Заходит пара, девушка и парень, белые. Обычно с белой парой нужно сразу вступать в беседу, иначе они будут тихо мыкаться по углам, мурлыкать, колотить стаканчики и вполголоса шептать: «Ммм! „Марокканская мята“! Ммм! „Скрипучие половицы Версаля“! Ууу! „Средиземноморские сады“!»
Я:
– Здравствуйте, как поживаете, как прошли праздники?
Парень:
– Отлично! Ой, что это у вас! Бюсты! (Девушке.) Смотри! У них бюсты! Ваще трындец круто! Все исторические фигуры! Во глянь – Наполеон! Людовик Четырнадцатый! Мария-Антуанетта! Офигеть! (Мне, с заговорщицким выражением лица.) А почему так мало фигур? Я хочу, чтобы был Иоганн Себастьян Бах! Почему нет Баха?
Я:
– Потому что он из Германии, а у нас французский бутик.
Парень:
– Ну и что, какая разница, это же все равно один хрен Европа.
Я:
– Вы сейчас озвучили все мои самые ужасные стереотипы про американцев.
Парень:
– Черт! Я пошутил!
Я:
– Нет, вы сами знаете, что не пошутили.
Парень:
– Нет, нет, сделайте французские бюсты! Мишель Фуко! Жиль Делез! Жан-Поль Сартр!
Я (молчу).
Парень:
– Жан Бодрийар! Жак Деррида! Феликс Гваттари! Этот, как его. Жак Лакан!
Я (молчу).
Парень (почти плача):
– Бруно Латур!
Я (вздыхаю):
– Ладно. Вы прощены.
Пара веселых и чуть подвыпивших богатых армянских американок, ужасно шумных, увешанных пакетами.
– Хахаха, класс, это свечи! Офигеееть, ароматические свечи! Ну ващеее! Смотри, какие у них тут свечи, аааааа! (Мне, свысока.) Скажи, правда, тебе жалко, что ты не можешь нам их продать, потому что у вас запрещено нюхать, ахахаха! А мы должны знать, что покупаем!
Я:
– Почему же не могу. Могу продать, и нюхать не запрещено.
Девочки:
– Да лаааадно! Ну давай тогда! Продай нам что-нибудь! Расскажи, почему же мы должны купить эти свечи!
Я:…
Девочки:
– Это тест для тебя! Давай!
Я (внезапно совершенно искренне):
– Мне не нравятся такие тесты.
Девочки:
– Ну тогда мы не купим ничего!
Я (мрачно, указываю на свечу «Империал»):
– ЭТО ЛЮБИМАЯ СВЕЧА КИМ КАРДАШЬЯН.
Девочки:
– УААААУ ДА ЛАААААААААДНО!
Я:
– Абсолютно! Она в Инстаграме написала об этом. Но вам эта свеча не понравится.
Девочки:
– Ахахахаха, серьезно? Ким Кардашьян, ггг, ваще зашибись, прааааавда? И чё? Мы ее щас купим?
Я:
– Нет, она вам не понравится, вот понюхайте.
Девочки (нюхают свечу):
– Блиииин, фууууу, она пахнет ГОРЕЛЫМ ЖИВОТНЫМ!!!!
Я:
– Я же говорила, что не понравится! Мне кажется, что Кардашьян наврала. Хотела выпендриться в Инстаграме тем, что покупает крутые французские бренды, и упомянула наугад название свечки – а это самая сложная свеча, она не для каждого.
Девочки:
– ГОРЕЛОЕ ЖИВОТНОЕ, БУЭЭЭЭЭ.
(Речь о моей любимой свече, которая пахнет, между прочим, пылающими торфяниками, прелой сосной и лежалым ладаном.)
Я:
– В общем, вам не подходит.
Девочки:
– А вот эта соседняя свеча чем пахнет? ОЙ БОЖЕ МОЙ, ФУУ, ОНА ПАХНЕТ БАБКОЙ!!!
Ну, не горелой бабкой – и то хорошо.
Ну что ж, случилось то, чего мы все ждали, – в бутик пришел Дэвид Седарис, знаменитый писатель.
Мы уже давно подозревали, что писатель Седарис когда-нибудь придет к нам. Как я уже упоминала, два года назад он похвалил наш бренд во время выступления на выпускном в Оберлинском колледже. Это такая традиция, кто не знает, – на выпускных церемониях в серьезных колледжах всегда выступают какие-нибудь селебрити. В Бард Колледже, где я окончила магистратуру, например, в 2020 году должен был выступать с напутственным спичем Дэвид Бирн, но случился корона-апокалипсис и Бирн так и остался сидеть в своей студии в Сохо, и хоть бы раз я его встретила где-нибудь на улице!
Седарис тогда начал свою назидательную речь о светлом выпускническом будущем с неожиданного совета.
– Свечи, – задумчиво сказал он. – Вот первое, что я хочу вам сказать. Ароматические свечи от известных французских брендов. Это то, на чем вы никогда не должны экономить.
Выпускники, потрясенные, замолчали.
– Если не покупать только самые дорогие французские свечи, тогда уж лучше вообще жить без свечей, вот что я вам скажу, – добавил Седарис.
Мы, конечно, тут же по-быстрому нашли контакты агентов Дэвида Седариса, собрали ему пакет свечей нарядных с запахом горящих торфяников и отправили в коробочке с благодарственной открыткой. Нас тогда было трое – я, Селин и Матильда. Золотой состав, можно сказать.
И мы мечтали, что вот когда-нибудь в бутик придет Дэвид Седарис!
Но шло время. Селин уехала назад в Париж и завела там собаку ностальгии по имени Бруклин. Новая директор по продажам всея Америки Франсуазочка уволила Матильду. Осталась одна Таня.
И вот приходит смешно одетый дяденька в очках в разноцветной маске, с ним две интеллигентные пожилые женщины, и они начинают выбирать восковые скульптурки. Особенно их заинтересовала скульптурка в виде отрубленной младенческой руки.
– Отрубленная розовая ручка! – обрадовался дяденька в очках. – Прелесть что такое! Возьму-ка я целых три!
– Это скульптура ручной работы, – отметила я. – Оригинал найден во время раскопок в Сирии. Называется «Благодать Господня». Благодарность боженьке за то, что он столько радости и счастья нам дал. И правда, сколько счастья за окном.
– Мне прежде всего нравится, что это выглядит как младенческая ручка, – признался мужик в очках. – А можно неприятный личный вопрос? Ваш акцент такой знакомый, но я не понимаю, откуда.
– Беларусь! – говорю я.
– О! Беларусь! Надо же!
– Похоже на русский, но не русский вообще, – уточнила я.
– Вообще не похоже на русский акцент, – сказал дяденька в очках. – Я потому и удивился.
– В Беларуси многие говорят на русском, так получилось. Но вообще-то мы на русском говорим с акцентом, как мне кажется. И мне это нравится.
Мужчина протянул мне кредитную карточку, чтобы расплатиться за младенческие ручки.
– Можно тоже неприятный личный вопрос? – спросила я. – Я вот смотрю на вашу карточку и на ваше лицо и думаю, все это такое знакомое, но я не понимаю откуда. Вы тот самый Дэвид Седарис, который известный писатель?
– Да, это я, – сказал Дэвид Седарис.
– Замечательно! – сказала я. – Спасибо вам за ту речь про ароматизированные французские свечи. Мы всем бутиком орали, когда прочитали.
– Я ваш фанат! – сказал Дэвид Седарис.
– Мы ваш фанат тоже! – сказала я. – Книга «Me Talk Pretty One Day» мне помогала ориентироваться в этом аду.
– Это вы мне прислали тогда пакет свечей, пахнущих роскошным тленом? – спросил Дэвид Седарис.
– Да, это были мы, собственноручно, – ответила я.
– Какие вы хорошие! – сказал Дэвид Седарис. – И книги читали! Надо же!
– Я тоже писатель, – сказала я. – Только пока что не такой известный, как вы. Но все впереди!
– А У ВАС ЕСТЬ АГЕНТ? – спросил Седарис.
Черт! Зачем он спросил? Может быть, он захочет порекомендовать меня своему агенту? Вот-вот меня напечатают в «Нью-Йоркере»! Вот он, кромешный момент сияющей будущности! Давай, проси контакты его агента. Хотя, черт, у тебя же есть контакты его агента. Вы с Матильдой разыскали их, чтобы передать Седарису свечи. Это тупик. Ничего у меня впереди нет! Темнота и роскошный тлен.
– Есть, – ответила я. – Прекрасный русскоязычный агент, живущий в Швеции.
– Это замечательно! – сказал Седарис. – С агентом точно все получится.
(Уже потом я поняла: про агента он спросил, чтобы понять, я настоящий писатель или так, балуюсь!)
– ВОЗЬМИТЕ НЕМЕДЛЕННО СВЕЧУ, – я протянула Седарису свечу с запахом копченого апельсина. – Это подарок от нас. Апельсинчик на костре подгорел, а потом немного подгнил!
– Отлично! – сказал Седарис.
Ну, не лоханулась, как тогда с Флоренс Уэлч, – и то хлеб.
«Надо было попросить его имейл! – расстроился мой приятель, кубинский писатель и профессор Хосе. – Ты вообще все запорола! Надо было взять его имейл и выслать ему свои рассказы! Ты потеряла возможность стать знаменитой!»
Ничего, Дэвид Седарис. Зато я напишу про тебя! Вот уже и написала.
Ну что ж, начался сезон Рождественского Апокалипсиса. Ковидные кейсы растут, губернатор Куомо снова закрыл рестораны (ведь можно есть на улице – тем более что как раз в день закрытия ресторанных внутренностей вдарила метель года с царь-сугробами), но свечи по-прежнему вне конкуренции – в бутик набиваются отважные толпы людей, и все радостно тревожатся: мы не заболеем?
В такой ситуации людей надобно выгнать на улицу и выстроить в очередь, они будут счастливы. Все думают, что, если постоять в очереди – не заболеешь. При этом никто даже не подозревает, что, если набиться толпой в маленькое пространство бутика – тут, пожалуй что, есть некоторый риск. И очередь, и набивание толпой для них – действия одного порядка: некое рождественское мельтешение в океане паники и тревоги.
Я уже давно поняла, что страх людей заболеть не связан со здравым смыслом. Он связан с выполняемыми директивами. Человеку кажется, что, если он будет выполнять правила – он не заболеет. Не будет выполнять – его накажут, и он заболеет.
– Какие у вас протоколы нюхания свечей? – испуганно спрашивают покупатели.
– Протоколы здравого смысла, – отвечаю я привычной заготовкой. – Просто не делайте того, что вам лично кажется небезопасным.
Покупатели зависают.
– А трогать можно?
– Если вам это кажется безопасным – трогайте, я не против.
Покупатели зависают окончательно.
– А нюхать? Маску снимать, когда нюхать?
– Ну, если вы чувствуете, что для вас это безопасно, – можете снять, чтобы понюхать.
Покупатели цепенеют и не могут пошевелиться.
Они не знают и не чувствуют, что для них безопасно. Им нужны правила, директивы, нотка тоталитаризма, мягкое прикосновение диктатуры. Давай, Татьяна, ты же беларус. Покажи им диктатуру, иначе они ничего не купят.
– Поднимаете колпачок, – показываю я на одной из свечей, которая стоит на моем рабочем столике, – подносите его вот так к носу. И нюхаете его внутренность! Вот так надо нюхать свечи!
Покупатели расслабляются. Потом организованной очередью подходят к свече, которая стоит на моем столике, и, приближаясь ко мне почти вплотную, нюхают колпачок моей свечи.
– Нет, не именно эту свечу! – пытаюсь я выщемить покупателей из своей безопасной зоны. – Я имела в виду, что любую вы можете понюхать так же, как я понюхала эту!
Но нет, уже очередь на соблюдение протокола.
Я думаю, что, если бы я им сказала: погружайте пальцы в свечу и потом кладите пальцы в рот, это наш протокол безопасности, – они бы все так и делали. На что только не пойдешь, чтобы не заразиться страшной болезнью.
Вся эта неловкая драма обычно заканчивается катастрофой – распахивается дверь и заходит Возмущенный Клиент с криком:
– МОИ СВЕЧИ НЕ ПАХНУТ!
– НИ С МЕСТА! – кричу я, вскидывая руки. – НИ ШАГУ ВПЕРЕД! СТОЙТЕ ГДЕ СТОИТЕ!
– Я ИХ ХОЧУ ВЕРНУТЬ!
– НЕ ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ КО МНЕ, У МЕНЯ НЕТ АНТИТЕЛ!
Но нет, Возмущенный Клиент приближается, неотвратимо гремя свечами в пакете.
– Что вы хотите мне этим сказать? Понюхайте их сами!
Да, да, вы еще аппарат ИВЛ мне сюда принесите и скажите: вставьте эту трубку в горло сами!
Ах да. Согласно последним исследованиям маркетологов, в 2020 году свечные компании стали получать в сотни раз больше жалоб на то, что свечи вдруг перестали пахнуть. Сайты с отзывами буквально ломятся от возмущения.
Особенно много отзывов появилось на второй волне коронавируса, после ноября.
– Вы уже проверили мои свечи «Архангел Гавриил», которые я вам выслала? – кричит на меня в телефон очередная старушка из Огайо, чья коллекция парфюмерии внезапно испортилась и выветрилась. – Вы убедились в том, что они все не пахнут и мне срочно нужно выслать новые?
– Ваши свечи карантинятся десять дней в углу на бэкстейдже! – отвечаю я.
– Это вы на что намекаете? Это вы что мне хотите сейчас сказать? Вы имеете в виду – что у меня – что у меня – да КАК ВЫ СМЕЕТЕ?!
Кто-нибудь знает, с какого момента ковид стал стыдной болезнью?
Через десять дней, когда старушка выздоровеет и к ней вернется обоняние, я просто вышлю ей ее свечи назад под видом новых. То-то радости будет!
Середина декабря. Рождество у нас всегда кошмар, но в этот раз – усугубленный тем, что в бутике находится ровно один человек (в лучшие времена на разгребание рождественских конюшен требовалось три человека; год назад мы все же в некоторые дни с щедрого разрешения Франсуазы работали вдвоем с Ферханчиком и еле справлялись под напором страждущих купить подарки).
Последнюю неделю моя работа выглядит так: одной рукой, упакованной в виниловую перчатку, я с хирургической точностью заворачиваю 50 посылок для легендарной черной журналистки, которая дарит наши свечи 50 своим легендарным друганам вроде Опры Уинфри; другой рукой я каждые 30 секунд нажимаю кнопку «отбой» на телефоне, потому что телефон звонит постоянно. Если я возьму трубку, находящиеся в бутике четыре активных покупателя (да, на нашей свежей ковидной табличке написано «МАКСИМУМ ТРИ», но они приходят парами, человек одинок, ему всегда нужен друг) ближайшие 30 минут будут слушать, как я объясняю кому-то, почему я не могу прямо сейчас попросить почту США ехать быстрее сквозь снежную равнину с вагончиком рождественских запахов.
– Знаете, мы решили добавить к нашему заказу еще пять свечей, – сообщает мне по телефону (я схватила трубку, как только увидела высветившееся имя) подруга Опры Уинфри. – И поменять там два адреса в тех, что вы уже упаковали.
Я уныло оглядываю гору из 40 посылок, которые я упаковала прошлой ночью. Покупатели врезаются в нее, как в коробочный Эмпайр-Стейт-Билдинг. У нее даже дизайн такой же. Я хочу положить наверх гирлянду, чтобы мой коробочный Эмпайр-Стейт тоже переливался, как настоящий, и привлекал бы носильщика Почты США, как заблудшего мотылька.
– Ох, – вдруг совершенно искренне говорю я. – Ну, я попробую. Это же мне надо разобрать гору посылок, чтобы найти те, где нужно сорвать этикетки и напечатать новые. Это я, может, только завтра успею.
– Ну вы уж поговорите со своими УПАКОВЩИКАМИ НА СКЛАДЕ, это все же их работа, – мрачно говорит подруга Опры.
– Да их нет, – вдруг снова искренне говорю я, потому что мне нечего терять уже. – Нет упаковщиков на складе. Никого нет. Это я одна их все делаю.
– Я думала, вы менеджер, – деликатно замечает подруга Опры.
– Я менеджер, – авторитетно говорю я.
Между нами повисает электрическая тишина, в которой порхают заблудившиеся мотыльки почтовых носильщиков и треск электрических гирлянд.
Находящиеся внутри покупатели смотрят на меня с уважением и ужасом.
– Хорошо, я вечером доделаю ваши посылки, – говорю я подруге Опры. – Только вечером, умоляю. Тут всем нужны свечи.
В магазин врывается пятый человек.
Осматривает мой посылочный Эмпайр-Стейт-Билдинг, обходит очередь из четырех, смотрит мне прямо в глаза (я продолжаю говорить по телефону с подругой Опры, которой внезапно понадобилась еще одна свеча), его маска шевелится.
Давай, давай, скажи это.
– Добрый день, – наконец-то раздается из-под маски. – Расскажите мне, пожалуйста, немного о том, что это за бренд, какова его история и почему я должен покупать на Рождество именно ваши свечи.
…
Прихожу на работу на час раньше, чтобы успеть допаковать посылки для подруги Опры.
Хорош, красив утренний снежный Сохо! Голуби клюют розовую блевотину на белоснежном снегу. Дрозды плещутся в талой лужице. Собака ездит шалым лицом по сугробу.
Тихо прокрадываюсь на бэкстейдж, не включая свет – если включу, вовнутрь будут ломиться покупатели, и важные друганы легендарной журналистки не получат подарки к Рождеству.
Раздается телефонный звонок. Звонят из Великобритании. Я снимаю трубку. Там женщина с британским акцентом.
– ДАЙТЕ ТЕЛЕФОН ПЧЕЛИНОЙ КОНСЕРВАТОРИИ СРОЧНО.
Я (в ужасе):
– Чего?
(Раздраженно):
– ПЧЕЛИНОЙ КОНСЕРВАТОРИИ!
Я (в панике):
– Какой… консерватории?
(В ярости):
– ПЧЕЛИНАЯ КОНСЕРВАТОРИЯ! ЭТО ВАШ СПОНСОР! ВЫ ТУПАЯ? СПОНСОРА СВОЕГО НЕ ЗНАЕТЕ?
Я (задумчиво):
– Природоохранное общество по защите дикой черной пчелы во Франции? Так это мы – их спонсор, а не они.
(В изнеможении):
– ТЕЛЕФОН МНЕ ИХ ДАЙТЕ, ДА.
Я:
– Простите, пожалуйста, но мы американский бутик. У нас нет прямых контактов с французскими организациями. Мне надо позвонить моим французским боссам и…
(Уже совсем в нетерпении):
– НОМЕР ДАЙ МНЕ. НОМЕР. ТЕЛЕФОН КОНСЕРВАТОРИИ.
Я:
– Послушайте, простите пожалуйста, но это американский бутик, а пчелы – во Франции, и мне нужно вначале…
(С ненавистью):
– I SEE. YOU ARE A REAL AMERICAN.
Кидает трубку.
Ну что ж. Когда-нибудь этот момент должен был настать. Меня посвятили в американцы!
Рождество закончилось. В целом оно мало чем отличалось от Страшного Суда, но я не буду вдаваться в подробности. Всем воздалось по их поступкам, Нью-Йорк таки не закрыли на карантин, снег растаял, а сегодня утром в Бушвике я видела, как скорая забирает на носилках прямо от универсама веселого черного мужика, жующего кусочек пиццы, – он полусидел на носилках, болтал ногами, улыбался, дожевывал пиццу и все пытался радушно сунуть кусочек санитарам (коробку он погрузил с собой на носилки).
Послерождественский покупатель хмур, мрачен, недоверчив. У него кризис идентификации объектов – все вдруг стало неузнаваемым, иным, чужеродным.
Рождество, укатив бледным хмельным конем за поворот, приносит эффект остранения – когда спадает блеск мишуры и тает нежная пена шампанского (а также открываются двери восприятия), вещи предстают перед нами такими, каковы они в действительности.
– Я купила у вас медную крышечку для свечи с шариком, – звонит покупательница. – И вы меня обманули! Продали не ту крышечку! Она выглядит совсем иначе! Я на нее смотреть не могу!
– Этого не может быть, – уверенно говорю я. – У нас все крышечки одинаковые. Как солдаты.
– А вот и нет! – триумфально говорит она. – На витрине у вас была одна! А живьем – другая!
– Какая же другая? – интересуюсь я.
– НЕ ТАКАЯ, – объявляет женщина.
Приходит с мужем, гордо разворачивает крышечку, несет ее, как вифлеемскую звезду, к дисплею.
– Вот смотрите! Вот крышечка, что вы мне продали! А вот та, что у вас на витрине! Видите – она – она – …
– Она такая же, – тихо, но уверенно говорит ее муж.
– В смысле? – тушуется женщина. – Это как?
Берет две крышечки, кладет их на столик. Смотрит на них. В крышечках отражаются наши шесть пар глаз.
– Они идентичные, – говорю я.
– Идентичные, – кивает ее муж.
– Вы хотите сказать, что я сошла с ума?
– Нет-нет, – хором говорим мы с ее мужем.
– Вы подменили крышечку, – находится женщина. – Вы подложили на витрину специально ту, что вы тогда продали мне.
– Нет, – говорю я. – У нас только один дизайн крышечки. Этого не может быть.
– Я выведу вас на чистую воду, – говорит женщина. – У меня на айфоне есть фото крышечки! Когда я ее покупала, я ее вначале тут у вас СФОТОГРАФИРОВАЛА. Сейчас я ее найду!
– Дорогая, – говорит муж. – Может быть, мы просто уйдем отсюда, и все?
– Нет, – толкает его локтем женщина, – я найду это фото. Я знаю, вы все считаете, что я сошла с ума.
– Ничего такого мы не считаем, – говорим мы хором.
Проходит пять минут, женщина продолжает искать фото.
– Вот! – мстительно кричит она. – Нашла! Идите сюда! Смотрите на фото! Вот крышечка!
– Дорогая, – скорбно говорит муж.
– Я не понимаю, – говорит женщина. – Это что, точно такая же крышечка на фото? Она такая же?
– Это такая же крышечка, – говорю я. – Вы ее сфотографировали. И вы ее купили.
Женщина чуть не плачет.
– То есть я сошла с ума, если я помню другую крышечку, да? Я сошла с ума?
Муж обнимает ее за плечи.
– У меня тоже такое бывает, – говорю я. – Вещи часто совсем не такие в жизни, какими кажутся на прилавке. Это нормально.
– Да, да, это нормально, вы думаете, что я вообще поехала кукухой, – говорит женщина.
Муж как-то ее успокаивает, уводит.
Спустя полчаса в бутик приходит уже другая, беременная женщина с мужем.
– Хочу поменять свечу, – говорит она. – Муж подарил на Рождество. Омерзительный цветочный запах! Свеча «Средиземноморье», фу. Я ее ненавижу.
– Так в ней нет цветов, – испуганно говорю я. – То есть ладно, какая разница. Конечно, выберем вам новую, а эту выкинем к чертям!
Женщина и муж долго и придирчиво выбирают новую свечу. Перенюхав всю коллекцию из сорока свечей, женщина наконец-то выбирает ту, которая нравится ей больше всего.
Стоит ли говорить, что это свеча «Средиземноморье»?
Но это еще не все.
– Вы выслали инстаграм-инфлюенсерке битое ароматическое яйцо? – возмущается наш новый пиарщик, который в подметки не годится уволенной Матильде.
Я подтверждаю: выслали.
– Как вы могли? Она открыла ароматическое яйцо, а оно битое! Осколки нахер кругом рассыпаны! А вдруг бы она порезалась?! Вы в своем уме! Срочно шлите ей новое!
Ближе к вечеру прибывает курьер для смены яиц, в руках у него коробка.
Я сую курьеру коробку с новым ароматическим яйцом за четыреста долларов. Это яйцо ручной работы из нежнейшего фарфора. Курьер уезжает в ночь на розовом мопеде.
Потом я открываю коробку, в которой рассчитываю найти фарфоровые осколки вперемешку с кровью инстаграм-инфлюенсерки.
Там лежит совершенно новое, красивое, идеальное, округлое, как смерть, фарфоровое яйцо.
– Битое, – уверенно говорит мне новый пиарщик. – Она сказала, что там все было битое. Осколки. Хотите сказать, что она обманывает? С чего бы ей обманывать. Говорит битое, мы шлем ей небитое. Оно было битое. Битое.
Хорошо. Хорошо. Оно было битое.
Просто случилось рождественское чудо.
А можно теперь все остальное, что у нас в этом году оказалось битое и осколки нахер кругом рассыпались, тоже станет новым чистым круглым яичком только-только из печи? Мы же теперь знаем, что это возможно.
Не понимаю, как я пережила новогодние праздники. 31 декабря я закрыла бутик и уехала на 5 дней на край света, в город-институт Монток на северной оконечности Длинного Острова – если кто не знает, в восьмидесятых там прямо в лесу на старой военной базе проводились паранормальные эксперименты; на основе истории Проекта «Монток» потом сняли сериал Stranger Things. Никаких покупателей, никаких людей, лишь радары и маяки, лишь олени, бредущие вдоль океанического шоссе стройным рядком на границе тонкого мира.
Приехав в Бушвик, первым делом я выяснила, что:
а) в Бушвике появился маньяк, который нападает на женщин;
б) в Риго-Парке (это не Бушвик, но тем не менее) появились белки, которые нападают на людей.
– Мне перестали платить анемплоечку! – жалуется Ферхан. – Платили такие хорошие деньги! Шестьсот долларов в неделю! Я и работу не искал, зачем мне. А теперь вот перестали – и что мне делать?
– Ну так поищи работу, – говорю я. – Ты мне постоянно даешь советы, наконец-то я тебе дам. Работу поищи! Классная штука! Работа!
– Ну нет, – говорит Ферхан, – работы нигде нет. Нигде не нужны новые люди. Нафиг ее искать.
Через полчаса он звонит и кричит:
– Я испек тебе пирожки! Я стою под твоим подъездом внизу с пирожками! Спустись и забери пирожки!
Ага, конечно. Я съем пирожок с мышьяком, и Ферхан снова устроится на работу в наш бутик.
Тем не менее после обеда Ферхан с пирожками как-то добирается прямо до бутика. У него в руках – коробочка с какими-то гремучими тревожными сухарями.
– Только я добавил в них слишком много пекарского порошка, – уточняет он. – Поэтому ты их не сможешь кусать. Впрочем, и жевать ты их тоже не сможешь, потому что с миндальной мукой что-то пошло не так. Но если у тебя есть чай, ты их сможешь размачивать в чае.
Он протягивает мне шкатулку, полную валко грохочущих булыжников.
– Размачивать в чае, – повторяет он. – Считай, что это бискотти.
Я беру шкатулку с булыжниками и тащу ее на бэкстейдж.
Я буду бить ими Бушвикского маньяка, Ферхан, если вдруг что.
Настало чудесное время – обмен рождественских подарков! Это любимая постпраздничная забава в наших краях.
Покупатели ведут себя как в психоделическом казино: вот кто-то вернул свечу «Архангел Гавриил», потому что она слишком ванильная и от нее тошнит, и выбрал взамен свечу «Команданте Че», потому что она лучшая свеча в мире. Я еще не успела положить на место «Архангела Гавриила», от которого тошнит, как кто-то вернул свечу «Средиземноморье», которая слишком приторная, и выбрал себе «Архангела Гавриила», потому что это запах счастья и любви. Не пришлось далеко лезть – вот ваш божий ангел, держите! Тут же кто-то возвращает свечу «Команданте Че», потому что она «слишком интенсивная», – и долго придирчиво ищет, на что бы ее поменять. Я осторожно поглаживаю под прилавком только что полученное «Средиземноморье» – я знаю, что ты выберешь именно ее.
Таким образом, около семи покупателей поменялись друг с другом свечами по цепочке. Не знаю, хорошо ли это в свете нового британского штамма, но мы в любом случае все обречены.
Потом случился сбой.
Белый мужчина в пальто из фальшивого леопарда:
– Я получил от своего бойфренда эту чудовищную скульптуру!
Я:
– Батенька, да это «Почему я родилась рабыней» Жана-Батиста Карпо! Ее недавно приобрел в коллекцию Метрополитен-музей, она там стоит рядом с «Гражданами Кале!»
Мужчина (экспрессивно):
– Я ее ненавижу!
Я:
– Но это же потрясающая скульптура! Когда Карпо заказали фонтан с четырьмя сторонами света, он решил, что стороны света будут репрезентировать женские скульптуры – ему позировала африканская женщина, а был год, когда во французских колониях запретили рабство, и он решил создать скульптуру, подчеркивающую ужасы рабовладения…
Мужчина:
– Да, да, мне мой бойфренд уже прочитал эту лекцию по искусству! Заберите ее!
(Ставит передо мной ящик со скульптурой.)
Я:…
Мужчина:
– ДЕЛО В ТОМ ЧТО ОНА НА МЕНЯ СМОТРИТ. С ПРЕЗРЕНИЕМ.
Я:
– Ох.
Мужчина:
– Я не могу находиться с ней в одной комнате. Она на меня смотрит как на сраного угнетателя. Просто буквально испепеляет меня взглядом.
Я (в восторге):
– Волшебная сила искусства.
Мужчина:
– Я чувствую вину белого человека, когда она на меня так смотрит.
Я:
– Очень сильная скульптура, да. А ведь сто пятьдесят лет прошло!
Мужчина:
– Я хочу поменять ее на ароматические свечи и забыть о ней навсегда.
Вот если бы все исторические травмы поменять на ароматические свечи и забыть о них навсегда, то-то бы мы все хорошо зажили.
Ну что ж, нам наконец-то разрешили распродавать новогодние свечи с 30-процентной скидкой.
Новогодние свечи – всем свечам свечи! По сути, это обычные наши свечи: «Архангел Гавриил», «Марокканская мята», «Команданте Че», «Пылающий куст» и прочее, – только они в нарядных золотых стаканчиках.
Покупатели давно мучали меня вопросами, когда же заветные, чудесные свечи в нарядных стаканчиках, небрежно умазанных сусальным золотом, будут на распродаже – и вот, вуаля! Этот час настал.
Раньше люди отстегивали по сто девяносто долларов за свечу сусального золота. Некоторые сетовали, что это слишком дорого.
– Так вот же она у нас есть за сто пятьдесят, только без сусального золота, в обычном стаканчике! – тут же шла навстречу я.
– Нет, мы хотим за сто пятьдесят, но с сусальным золотом!
Теперь все изменилось. Чертово сусальное золото упало в цене, свечи стоят дешевле, чем обычные. Никому не нужно дешевое золото. Это как дешевые бриллианты – бессмысленная, поганая нефть, грязь земли и тлен.
– Почему эта свеча у вас на скидке? – спрашивает мрачный мужик, переворачивая свечу и всматриваясь в донышко в поисках дефектов (от свечи отваливается антикварная крышка арт-деко за двести пятьдесят долларов и, как гигантская монета, укатывается под зеркальный столик). – Что с ней не так?
Свечи, за которые люди были готовы выплачивать любые деньги, стали изгоями.
– Вот! – говорю я. – Смотрите! У нас скидка тридцать процентов на все золотые свечи!
– Ну нет, – отвечают мне, – они небось с НОВОГОДНИМ ЗАПАХОМ.
– Я хочу заказать подарок на Новый год, – говорит мне в телефон один риелтор-неудачник, – запоздалый. Для важного клиента. Свечу «Марокканская мята». С открыткой. Счастливого 2021-го, такое. Вы можете это сделать?
– Запросто!
(С надеждой):
– А скидки у вас есть?!
– Вы не поверите, но да! Именно на новогодние свечи скидка 30 процентов!
– Но у вас нет «Марокканской мяты» со скидкой?
– Есть! Тридцать процентов!
– Но она новогодняя! А сколько обычная стоит?
– Обычная дороже на сорок долларов. Так берите новогоднюю! Это новогодний подарок ведь.
– Нет, я не хочу новогоднюю… В смысле, Новый год прошел – как это я буду дарить свечу, которая новогодняя…
– Но вы же сами сказали…
– Нет, я хочу ОБЫЧНУЮ свечу «Марокканская мята». С открыткой: «Счастливого Нового года».
– Хорошо! Но НОВОГОДНЯЯ свеча «Марокканская мята» пахнет точно так же! К тому же она такого же дизайна, как открытка. Будут отлично смотреться!
– А в чем разница?
– Она дешевле и выглядит празднично.
– НО ОНА НОВОГОДНЯЯ?
– Да!
– Я не хочу новогоднюю. Я хочу обычную.
Ладно, ладно, сделаем обычную.
– А вы можете ее упаковать по-новогоднему? То есть у вас есть новогодняя коробочка или, там, ленточки?
– Есть! Как я говорила, у нас есть новогодняя свеча в новогодней коробочке. И она стоит дешевле, потому что СО СКИДКОЙ. И пахнет так же. В ней все так же, только она новогодняя.
– СКОЛЬКО РАЗ ПОВТОРЯТЬ Я НЕ ХОЧУ НОВОГОДНЮЮ, Я ХОЧУ ОБЫЧНУЮ, ПРОСТО УПАКУЙТЕ ЕЕ В НОВОГОДНЕМ СТИЛЕ.
Всё, всё.
А нет, не всё.
– Скажите, а скидки у вас какие-нибудь есть, если я попрошу упаковать обычную как новогоднюю?
Ох.
Девочка долго выбирает себе золотую сусальную свечу, но морщится от тоски.
– У них слишком рождественские запахи, – объявляет она.
– Клянусь, это неправда, – говорю я. – Это вовсе не рождественские запахи. Мы просто сделали наши классические, самые популярные запахи в красивом золотом дизайне.
– Мне не нравятся, – говорит девочка.
Со временем она выбирает себе свечку. Обычную «Марокканскую мяту».
– Скажите, а у вас нет распродажи?
– ЕСТЬ! «Марокканскую мяту» вы можете купить дешевле – только в золотом стаканчике. Сусальное золото.
– Я же уже сказала, мне не нравятся рождественские запахи!
– Но запах тот же.
– ТОГДА МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ЗОЛОТО. ОНО ВЫГЛЯДИТ КАК РОЖДЕСТВО.
Ненависть к Рождеству после Рождества – это пост-травматическое стрессовое расстройство, Татьяна. Относись к этому спокойно. Верни сусальным свечам цену 190, пусть они поедут в золотые дворцы, серебряные палаты, в мир богатства и роскоши, а не в печальную Валгаллу отвергнутого Рождества.
Приближается день Святого Валентина, город засыпало снегом. День Святого Валентина – праздник тревожный; недавно, например, одну женщину, которая живет на Статен-Айленде, жутко зашеймили соседи за то, что у нее на доме до сих пор, неслыханное дело, новогодние огоньки.
«Уберите уже свои новогодние огоньки, женщина, – скоро день Святого Валентина» – написали ей соседи в анонимном письме. Женщина в ответ публично выступила в инстаграме с душераздирающей историей: оказалось, в январе она потеряла нескольких пожилых членов своей семьи, они умерли от ковида. В том числе умер и ее любимый папа, который обожал украшать дом рождественскими огоньками. Поэтому она не может сейчас убрать эти огоньки. «Наверное, я не готова еще», – извинилась женщина. Теперь все ее соседи собираются повесить на свои дома огоньки ко дню Валентина в знак памяти об ее отце; очень трогательно. Я тоже не убираю елку, и это тоже, наверное, моя память обо всех, кто умер в 2020-м.
С утра мне написал Ферхан:
«Таня, Таня, у моего бывшего работодателя на сайте распродажа модной косметики! Там всё за 5 баксов! Боже мой! Вот тебе тайный код, введи его! Всё за 5 баксов, невероятно! Там такие масла для лица! Такие масочки для бороды! Такие гели для волос!»
Я (вежливо):
«Спасибо, Ферхан. Очень интересно. Обязательно посмотрю».
Вечером Ферхан снова пишет:
«Таня, ты посмотрела распродажу? Срочно посмотри! Уникальный шанс!»
Я (вежливо):
«Спасибо! Я занята, но я гляну обязательно!»
Ферхан:
«Ты уже заказываешь? Мне надо, чтобы ты заказала мне маслице для кожи лица и ночную маску для головы. Там бесплатная пересылка, если заказ от 100 долларов. А если меньше 100 долларов – то надо платить 20 баксов за пересылку».
Я:
«Хорошо, я с тобой обязательно свяжусь, если решу что-то заказать».
Ночью Ферхан снова пишет:
«Таня, там уже почти все распродано! СРОЧНО ЗАКАЖИ МНЕ МАСЛИЦЕ ДЛЯ ЛИЦА, ТЫ ЧТО, ЕЩЕ НЕ ЗАКАЗАЛА?»
Я (терпеливо):
«Ферхан. Я очень занята. Я посмотрю завтра. И если что, с радостью возьму тебе твое сраное маслице, чтобы мы разделили с тобой 20 долларов пересылки».
Ферхан:
«НЕТ, ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! НЕ НАДО ДЕЛИТЬ! ТЫ ДОЛЖНА ЗАКАЗАТЬ НА 100 ДОЛЛАРОВ, И ПЕРЕСЫЛКА БУДЕТ БЕСПЛАТНО! И МАСЛИЦЕ МНЕ ТОЖЕ ТОГДА ПРИДЕТ БЕСПЛАТНО».
Я (молчу).
Ферхан:
«Таня, не молчи. Там уже почти распродан крем для скальпа, а он мне тоже нужен. Ты уже заказала на 100 долларов?»
Господи, когда это всё закончится.
В бутике всё по-прежнему, вчера позвонила женщина и сказала:
– Я купила у вас духи «Морбидо» и пользовалась ими две недели, они были замечательными. А вчера я понюхала их, и мне кажется, что «Морбидо» протухло. Оно пахнет не так, как должно. Вообще другой запах. Я поражена. Я заплатила такие огромные деньги за «Морбидо», а оно протухло. Я хочу поменять «Морбидо» на, нет, не перебивайте, не перебивайте, не перебивайте меня, на другой запах, на другой, на другие духи! И НЕТ, У МЕНЯ НЕТ СИМПТОМОВ КОВИДА, ПРОСТО ВАШИ ДУХИ ПРОТУХЛИ.
Нет, у меня нет симптомов ковида, просто ваш воздух стал слишком плотным для дыхания, словно камень, словно сыра земля.
Нет, у меня нет симптомов ковида, просто ваша гравитация стала такой невыносимой, что хочется лежать, все время хочется лежать.
Нет, у меня нет симптомов ковида, просто я хочу поменять это тело на новое и этот мир тоже поменять на мир получше, потому что этот мир протух.
Десятые числа февраля.
Звонок из Великобритании:
– Здравствуйте, я хочу подарить свечку на день рождения одному человеку, который живет в Нью-Йорке. Я могу заплатить по телефону, а вы пришлете свечку в Нью-Йорк?
– Да, конечно! Вы какую свечку хотите подарить?
– А как выбрать самую лучшую? Какие у вас есть самые популярные ароматы?.. Мята? Не уверен… Средиземноморское лето с инжировыми деревьями? Да, давайте инжировые деревья, невозможно не любить инжир.
Останавливаемся на средиземноморском инжире, ввожу номер карты, выбиваю чек.
– Отлично, все получилось!
– Можно сделать так, чтобы свечка пришла ровно в день рождения, 18 февраля?
– Конечно!
– А вы могли бы выбрать красивую открытку, не брендовую, а такую… про день рождения, и подписать?
– Выбрать? (Задумываюсь; у нас есть только брендовые открытки.) Ну, наверное. Подписать смогу, конечно же, мы всегда вручную все красиво подписываем. Что написать на открытке? Я записываю.
– Дорогая Йоко, с днем рождения. Пожалуйста, пусть у тебя все будет хорошо. Очень надеюсь тебя увидеть в этом году. Джулиан.
Да, конечно же, я выберу самую красивую открытку, Джулиан. И мы все, честно говоря, очень надеемся еще увидеть Йоко в этом году.
Перед днем святого Валентина все заходят в бутик немного подвыпившие – это потому, что со вчерашнего дня Куомо снова разрешил питание внутри ресторанов, рассудив, что на ковидную статистику это таки и правда не влияло.
Подвыпивший посетитель либо чрезмерно сосредоточен (подышав мимозами в купол свечи «Инжир», он тихо переползает к свече «Марсель», пока соседствующий с ним подвыпивший посетитель удивленно нюхает свечу «Инжир и перегар»), либо ему в голову приходят прекрасные идеи: например, хватать свечи прямо с колпачками и постаментами и переносить их к окну – осторожно и методично, как кошка переносит котят. Я так удивляюсь, что даже не успеваю его остановить.
– Что вы делаете? – не выдерживаю я, когда замечаю, что посетитель перенес уже шесть свечей с полки на оконную витрину и расставил их там. – Обычно тут я решаю, где каким свечам лучше стоять. Я тут работаю.
Посетитель смотрит на меня озадаченно:
– Вообще-то я просто ОТСТАВЛЯЮ В СТОРОНУ ТЕ, КОТОРЫЕ МНЕ ПОНРАВИЛИСЬ.
Я (в ужасе):
– Зачем?
Посетитель (раздраженно):
– Чтобы из них ВЫБРАТЬ!
Я (подхожу к инсталляции и начинаю ее разбирать):
– Будет намного лучше, если вы просто скажете мне, какие вам понравились!
Посетитель (брезгливо):
– Вы разве запомните?
Я (миролюбиво):
– Конечно. Я здесь работаю.
Посетитель (передразнивает):
– Конеееечно! Какая самоуверенность. А если мне понравятся десять?
Я:
– Для меня запомнить десять свечей проще и быстрее, чем ПЕРЕНЕСТИ десять свечей под колпачками на мраморных постаментах через весь бутик обратно от окна на прилавок.
Посетитель:
– А вот мне проще их перенести.
Я:
– Мне очень жаль, но память в этом пространстве имеет привилегии над физическим трудом.
Посетитель (мрачно несет свечи обратно):
– И какая из них где стояла?! Я не помню!
Да, отделенная от сознания память, перенесенная на объект, всегда лжет, подводит, запутывая сама себя.
Суровая, задумчивая леди с французским бульдогом на поводке долго ковыряется в свечах, не желая идти на контакт. Бульдог натягивает поводок, останавливается в высшей точке натяжения и смотрит на меня луноликим, сахарным взглядом, не мигая. Его глаза похожи на чайные блюдца, в них отражается бутик, я, мои разбившиеся надежды на путешествия в 2021-м году, нехватка вакцин в штате Нью-Йорк, три варианта обложки моего романа про смерть и унылый аномально холодный нью-йоркский февраль.
Хозяйка бульдога продолжает нюхать свечи. Бульдог, не мигая, продолжает сверлить меня взглядом. Я не могу отвести взгляд тоже. Бульдог чем-то похож на круглую снежную сову, фотографии которой из Центрального парка я недавно видела в New York Post. В какой-то момент я понимаю, что мы с ним – фактически, одно целое, потерянные души в этом странном ледяном мире консюмеризма и тьмы.
Хозяйка бульдога (вдруг замечает, что мы уже пять минут молча смотрим друг на друга):
– А. Ну да, я забыла сказать. Он смотрит.
Я (очнувшись):
– Что?
Хозяйка:
– Он СМОТРИТ. Я забыла предупредить, он сверлит людей взглядом.
(Это звучит как «Он видит мертвых людей», немного осуждающе.)
Я:
– Я могу поздороваться с ним?
Хозяйка (брезгливо):
– Да, он этого и ждет.
Сажусь на корточки перед французским бульдогом, мы обнимаемся, бульдог счастлив, я тоже, нас обоих немного отпускает.
Как свечной антрополог я недавно обнаружила удивительный маркетинговый инструмент. Он называется «этого нет». Оказывается, человек всегда хочет то, чего нет. То есть у меня были некоторые подозрения о том, что это правда, но умозрительные. Теперь все подтвердилось. Скажи любому человеку, что чего-то, что раньше было, теперь нет, – он будет так надсадно этого хотеть, как будто у него отняли сердце, любовь, дружбу, все надежды и коньки в придачу.
У нас были чудесные свечи «Алебастр» со сверхтяжелой крышечкой, вручную выточенные бретонскими гномиками-каменотесами из чистого куска горного алебастра. Стоили свечи «Алебастр» за счет использования кабального труда гномиков что-то около трехсот долларов. У свечей «Алебастр» только три запаха, и они втроем возвышались, белые и гордые, на маленьких постаментах на самом видном месте бутика.
Покупатели относились к алебастровым свечам с надменной брезгливостью:
– А это что? Алебастр? Угу. А что в них особенного? А, угу. И сколько они стоят? Триста? Ну нет. Нет, это много. А у вас есть такая же, но не алебастр?
Даже когда кто-то приходил и требовал самую эксклюзивную и дорогую свечу, «Алебастр» превращался в аутсайдера.
– Вот очень редкая свеча! Гномики собственноручно вытачивали ее маленькими молоточками! Посмотрите на каменные прожилочки! Каждая свеча – арт-объект!
– Нуууу, она нормаааальная, но может, у вас есть такая же, но как бы другого дизайна?
Даже под видом эксклюзива «Алебастр» не желал продаваться. Всякий раз, когда покупатель хватал свечу «Алебастр» (порой переворачивая ее так, чтобы крышечка с громом небесным обрушивалась на пол), я внутренне сжималась, ожидая этого унизительного диалога:
– А это что?
– Это «Алебастр».
– А сколько она стоит?
– Триста.
– А у вас есть такая же, но чтобы не триста?
Но потом «Алебастр» запросили какие-то корпоративные клиенты из Голливуда, я отгрузила им все, что было, а новых «Алебастров» никто не произвел, потому что французские гномики заболели ковидом и зачахли. Убирать алебастровые свечи с витрин я не спешила, потому что внезапно обнаружила, что они служат высокой антропологической цели изучения воздействия отсутствия на спектр желаний и стремлений человеческого существа.
– А это что? – спрашивает посетитель, рассматривая свечу.
Я махаю рукой:
– Забейте! Этого все равно НЕТ!
– НЕТ? – заинтересованно спрашивает посетитель. Его пальцы скользят по перламутровой поверхности свечи. Он смотрит сквозь алебастровое окошко на мерцающий за окном снежный свет. Ее нет – но вот же она, шероховатая, сияющая, она есть.
– Нет, – повторяю я. – Нет на складе, нет в продаже. Да ладно, все равно она стоила триста баксов.
– Триста баксов за такую красоту? Я бы и больше заплатил. Видно же, что это ручная работа. Эксклюзив. А вы не можете продать свечу с витрины?
Да у нее вся крышечка в царапинах, какое продать, ее до тебя уже десять раз уронили на пол.
– Нет, я не могу продать, извините.
– Почему? – посетитель ловко переворачивает свечу.
– Не надо! – поздно, крышечка с грохотом падает на пол. – Вот почему. Она слишком часто падала.
Посетитель темнеет лицом. У него отняли шанс.
За пару недель присутствия «Алебастра» на витрине он стал самой популярной свечой бренда. Главное, помнить формулу – как только кто-то берет эту свечу в руки, я говорю:
– Простите, но ЭТОГО НЕТ. Сейчас этой свечи нет в продаже.
Люди трепещут, переживают, ищут способ победить небытие, какую-нибудь чудесную лазейку в обратимость отсутствия.
– …Точно нет? А вы не можете еще посмотреть где-нибудь в ящиках, вдруг одна завалялась?
– …А когда она появится? А вы можете мне позвонить, когда она появится? А вы можете мне отложить сразу пять штук?
– …Почему вы не можете продать свечу с прилавка? Мне плевать на выщербинки, это же арт-объект! Я заплачу больше, хотите? Хотите, я дам четыреста за нее?
– …Срочно позвоните в Париж своему менеджеру и скажите, что Я ХОЧУ ЗАКАЗАТЬ, ЧТОБЫ МНЕ ЛИЧНО СДЕЛАЛИ ТАКУЮ СВЕЧУ ЭКСКЛЮЗИВНО.
Я стала собирать контакты людей, которым нужен «Алебастр», чтобы составить список ожидания. Сейчас в нем 50 человек. Все эти люди звонят мне раз в несколько дней и спрашивают, не накаменотесили ли выздоровевшие гномики еще алебастру. Когда я, извиняясь, говорю, что пока что ничего нет, люди грозятся написать жалобу в Париж, жалобу в Гугл, жалобу в Комитет Защиты Потребителя и жалобу Моему Менеджеру, что я Дурю Им Голову. Еще они требуют телефон фабрики в Провансе, начальника гномиков, самих гномиков лично, чтобы им можно было позвонить и поскандалить, что алебастровые свечи не производятся так быстро, как нужно.
Здесь должна быть цитата из белорусского философа Валентина Акудовича, прославившегося философской концепцией «Меня нет» и книгой «Код отсутствия», но, кажется, в этом тексте и так слишком много философии.
Директор по продажам всея Америки Франсуазочка вернулась из очередной поездки на Мальдивы и на сэкономленные на бутике деньги решила снять себе офис (в предыдущей жизни в бутике работало два-четыре человека – это менеджер, продавцы и человек, который делает уборку; последний год всеми этими людьми работаю я). Офис как символ неограниченной власти развязал Франсуазочке руки, и она решила, что я мало работаю физически.
Поэтому она придумала для меня задание: убрать с витрин гигантское количество наклеек. Наклейки нам предоставила какая-то говнокомпания, сработавшаяся с производителями суперклея, – они въелись в стекло намертво. Я своими глазами видела, как накуренные хипстеры и тревожные бездомные пытались их отковырять – не получилось!
– Было бы круто нанять рабочих, чтобы они это сделали! – сообщила я.
– Таня, тут работы на полчаса, – взвилась Франсуазочка. – Не беси меня! И посмей только попросить деньги за дополнительное время – я тебе все равно их НЕ ДАМ!
Весь рабочий день я, как Том Сойер, висела на витрине и скребла золотые, как мое отчаяние, и мелкие, как смерть, наклейки пластиковым скребком с пластиковыми лезвиями. Дробненький золотой дождик сыпался мне под ноги.
Соседей по улице Елизаветинской это несказанно радовало. Не каждый день видишь менеджера лакшери-бутика, безуспешно скребущего гигантские стеклянные витрины морозным мартовским утром!
– Ой, вы сами скребете окно! – хохотали они. – Ну, удачи!
Кто-то принес мне спирт и участливо предложил отмочить наклейки в спирте, иначе придется тереть окно до утра.
– Вы переезжаете? – спросила итальянская бабушка из дома, где вырос Мартин Скорсезе.
– Золотые витрины мне нравились, – грустно сказала другая итальянская бабушка, приковывающая свой велосипед чугунной цепью к нашему пожарному гидранту. – То, что вы их зачем-то убираете, делает мое ощущение улицы безрадостным.
Соседний бутик, охая и переживая, притащил нарядную, свадебную канистру ацетона. Ацетон не особо помог, но зато у меня распухли руки и держать скребок стало удобнее, он уже не выпадал из костяных пальцев.
– Ну, окна чистые уже? – мрачно написала Франсуазочка через час. – Я могу прийти проверить?
Я попробовала ответить распухшими руками, но ничего не получилось, на экране только появились беспомощные ацетоновые разводы. Я ощутила себя немножко Золушкой – по правилам, мне еще полагалось перебрать полтонны свечей и отделить, например, марокканские чаи от кожаного табака.
Через четыре часа работы я почувствовала, что мне это даже нравится – оказывается, монотонный и изматывающий физический труд – что-то вроде дзена; мозг переходит в режим автономной работы, и можно в кои-то веки подумать о своем предназначении.
Меня отвлекла старушка в мехах, проползающая под моей стремянкой с деловитым отчаянием.
– А где продавец? – спрашивает старушка, беспомощно озираясь.
– А я продавец! – радостно отвечаю я, откладывая скребок.
– А я думала, вы тут УБИРАЕТЕ, – деликатно сообщает старушка.
– Да, я убираю! – радостно киваю я.
– Но мне надо купить палочковые свечи в канделябры, – разочарованно говорит старушка. – Я ехала с Верхнего Ист-Сайда. Мои канделябры опустели.
– Не проблема! Сейчас я вам помогу! Наполним ваши канделябры!
Прячу скребок, убираю стремянку, бегу на бэкстейдж, снимаю пальто, мою руки, возвращаюсь к старушке. Может быть, надо было причесаться. Я не знаю.
Старушка смотрит на меня с брезгливостью и печалью. Она хотела лакшери-экспириенс, а теперь ей будет продавать свечи неразумная девица-штукатур. Она еще немножечко озирается с надеждой, чтобы увидеть настоящего продавца или хотя бы менеджера – что-то такое французское, нежное, эфемерное и душистое, похожее на цветы или кокосовый йогурт.
– Я тут раскопала остатки свечей Рояль замечательных цветов, – улыбаюсь я. – Они почти распроданы, но это делает их еще желаннее! Анисово-зеленые! Оливково-бурые! И кирпично-морковные, нежнейший весенний цвет!
Старушка с грустью берет в руки кирпично-морковную и скребет ее ногтем.
Нет, ничто не сделает эти свечи сегодня для нее еще желаннее.