравится сосновый бриз, он резкий. Я за «Сады Марии-Антуанетты», там очень выраженная гардения, такая терпкая.
Мама (папе, задумчиво):
– А что ты думаешь про свечу «Дюшан»? У нее такой банный запах, будто сенокос.
Малыш (воет, как десяток полицейских и пожарных машин, начинает кататься по полу).
Я (благоговейно):
– Слушайте, может быть, вам нужна пом…
Мама (спокойно, вообще не глядя на малыша):
– Да, нужна. Мы хотим, чтобы наша ванная не пахла, как сосновый бор, но и удушливая цветочность нам не подходит. Что-то легкое, цитрусовое, может быть. Вы могли бы показать нам коллекцию цитрусов?
Я (пытаясь расслышать ее из-за криков малыша, который уже закатился под стеклянный столик и буйствует прямо под ним, судя по лязгу канделябров).
– Да, конечно. Вот эти синие свечки цитрусовые: мандаринка, грейпфрут…
Папа (спокойным голосом):
– Грейпфрут тоже часто бывает слишком резким. Нам нужны мягкие нотки.
Малыш (орет так, что все металлические и стеклянные предметы в бутике резонируют с его воем, и катается быстро-быстро, как демонический рулон, по всему периметру бутика).
Мама (привычно и виртуозно переступая через малыша, как будто он перекати-поле или камни на дороге):
– А, вот эти синие… Ну что ж, они выглядят симпатично. Не слишком ли сладкий запах?
Снаружи бутика стоят около пяти других покупателей. Зайти они боятся, потому что по бутику с безумной скоростью катается истерящий малыш. Также в бутике очень громко. Всякий раз, когда малыш набирает в грудь воздуха, его родители используют паузу, чтобы сказать что-нибудь важное:
– Гиацинты пахнут дождем, они слишком влажные.
– К этому мандарину примешивается иланг-иланг, это правда?
– А покажите нам еще эти вот беленькие свечи, они тоже с цветочными нотками?
Малыш орет так, что у меня немного подкашиваются ноги, но я понимаю, что, если я на него гляну или обращу внимание, родители будут недовольны.
Я:
– Смотрите, может быть, мы его отвлечем через…
Мама (строго и неторопливо):
– Покажите нам еще все, что содержит в себе ландыш. Все-таки май месяц! Хочется легкости и красоты!
Папа (ловко переступая через малыша, локомотивом прокатывающегося под его ботинками уже в двадцатый раз):
– Дорогая! Вот мне нравится очень эта гвоздика с гардениями и кокосом! Называется «Шестое чувство»!
Около входа в магазин, тем временем, скапливается толпа. Зайти никто так и не решается.
Ровно через 7 минут кто-то словно нажимает кнопку, малыш успокаивается, поднимается с идеально чистого пола, садится в колясочку.
Мама:
– Да, и заверните нам «Шестое чувство» с бантиком красивым.
Папа:
– А что у вас еще есть с такой же ванильной нотой?
Всё, что у нас есть, – ничто по сравнению с вашей железной волей, выдержкой, терпением и любовью, конечно же, любовью.
В один из прощальных моих рабочих дней за мной заходит Ферхан – то ли выслеживал, то ли шел мимо; с ним вообще все непонятно (репортаж о всплеске морбидных переживаний, связанных с его второй дозой «Модерны», я опущу).
– Бедная ты! – говорит он, наблюдая, как я с сероватым лицом вываливаюсь из бутика в ледяной май, будто мохнатая бабочка-ночница, которую поутру стряхнули с покрывшейся инеем дачной двери. – Совсем от тебя ничего не осталось. Супостаты! Тянут жилы из тебя! Много наторговала? Так и знал! Тысячи свечей, тысячи долларов, не ходила на обед!
Я устало машу руками перед лицом: у меня синдром контактного зоопарка, как я это сама себе объясняю, стащив формулировку у подруги Веры. Знаете, вот в контактном зоопарке есть такой хорошенький зайчик или козлик, которого дети затискали до невозможности, и вот он молчаливо козлится (или зайчится) в углу и тихо скалит (клыки? что там у зайчика и козлика?) – отчаяние и беспомощность свою тихо скалит, вот.
– А я, наверное, скоро умру, – огорошивает меня Ферхан. – Нет ни в чем радости, сил нет, жизни нет. Из квартиры выгоняют, счет за газ двести баксов, руммейты пидарасы, лендлорд мудак, рента заканчивается. Буду жить на улице? У подруги в Пенсильвании? Не знаю где. На улице, в тлене, в пустоте. Моя жизнь заканчивается. Уеду из Нью-Йорка. Буду жить в Лос-Анджелесе. Я рожден для Лос-Анджелеса, правда?
– Правда, – киваю я. – Я вижу тебя на Санта-Монике среди пальм в том ярко-розовом цветастом жакете.
– Только я себя нигде не вижу, – отвечает Ферхан. – Моя жизнь безвозвратно просрана. Мрак и пустота. Я смотрю на себя в зеркало и ненавижу себя как биологический вид. Этот город меня убивает. Ничто не способно меня порадовать. А тебя я вижу в этом богом проклятом месте, в этом рассаднике порока, и мне становится еще больнее.
Я набираю воздуха в легкие и говорю:
– А я увольняюсь.
У Ферхана мгновенно меняется выражение лица.
– В смысле? Ты СОБРАЛАСЬ УЙТИ?
– Да, я нашла другую работу. По специальности. Журналистом.
Ферхан садится на крыльцо и хохочет. Я никогда не видела его таким счастливым. Вообще, я ожидала совсем не такой реакции.
– Ферхан, – трогаю его за плечо. – Чему ты радуешься? Ты же говоришь, что ты никогда не вернешься в эту богадельню. Ты все-таки хочешь сюда, да? Ну что ж, дорога открыта. Нового менеджера еще не нашли.
– НЕТ! – кричит Ферхан. – Я РАДУЮСЬ ЗА ТЕБЯ, А ЕЩЕ РАДУЮСЬ, ЧТО ОНИ ПОЛУЧИЛИ СВОЕ! ТЫ ЗА МЕНЯ ОТОМСТИЛА! ЭТО БЫЛО В МОЕМ ГОРОСКОПЕ! Месть за мои страдания! Я счастлив, что мои враги получили по заслугам! Сколько раз они меня увольняли! Я всю душу, все сердце им отдал – и как они со мной поступили? А ты отомстила за меня. Я счастлив! Я больше не хочу умереть!
Я (мрачно):
– Я думала, ты радуешься, что займешь мое место. Сбудутся твои мечты.
Ферхан (хохоча):
– Мои мечты – это МЕСТЬ. И ОНИ СБЫЛИСЬ! Господи, какое счастье! Срочно собирайся, пойдем, я куплю торт! У меня не будет времени его приготовить, но я тебе его куплю! Какой торт ты хочешь? Пойдем с тортом гулять в сад!
Я (в панике):
– Я еще не выхожу. Мне надо собраться, одеться, вынести мусор.
Ферхан (прельстиво):
– Я подожду.
Когда я выхожу через 10 минут, он сидит там же, но с клубнично-сливочным тортом из Whole Foods. Выглядит он счастливым, словно выиграл в лотерею.
– Мои враги повержены! – сообщает он, вручая мне торт. – Я счастлив. Я останусь, пожалуй, в этом городе, чтобы наблюдать их окончательный крах, распад и умирание.
Я совсем теряюсь:
– Может, ты все-таки наберешь Франсуазочку и спросишь ее, не нужен ли им менеджер или…
– НИКОГДА! – хохочет Ферхан, погружая в торт неведомо откуда взявшийся ассасинский тесак. – ОНА У МЕНЯ ЗАБАНЕНА.
Я задумываюсь:
– А откуда у тебя деньги на торт?
– Анемплоечка, – улыбается Ферхан. – Мне удалось ее продлить! Зачем мне идти в твою богадельню, если я снова могу каждый день гулять в парке, фотографировать пионы, кормить уточек хлебом, а тебя, замученную французскими эксплуататорами беларуску – жирными кремовыми тортами! СКАЖИ РАБСТВУ НЕТ!
Ох. А ведь это могла бы быть и я. Валяться в пионах, есть торты, пить утреннюю росу. We could be like they are, come on baby.
Жизнь превратилась в веселую нью-йоркскую драму: по будним дням я редактор и журналист, а в выходные смиренным зайчиком мчу в любимые свечи, которые уже месяц как не могли найти мне достойную замену. Так я помогаю бутику совсем не загнуться, пока Франсуазочка пытается нанять нового менеджера.
Оказалось (а я подозревала), что на мою зарплату практически невозможно найти не то что менеджера, а даже обычного продавца.
Пару раз я искренне намекала Ферханчику на то, что было бы неплохо ему помириться с Франсуазой и попробовать вернуться в наш скорбный храмик, но он только брезгливо хохотал:
– Пусть мучаются! Пусть горят в аду эти свечи! Вот как они относятся к людям – пусть теперь и с ними это все произойдет! Они уничтожили мою жизнь – теперь за ними пришла карма!
(Да, я знаю, что анемплоечка развращает людей. Отчасти по этой причине в постпандемическом США подорожала еда в ресторанах – уволенные во время локдауна сотрудники теперь не очень-то хотят возвращаться, если их не приманить зарплатой, превышающей золотые горы анемплоечки.)
В прошлую субботу я смиренно стояла за прилавком в окружении четырех самодостаточных китайцев, пожилой дамы, мрачно изучающей бутылочки с духами, и веселого черного парня с бокалом зеленого смузи и букетом таких же зеленых кувшинок в руках.
С пожилой дамой у нас возникла некоторая проблема ступора и непонимания.
Дама (изучив ассортимент духов по моему художественному описанию):
– Можно я попробую вот эти духи?
Я (радушно; я теперь со всеми радушна, потому что все происходящее как бы подернуто светлой грустью прощания):
– Да, это «Средиземноморье», цитрусовые с сандалом, они потрясающие, ужасно свежие, попробуйте!
Дама (смотрит на меня и выжидающе молчит).
Я (восторженно киваю):
– Они очень хорошие!
Дама (мрачно):
– Я бы хотела их попробовать, побрызгаться ими. Можно?
Я (радостно):
– Конечно!
Дама (молчит и снова выжидающе смотрит на меня).
Я (зависаю):
– Можно-можно! У нас нет никаких ограничений, и брызгаться духами можно!
Дама (совсем мрачно)
– Я бы хотела ими побрызгаться, да!
Я (совсем непонимающе):
– Конечно же, вы можете это сделать!
Дама (молчит и смотрит на меня).
Я (радостно):
– Вы можете взять их и побрызгать себе на запястье!
Дама (теряет интерес, мрачнеет лицом и уходит, страшно недовольная).
Парень с букетом зеленых кувшинок подходит к прилавку и тихо говорит мне:
– Ты что, не понимаешь? Она хотела, чтобы ты взяла ее за руку и ОБРЫЗГАЛА ЕЕ ЗАПЯСТЬЕ ее духами. Поэтому она так реагировала! Эти люди привыкли к такому обращению!
Я (восторженно):
– ДА ЛАДНО!
Парень (заговорщицки):
– Прекрасный магазин! Как давно вы в нем работаете?
Я (смотрю ему в глаза):
– А я в нем уже не работаю. Я уволилась. А ты почему спросил?
Парень:
– А у меня завтра интервью на должность менеджера этого бутика.
Я:
– Господи, ну наконец-то. Мы тебя нашли.
После тяжелой недельки на новой работе в субботу радостно бегу в любимые свечи. Это мой очередной последний день. Я всегда представляла свой последний день в свечах как-нибудь романтично: вот я тайком открываю оставшуюся еще с давних времен бутылку «Вдовы Клико», к которой Франсуазочка запрещает прикасаться, пусть и не она ее покупала, включаю Florence And The Machine и мысленно дарю Флоренс все отсутствующие свечи Мадлен, грустно и пьяно кружась с шатким посеребренным канделябром среди зеркальных стен. Но у меня уже было около пяти последних дней, и все как-то не заканчиваются мои последние дни, и никакой возможности воскружения с канделябром мне не предоставилось.
Сегодня, вероятно, самый последний, потому что Тайрелла таки берут на работу, ура.
Тайрелл – тоже писатель, а также сценарист и профессиональный актер. Он мечтает сняться в фильме с Морганом Фрименом. Мне кажется, у него все получится, потому что у этого бутика, как я теперь вижу (мой роман уже опубликован), хорошая карма в смысле пристанища творческих людей в промежуточной, лиминальной стадии. Я счастлива, что передаю бутик тоже творческому человеку, потому что во всем этом пылает и тлеет какая-то удушливая сентиментальность и жестокая целесообразность. Тем не менее, когда я прихожу в бутик в субботу, я не чувствую счастья, а только тоску, ностальгию и нежность – пыль на полочках, о господи! Канделябрик семидюймовый закоптился, надо почистить! Духи «Мать сыра земля» выдохлись, надо обновить! Бедный одинокий бутик, ты без меня совсем зачах!
Пока я, обливаясь слезами тоски и любви, драила стеклянные колпачки, в бутик пришел высокий белый парень с пакетами из соседних бутиков и попросил завернуть ему пороскошнее инжировую свечу. Завернув свечу в сто слоев хрустящих бумаг с иллюстрациями Лоренса Майнотта и упаковав ее в пакет цвета немыслимой океанической сини с золотым тиснением пчелы животворящей, я получаю вопрос:
– А спички с ней идут?
– Что?
– Спички идут со свечой?
(Теряюсь, словно оказавшись в прошлом.)
– Нет, спички не идут.
Парень вздыхает.
– Тогда не могли бы вы дать мне бутылку воды?
Я (ошарашенно):
– Воды?
Парень:
– У вас есть бутылка воды?
Я (смотрю на свою бутылку воды, которая стоит под столом):
– Есть…
Парень:
– Дайте мне одну.
Я:
– Я не могу, извините. Это моя бутылка…
Парень (разочарованно уходит).
Моя ностальгия (немного затихает).